Собака сидела у остановки седьмые сутки, и рейсовый автобус уже не гудел на неё, а притормаживал и обходил по широкой дуге, как обходят чужое горе.
Шофёр Витька Рябов, мужик здоровый, с кулаками как гири, каждое утро ставил свой ПАЗик в двух шагах от лавки, открывал дверь и спрашивал в пустоту:
– Ну что, рыжая, не пришёл?
Собака не отвечала. Она лежала на холодном бетоне, уложив узкую морду на передние лапы, и смотрела на дорогу. Не на Витьку, не на пассажиров, не на миску с гречкой, которую кто-то поставил рядом. Она смотрела на поворот, откуда выползает автобус и откуда должен выйти один-единственный человек.
– Ты хоть поешь, – бубнил Витька. – Слышь? Сдохнешь же.
Дымка (так её звали, хотя шерсть у неё была скорее цвета ржавого железа, с дымчатым подпалом на груди) поднимала глаза и глядела на него секунду. В этом взгляде было столько терпения, что Витька крякал, захлопывал дверь и ехал дальше, злой на весь белый свет.
Остановку в Сосновке называли «У кривого», по повороту. Стояла она на самом краю посёлка, где асфальт, устав тянуться от райцентра, делал последний вираж и упирался в первые избы. Бетонный козырёк, лавка из трёх досок, урна, облезлая, как старая кастрюля. Больше ничего.
О собаке знали все.
– Ночью-то под лавкой спала, – вздыхала Зинаида, кутаясь в шаль. – Я в окно видела. Скрутится калачиком и дрожит. А утром опять на своё место.
– Верная, – уважительно сказал дед Матвей. – Нынче таких не делают.
– Дура она, – буркнул Витька, высунувшись из кабины. – Умная была бы, давно бы в тёплое пошла.
– А ты б пошёл?
Витька промолчал. Видно, спросить такое можно было только у него.
Чья она, эта рыжая
Что собака Тимофея Савельича, в посёлке знали все. Тимофей Савельич, бывший лесник, жил на отшибе, у самой опушки, в доме, который сам же и ставил полвека назад. Овдовел с девяносто восьмого года.
Характера Тимофей Савельич был сурового, разговаривал мало, но если уж говорил, то слова падали, как колотые дрова: коротко и по делу.
Дымку он взял щенком у браконьера, которого сам же когда-то и прищучил. Браконьер сунул ему корзину с визжащим комком: «На, лесничий, воспитывай, у меня жена выгоняет». Так и воспитывал. Без малого одиннадцать лет они ходили по лесу вдвоём, и в посёлке считали: если видишь Савельича, значит, где-то рядом рыжий хвост мелькает.
На прошлой неделе он собрался в райцентр. Клавдия Петровна, соседка, видела с огорода: вышел с узелком, в чистой рубахе, в той самой кепке, которую берёг для церкви и для больницы. Дымка бежала рядом, не отставая ни на шаг.
– Далёко ли, Савельич? – крикнула Клава через плетень.
– К зубному, – отозвался он. – Мосты ставить буду.
– А пса-то куда?
– Сама дойдёт до остановки, а дальше ей нельзя. В автобус не пустят.
На остановке он присел перед собакой на корточки. Клава тогда разглядела только его спину, но слова донёс ветер, и потом она всё повторяла их соседкам:
– Жди, Дымка. Тут жди. Я вернусь. Слышишь? Я вернусь.
И уехал. А Дымка осталась.
К субботе, как обещал, Савельич не вернулся. Клава поначалу не беспокоилась: мало ли, задержали на лечении. Но к вечеру воскресенья сердце у неё начало сосать. Телефон у него был кнопочный, старенький, и в трубке всё время женский голос повторял, что абонент недоступен. Клава тогда подумала: у родни в Тамбове остался. Хотя родни у Тимофея Савельича и не было, а если и было
, то он давно забыл, как называется.
Так и жили всей Сосновкой с этим «наверное». А собака тем временем ждала.
Женщина с термосом
Рейсовый автобус подошёл в одиннадцать часов утра. Витька открыл двери, и из них, цепляясь рюкзаком за поручень, вышла женщина.
Не здешняя, это видно было сразу. Невысокая, плотная, в сером пуховике не по сезону лёгком, с короткой стрижкой, в которой пробивалась седина. Лет сорока семи, может, пятидесяти. Лицо усталое, с мелкими морщинками у глаз, и такое, знаете, простое, какие бывают у людей, которые много и тяжело работают и не умеют притворяться.
