Собака лежала в канаве так тихо, что Сёма прошёл мимо дважды. На третий раз он заметил рыжее пятно в глине и остановился.
Дождь шёл мелкий, почти пылью. Вода стекала по обочине, огибая комок шерсти, будто даже лужа не хотела трогать. Сёма присел на корточки, и собака вздрогнула. Подняла голову.
Глаза у неё были жёлтые. Не испуганные и не просящие. Выжидающие, будто она знала, что кто-то должен прийти, и просто считала минуты.
– Ну ты чего тут, – Сёма сказал это скорее себе, но голос всё равно дрогнул.
Под рыжей шерстью проступали рёбра, и пахло от неё так, как пахнет земля после долгого дождя: сыро, кисло. Он снял куртку, мятую, с оторванной пуговицей. Завернул, поднял. Она весила меньше его рюкзака с ноутбуком, и от этого что-то дёрнулось внутри, будто вес на руках ударил по рёбрам.
Лида открыла дверь и дважды моргнула.
– Это что?
– Мам, она в канаве лежала. Подожди, мам.
– Сёма, нет.
Но он уже стоял в прихожей, и рыжая голова торчала из куртки, поворачиваясь на каждый звук. По квартире разносился запах варёной курицы.
Лида вытерла руки о фартук в горох.
– Ладно. Но только на одну ночь, – сказала она так, будто решала не для собаки, а для себя.
Сёма поставил миску на пол. Тёплая курица, порезанная мелко, бульон на дне. Пар шёл тонкой ниткой.
Рыжая подошла. Понюхала. Постояла над миской, опустив морду так низко, что усы почти коснулись бульона. И отвернулась.
– Не ест, – сказал Сёма.
Лида не ответила. Она смотрела, как рыжая идёт к входной двери и ложится мордой к щели, откуда тянуло сквозняком с лестницы.
Лида попробовала дать творог. Потом кашу на воде. Потом снова курицу, прямо из кастрюли.
Миска стояла полная.
Утром у двери рыжая лежала, как и вчера. Воду пила осторожно, едва касаясь языком поверхности. Но к еде не шла. Рёбра под шерстью проступили сильнее.
Лида мыла посуду дольше обычного. Тарелки скрипели под губкой, и это был единственный звук в квартире, не считая ровного дыхания у порога.
– Может, больная, – она сказала это, не оборачиваясь.
– Нет. Я смотрел в интернете. Нос мокрый, глаза чистые. Ну, типа… не болезнь это. Она просто истощена, видать долго голодала.
Сёма сел на табурет, снял очки. Царапина на левом стекле ловила свет, и он потёр её пальцем, как всегда, когда не знал, что сказать. Рыжая лежала у порога, и её взгляд снова и снова возвращался к дверному замку. Будто за ним было что-то, чего они не видели.
Следующее утро началось с тишины.
В шесть Лида стояла у окна с чашкой кофе. За стеклом двор блестел от вчерашнего дождя, и голуби ходили по лужам так, будто они здесь хозяева.
Миска с вечера стояла нетронутая. Запах еды стал тяжёлым, застоявшимся, будто курица обиделась.
Лида нашла номер приюта в телефоне. Палец завис над зелёной кнопкой вызова. В прихожей было тихо, из-под двери тянуло подъездным холодом, и где-то этажом ниже хлопнула чья-то дверь.
Рыжая подняла голову.
Не как раньше, когда просто поворачивала морду на звук. Она встала целиком, на все четыре лапы. И пошла.
Не к миске.
К двери.
Упёрлась носом в щель между дверью и полом. Заскулила. Тихо, почти неслышно, на одной ноте. У Лиды звук начался где-то в ступнях, поднялся по ногам и застрял в горле.
– Сёма!
Он выбежал из комнаты в мятой футболке, волосы в стороны, очки криво.
– Что?
– Она скулит. Слышишь?
Втроём в прихожей: Лида с телефоном, Сёма босиком на холодном полу, рыжая, которая царапала лапой дверь. Не лай. Не вой. Короткий, частый звук, будто она звала кого-то по имени, которое люди не умеют произносить.
Сёма посмотрел на мать.
Лида опустила телефон.
Он открыл дверь.
На лестничной площадке, за пластиковым ведром соседки и ковриком с облезшим рисунком, прижавшись к трубе отопления, сидел щенок.
Маленький. Рыжий. С такими же жёлтыми глазами, только огромными на тощей морде. Грязный настолько, что цвет шерсти угадывался лишь по ушам. Он дрожал и молчал. Когда рыжая ткнулась носом ему в бок, весь затрясся и полез под неё, как под крышу.
Собака вылизывала щенка долго, методично, будто пересчитывала по частям: морда, уши, лапы, хвост. Тот тыкался мокрым носом ей в шею и дышал часто, рвано, как будто разучился дышать ровно и теперь вспоминал.
Сёма стоял в дверном проёме и не шевелился.
– Мам, – сказал он тихо. – Это как?
– Похоже ты собачку забрал, а щенок где-то неподалёку был. Вот и пришёл на запах мамки.
Лида уже шла на кухню. Руки сами достали вторую миску, синюю, с верхней полки. Та стояла там с тех пор, как пропал их кот, и пылилась так плотно, что Лида протёрла её фартуком прежде, чем налить воды. Порезала курицу мельче обычного. Поставила обе миски рядом, синюю и белую, на расстоянии ладони.
Рыжая подвела щенка к еде. Подождала, пока он ткнулся мордой в миску и начал есть, давясь, стуча зубами о край. И только потом наклонилась сама.
У плиты Лида стояла молча. Телефон с номером приюта лежал в прихожей.
Ела рыжая жадно, быстро, наверстывая.
Сёма сел на пол, прислонился к шкафу. Снял очки, потёр глаза. Надел обратно. Щенок оторвался от миски, подошёл и ткнулся мокрой мордой ему в колено. Ладонь легла на маленькую рыжую голову, и под ней билось быстрое, тёплое.
Рыжая доела. Подняла голову. Облизнулась.
И впервые за три дня спокойно улеглась рядом со щенком и больше не смотрела на дверь.