– Вам до кого? – спросил Витька.
– Мне сюда, – ответила она негромко и посмотрела не на посёлок, а на лавку.
Там лежала Дымка. Собака подняла голову, повела носом, и женщина замерла. Постояла секунду. Потом села на самый край лавки, поставила рядом сумку и достала из неё термос.
Она не потянулась гладить. Не позвала, не зацокала языком, как делают все, кто хочет собаке понравиться. Просто сидела, налила себе чаю в крышку-стакан и смотрела на дорогу. Туда же, куда и собака.
– Чудная какая-то, – шепнула Зинаида деду Матвею. – Приехала и расселась, будто у неё тут дело.
– А может, и дело.
– Какое дело на остановке?
– Вот ты и спроси.
Но спросить никто не решился. Мужики, курившие возле магазина, тоже заприметили незнакомку и успели вывести собственную версию.
– Дом Савельичев высматривает, – вполголоса говорил тракторист Сашка. – Они, городские, шустрые. Узнала, что хозяин пропал, и тут как тут.
– Какая ж она городская? Куртка вон старая.
– Это для отвода глаз.
– Ну-ну, – хмыкнул дед Матвей. – Сашок, у тебя всегда заговор. Ты даже в кружке чая заговор видишь.
А женщина сидела. Час сидела, два. Когда ушёл автобус, она осталась. Когда в обед из магазина потянулись бабы, она осталась. Когда Витька, отъездив рейс, вернулся и неловко спросил: «Вы, может, в гостиницу? У нас нет, но Клавка пустит», она покачала головой:
– Спасибо. Я тут.
– Так холодно же.
– Ничего.
И Витька, у которого вдруг отчего-то защипало в носу, отвернулся.
Дождь пополам со снегом
Вскоре небо над Сосновкой налилось свинцом. Подул ветер, пахнущий мокрым железом, и пошёл ноябрьский дождь, пополам со снегом, из тех, что пробирают до костей.
Посёлок закрыл ставни. Над трубами поднимались дымки, в окнах зажёгся жёлтый свет. А на остановке под бетонным козырьком, где дождь хлестал наискосок, всё так же сидели двое.
Зинаида не выдержала первой. Выскочила из магазина с большим куском клеёнки, которой накрывала ящики с овощами, и подбежала к лавке.
– Вот, – сунула она женщине. – Хоть накройтесь. Заболеете же.
– Спасибо.
Женщина взяла клеёнку, развернула. Зинаида ожидала, что она набросит её себе на плечи. Но та аккуратно расстелила её над лавкой, прикрепила края к козырьку двумя обломками проволоки, торчавшими из бетона, и прикрыла собаку от бокового дождя. Сама осталась мокнуть мокнуть.
Анна сидела прямо, не горбясь, и тихонько разговаривала с собакой. Голос у неё был ровный, чуть хрипловатый:
– Знаю, знаю. Ты ждёшь. И я бы ждала. Я тоже вот не умею ничего другого. Всю жизнь жду. Мужа ждала, он с шахты не вернулся. Сына ждала из армии. Теперь вот в Новосибирске живёт, звонит по воскресеньям. А я у телефона. Привычка, видишь.
Собака слушала. Ухо подрагивало.
– Ты мне не веришь, – продолжала Анна. – И правильно. Я тебе незнакомая. Но он меня очень просил съездить.
И вот тут Дымка впервые за семь дней повернула голову к ней.
Что знала баба Клава
Клавдия Петровна прибежала на остановку в калошах, из которых торчали вязаные носки. Ей уже донесли: на остановке какая-то баба сидит. Клава была человеком старой закалки и считала своим долгом выяснить, что за чужая у неё на участке.
– Вы кто такая будете? – спросила она, останавливаясь в двух шагах и топорща зонт, как оружие.
– Анна Васильева. Я из райцентра.
– А чего тут сидите?
– Я от Тимофея Савельича.
Клава осеклась. Зонт в её руке дрогнул, и по нему потекла струйка воды прямо на калоши.
– От Савельича? Так он… где ж он? Он же к зубному поехал. Он что, велел? Он сам-то придёт?
Анна встала. Она оказалась ниже Клавы на полголовы, но в этот миг показалась выше.
– Клавдия Петровна, вы ведь Клавдия Петровна? Он про вас говорил. Что вы яблоки в газету заворачиваете и всю зиму его угощали. Вы присядьте.
– Не буду я садиться, – прошептала Клава. Лицо её стало серым. – Говорите так.
Анна помолчала, подбирая слова. Но слов, которые смягчают такое, не придумано.
– Он умер, – сказала она. – В нашей больнице.
Зонт выпал из рук. Клава шагнула назад, наткнулась на лавку и села. Просто села, мокнуть под дождём, не замечая ни воды, ни холода.
– Да как же, – выговорила она. – Да мы ж… Неделю! Мы ж тут неделю! Я ж ему яблоки к субботе собрала!
Она закрыла лицо ладонями. Заплакала тяжело, по-деревенски, с причитаниями, с раскачиванием, как плачут те, кто всю жизнь привык держаться и вдруг разучился.
Анна села рядом. Положила руку ей на плечо.
– Плачьте, – сказала. – Полачьте, я посижу.
А Дымка лежала на бетоне и слушала. Она не понимала слов. Но все, кто потом вспоминал этот вечер, клялись, что она всё поняла: по тому, как стих ветер, по тому, как плечи у женщин поникли, по запаху.
Ведь собаки знают про смерть то, что люди придумывают потом, в книжках.
Кепка
Анна дождалась, пока Клава отплачет. Потом наклонилась к сумке и достала оттуда свёрток в чистой холщовой тряпице. Развернула.
Это была кепка. Серая, суконная, с потёртым козырьком, с вытертым до блеска околышем. Та самая, что берегли для церкви и для больницы. Пахла табаком, хвоей, дымом печным и чем-то ещё, неуловимым, что бывает только у человека, прожившего жизнь в лесу.
– Он её в палате вешал на спинку кровати, – тихо сказала Анна. – А в последнюю ночь велел отдать собаке. Сказал: «Она поймёт».
Она положила кепку перед Дымкой. Прямо на бетон, в самое сухое место.
Собака не шелохнулась. Только ноздри дрогнули. Потом она приподнялась, медленно, как поднимаются очень старые люди, и ткнулась носом в кепку.
И замерла.
Стало так тихо, что слышно было, как капает с козырька.
Дымка выдохнула.
Потом она легла, обвила кепку лапами и уткнула в неё морду.
– Ну вот, – сказала Анна почти беззвучно. – Вот. Я же говорила: он не бросил. Он не по своей воле.
Так прошло минут десять. Никто не двигался. А потом Дымка встала. Сделала шаг, другой, подошла к Анне и положила голову ей на колени. Анна, у которой по щекам давно текли слёзы, обхватила её голову ладонями.
– Пойдём, – сказала она. – Пойдём домой, хорошая.
И Дымка пошла. Не к лесу, не в посёлок, а рядом с ней, касаясь её ноги плечом. С кепкой в зубах.
Палата номер четыре
Анна Васильева работала санитаркой в районной больнице восемнадцать лет. Мыла полы, меняла бельё, кормила тех, кто не мог держать ложку, и держала за руку тех, кому уже никто руку не держал. Работа была такая, что про неё не расскажешь за ужином: людям неприятно слушать.
Тимофея Савельича привезли в прошлый понедельник, в обед. Прихватило прямо в коридоре поликлиники: схватился за грудь, осел по стенке. Скорая подобрала. В реанимации продержали ночь, потом перевели в четвёртую палату, к двоим старикам. Врачи говорили между собой тихо и неохотно: сердце изношено, как старая шестерёнка.
Он оказался сердитым пациентом. Кашу не ел: «Это не каша, а клейстер». Лекарства глотал с ворчанием. Одну только Анну, которая приходила ночью поправить подушку, не гонял.
– Ты, дочка, не суетись, – хрипел он. – Тебе самой работать.
– Работа у меня такая, Тимофей Савельич.
– Плохая работа. Чужое горе нюхать.
– А своего у меня мало, так хоть чужим займусь.
Он посмотрел на неё долгим взглядом и впервые усмехнулся в седые усы.
С третьего дня он стал расспрашивать про собаку. Не про себя, не про уколы, не про то, выпишут ли. Про собаку.
– Там у меня Дымка, – говорил он. – На остановке сидит. Я ей велел ждать. Она у меня упрямая. Пока не вернусь, с места не сдвинется.
– Так её, поди, покормят.
– Покормят, не покормят, а она не уйдёт. Она, Анна, понимаешь, не скотина, она друг.
На четвёртый день, во вторник, ему стало хуже. Анна задержалась после смены, сидела рядом. Он лежал, глядя в потолок, и вдруг сказал:
– Съезди к ней.
– Куда?
– К Дымке. Скажи, что я не бросил. Что я не по своей воле. Пусть знает. Кепку ей мою дай, она поймёт.
– Вы сами скажете. Вот выпишут…
– Не выпишут, – спокойно ответил он. – Я, дочка, лесник. Я такие вещи нутром чую. Лес, он обмануть не даёт.
Он попросил открыть окно. В палату хлынул холодный сырой воздух, пахнущий мокрой листвой, и Тимофей Савельич вдохнул полной грудью.
– Хорошо, – сказал он. – Дымком пахнет.
И в среду, под утро, когда за окном только начало светлеть, его не стало.
Невостребованный
В карточке у Тимофея Савельича, в графе «Родственники», стоял прочерк. Анна проверила дважды. Вызвали участкового, пустили запрос. Но запросы в районе ходят долго, как коровы по весенней грязи, и ответ мог прийти через неделю, а мог через месяц.
А по порядку, как объяснила заведующая отделением, невостребованных хоронят за счёт города в общей могиле. Ровно через десять суток, если никто не придёт.
– Аня, – сказала заведующая, Лариса Игоревна, женщина умная, но уставшая от бумаг, – ну не мы же первые. Не мы последние. Это система.
– Он в Сосновке жил.
– И что?
– Там у него жена лежит. Рядом с ней место.
– Аня, ты понимаешь, сколько это стоит? Перевозка, гроб, оформление. Тебе-то он кто? Не родственник. Не знакомый. Даже не сосед. Месяц назад ты его не знала.
Анна стояла в коридоре с тряпкой в руке, и эта тряпка вдруг показалась ей непомерно тяжёлой.
– Он человек, Лариса Игоревна, – сказала она. – И он собаку оставил.
– При чём тут собака?
– Она его ждёт. Если его в общую яму увезут, она там и умрёт на этой остановке.
Лариса Игоревна поглядела на неё долго, потом махнула рукой и ушла к себе, шурша бумагами. А Анна, оставшись одна, достала из сумки сберкнижку. Четыре года она откладывала по две тысячи с зарплаты: на зубы. Передние, которых у неё давно не было, и она всё стеснялась улыбаться при людях.
Теперь эти деньги ушли за один день. Перевозка, гроб, документы. Агент в похоронном бюро поглядел на неё удивлённо, но ничего не сказал: всякого повидал.
– Вы родственница?
– Нет.
– Тогда зачем?
Анна ответила не сразу.
– Обещала, – сказала она.
В воскресенье, когда у неё выпал выходной, она взяла кепку из палаты, села в автобус и поехала в Сосновку. Говорить собаке и людям то, что обязаны были сказать другие.
Посёлок молчит и копает
В понедельник утром Сосновка проснулась с тяжёлой головой. Накануне ночью баба Клава обошла все дворы и стучала в каждое окно.
– Савельич умер. В больнице. Неделю назад. А мы тут…
Дальше она не могла говорить: её слова тонули в рыданиях. Но этого было достаточно. К рассвету весь посёлок знал.
И случилось то, что потом долго вспоминали: люди выходили из домов, собирались у магазина, стояли кучками и гудели низко, как пчёлы в улье перед бурей.
– Мы ж его знали сорок лет!
– А чужая тётка приехала…
Эта мысль, самая жгучая, стучала в каждой голове. Чужая. Из города. Незнакомая. Неделю назад не знала, где Сосновка на карте. А пришла, села под дождём, не ушла, всё сделала, что нужно: нашла, привезла, похоронит. А они, свои, ели свои щи, смотрели телевизор и спорили, есть в Тамбове родня у Савельича или нет.
Первым не выдержал дед Матвей. Он был человеком крепкого слова и ещё более крепкого стыда.
– Мужики, – сказал он, обводя взглядом Витьку, Сашку и ещё троих. – Я на похоронах за сорок лет не бывал только на своих. Но тут такое дело. Савельич нас всех из леса вытаскивал, когда блуждали. Яму копать будем мы. И копать будем сами.
– Земля мёрзлая, дед.
– Так возьмём отбойник у Сашки.
– Откуда у меня отбойник?
– У тебя в сарае. Не ври.
Сашка почесал затылок и пошёл за отбойником.
Председатель, Игнат Леонтьевич, дал машину и сказал, что оформит «как положено, по всем статьям». Зинаида достала из подвала десять килограммов муки, ведро топлёного масла и сорок штук яиц и объявила, что поминки будут в клубе. Бабы потянулись к ней со всеми своими запасами: кто с соленьями, кто с мёдом, кто с вареньем.
Анна приехала во вторник вечером, на машине с гробом. Её встретили у въезда. Никто не хотел начинать разговор. Тогда Зинаида вышла вперёд и сказала, не вытирая слёз:
– Анна, – сказала она. – Ты нас прости. Мы все тут перед тобой в долгу.
– Не передо мной, – тихо ответила Анна. – Перед ним. Но он вас давно простил. Он про вас хорошо говорил.
– Откуда ты знаешь?
– Он мне два дня рассказывал. Вы для него были семья.
Дорога за гробом
Хоронили в среду, в одиннадцать часов утра. Ноябрьский день выдался на редкость ясный, морозный, с прозрачным небом и инеем на каждой ветке.
Дымка не отходила от гроба ни на шаг. Никто не звал её. Никто не гнал. Люди расступались, давая ей дорогу, и она проходила между ними так спокойно и торжественно, как идёт близкий родственник.
Потом комья застучали по крышке. Звук был глухой, окончательный. Дымка вздрогнула. Анна, не вытирая слёз, подошла и присела рядом с ней на колени.
– Всё, милая, – прошептала она. – Всё. Теперь он дома.
Что лежало в конверте
На поминках, в клубе, где от столов шёл густой запах горячих пирогов и свежего киселя, баба Клава вдруг встала и постучала ложкой по стакану.
– Слушайте все, – сказала она, и голос у неё дрожал. – Я вам должна кое-что сказать. Мне стыдно, но скажу.
Притихли.
– Савельич в понедельник, когда уезжал, оставил мне конверт. Через плетень передал. Сказал: «Клава, если до субботы не вернусь, вскроешь». Я его положила в буфет. А в субботу, когда он не пришёл… – Клава сглотнула. – Не вскрыла. Боялась. Думала: пока не открою, всё хорошо, он живой. Вот так и держала неделю.
В зале стояла такая тишина, что слышно было, как гудит старый холодильник на кухне.
– Я сегодня достала, – продолжала Клава. – И не одна. Игнат Леонтьевич, прочтите вы. Я не смогу.
Председатель взял у неё помятый конверт, надел очки и вынул из него два листа. Один был завещанием, заверенным печатью сельской администрации ещё прошлой весной. Второй был исписан мелким, ровным, лесничьим почерком.
Игнат Леонтьевич прочёл сначала про завещание. Дом, земля, имущество отходили «тому человеку, который, если со мной что случится, не бросит мою собаку Дымку и будет о ней заботиться до конца её дней».
По залу прошёл шелест.
Игнат Леонтьевич продолжал:
– «Люди добрые. Знаю, что вы все про меня правильно думаете, и благодарю. Дом отдаю не по крови, потому что крови у меня не осталось, а по любви. Кому собака поверит, тот и хозяин. Дымка собака с понятием, плохого человека к себе не подпустит. А если подпустит, значит, человек хороший. Не обижайтесь. Т. Бугров».
Председатель поднял глаза.
Все повернули головы. Дымка лежала в углу, под лавкой, у самых ног Анны. Лежала так, будто лежала там всегда.
Анна побледнела. Встала, оглядела зал.
– Нет, – произнесла она. – Нет, мне не надо. Я не за этим. Я просто… Я работаю в райцентре, у меня смены, квартира. Я не могу. Это дом Тимофея Савельича, это ваш… вы его друзья…
– Анна, – тихо сказал дед Матвей. – Мы вот сегодня на кладбище друг на друга глядели и поняли: мы были друзья ему на словах. А ты на деле. Он так и написал: не по крови, по любви. Ты нас не позорь отказом.
Анна оглянулась на собаку. Дымка смотрела на неё снизу вверх, и глаза у неё были такие, что ни один человек на свете не выдержал бы этого взгляда и не остался.
Зима в Сосновке
Анна взяла отпуск за свой счёт. Сначала на месяц, потом ещё на один. Приехала в Сосновку с одним чемоданом и осталась на всю зиму.
Первую неделю она жила в доме, не распаковывая вещей, словно боялась обидеть хозяина. Спала на узком диване у печки. Растапливала печь по-деревенски, неумело, но с таким упорством, что дрова постепенно привыкли гореть. Дымка ходила за ней хвостом: в сени, в сарай, во двор, к колодцу. А по утрам, когда Анна просыпалась, собака лежала на пороге, как сторож.
Посёлок вёл себя тактично и в то же время неотвязно. К дому то и дело заглядывали: то Зинаида с буханкой хлеба, то Витька с охапкой дров, то Клава с банкой мёда и новостями. Никто не навязывался, но и никто не оставлял одну.
– Анна, ты печку чем топишь? – озабоченно интересовался дед Матвей.
– Дровами.
– Дровами-то оно так, да надо знать, какими. Вот я тебе покажу.
И показывал. И про заслонку, и про тягу, и про то, как лучше ложить полено, чтобы не коптило. Через месяц Анна топила печь не хуже деревенских.
А в январе в Сосновку приехал сын. Егор, высокий, худой, в городской куртке, прилетел из Новосибирска на три дня и застрял на две недели. Он стоял у калитки, оглядывал дом, заснеженный двор, мать в валенках и платке, с вёдрами в руках, и не мог произнести ни слова.
– Мам, – наконец выдавил он. – Ты чего тут забыла
?
– Живу.
– А квартира?
– Квартира подождёт.
– Мам, это ж не твоё.
Анна поставила вёдра, вытерла руки о фартук.
– Егор, – сказала она. – Когда папа умер, я двадцать лет жила, чтобы просто жить. Каждый день одно и то же: больница, дом, больница. А тут я нужна. Понимаешь? Тут собака меня ждёт. Тут люди здороваются. Тут Зинаида хлеб носит без всякой причины. Я за двадцать лет в городе столько тепла не получила, сколько за эти два месяца.
Егор помолчал, глядя на мать. Потом перевёл взгляд на собаку. Дымка стояла возле крыльца и разглядывала его с вежливым интересом.
– Она ничего? – спросил он неуверенно.
– Она нормальная. Подойди, она тебя обнюхает.
Он подошёл. Дымка обнюхала его ладонь, подумала и лизнула.
– Принят, – объявила Зинаида, которая как раз зашла с кульком конфет. – Теперь ты наш.
Теперь она встречает
В апреле Анна уволилась из районной больницы окончательно. В Сосновском фельдшерском пункте как раз требовалась санитарка, и фельдшер Людмила Павловна, женщина практичная и острая на язык, взяла её без раздумий.
– Давно такую искала, – сказала она. – Чтоб и руки золотые, и язык за зубами.
Квартиру в райцентре Анна сдала. На вырученные деньги вставила зубы.
На могиле Тимофея Савельича, рядом с Марьиной, поставили простой дубовый крест. Вырезал его дед Матвей по рисунку, который нашёл в бумагах покойного: Савельич сам когда-то нарисовал, каким хотел бы видеть. А на перекладине, на гвозде, повесили серую суконную кепку. Дымка иногда прибегала сюда, садилась у креста и сидела молча полчаса. Потом шла домой.
Иногда она ходила на остановку. Усаживалась на то самое место, под бетонным козырьком, поджимала лапы и смотрела на поворот.
Но теперь это было совсем другое ожидание.
Витька Рябов подруливал на своём ПАЗике, открывал дверь и весело выкрикивал:
– Здорово, рыжая! Что нынче, кто едет?
И Дымка, вместо прежнего терпеливого отказа, встречала его весёлым взмахом хвоста.
В тот майский день, который запомнили все, из автобуса вышел Егор. Приехал на неделю, помочь с огородом. Дымка вскочила, сорвалась с места, закружилась вокруг него, повизгивая и прыгая.
– Ну хватит, хватит! Дымка, я тоже рад!
На крыльце, вытирая руки о полотенце, стояла Анна и смотрела на них. Рядом с ней возникла баба Клава в новой косынке.
– Ты знаешь, – сказала Клава, – я тут подумала. Савельич, он, Анечка, всё предвидел. Он ведь не про дом, не про имущество написал. Он про то, что собака знает, кто настоящий. Дом – это ерунда. А вот когда незнакомый человек у остановки под дождём сидит, чтоб собаке не было одиноко, тут не про дом уже. Тут про людей.
Анна смахнула что-то с ресниц.
– Про людей, – повторила она.
Над Сосновкой плыл весенний вечер, пахнущий талой землёй и дымом. В палисадниках зацветали сливы. Из распахнутых окон слышался звон посуды, смех, радио. Рыжая собака лежала на траве у крыльца, положив морду на ботинок молодого человека, который нечаянно стал здесь своим.













