— Открывай, Вера, я тебе радость принесла, — раздался из коридора звонкий голос Елены.
Вера как раз домывала тарелки. Маша сидела на кухне и рисовала кошку с тремя хвостами, высунув кончик языка от усердия. Голос сестры через дверь звучал так, будто Елена пришла не в гости, а на смотрины, и уже заранее знала, что увидит что-то скучное. Вера вытерла руки о фартук, прошла по короткому коридорчику, мимо вешалки с Машиными куртками, мимо шкафчика с отставшим уголком пленки, и открыла дверь.
Елена стояла на площадке в темно-синем пальто с большим воротником. Пальто было явно дорогое, с тем особым блеском, который бывает только у вещей из хорошего магазина, а не с рынка. Волосы уложены аккуратно, помада свежая, сумочка небольшая, кожаная, висит на локте так, словно ее нарочно туда повесили для красоты. Рядом с Еленой, прислоненный к стене лестничной клетки, стоял огромный черный мешок из тех, что берут на строительном рынке. Мешок был набит под завязку и перевязан скотчем.
— Ну, чего стоишь? — Елена слегка повела плечом, улыбнулась уголком губ и шагнула в прихожую, не дожидаясь приглашения. Она всегда так делала, с детства. Входила первой.
Вера посторонилась. Елена оглядела прихожую тем коротким взглядом, который говорит больше любых слов. Скользнула глазами по Машиным сапожкам на полу, по старой вешалке, по обоям с едва заметной желтизной у плинтуса. Ничего не сказала, но улыбка у нее была такая, будто всё вокруг подтверждало что-то давно известное.
— Зайдешь на кухню? — спросила Вера.
— Некогда, я ненадолго. — Елена кивнула на мешок. — Вот, притащила тебе. Мишка вырос из всего за лето, прямо не успеваешь следить. Там джинсы, свитера, куртка зимняя. Крепкие вещи, не гнильё. Возьми Маше, всё равно сойдет.
Вера посмотрела на мешок. Он был большой и чем-то пах, сладковато и затхло одновременно, будто его долго держали в кладовке рядом с банками варенья.
— Там все чистое? — спросила Вера, хотя сама не знала зачем спросила.
Елена засмеялась, негромко, в нос.
— Ну, почти. Там одна куртка чуть застиранная, пятнышко осталось. Мы старались вывести, не вывелось. Но ты же сама швея, придумаешь что-нибудь. Нашьешь заплатку или как там у вас делается. — Она снова окинула прихожую взглядом. — Маше сойдет, она же маленькая, не поймет.
Вера молчала. В кухне послышалось шуршание, и через секунду в коридор выбежала Маша в колготках и синем свитере с нарисованным медведем. Увидела тетю, притормозила, прижалась к косяку.
— Здравствуй, тетя Лена, — сказала она тихо.
— Привет, малая. — Елена мельком взглянула на нее. — Выросла.
Маша смотрела на мешок с тем любопытством, с каким дети смотрят на всё большое и непонятное. Сделала шаг, потянулась рукой к черному боку мешка.
И вот тут что-то случилось внутри у Веры. Не сразу, не взрывом. Медленно, как когда в зимнее утро дотрагиваешься до оконного стекла и чувствуешь не просто холод, а что-то настоящее и резкое.
Она увидела вдруг не мешок и не Машину руку. Она увидела другую руку. Свою собственную, маленькую, семилетнюю. Тянется к пакету, который мама поставила в коридоре. Там Леночкины вещи. Леночка выросла, Леночке уже новое купили, а это Вере. Вот свитер, слегка вытянутый на локтях. Вот юбка в клетку с маленькой прожженной дыркой, мама говорила, что незаметно. Вот пальто с оторванной пуговицей, и мама пришивала другую, не такую, просто похожую, и говорила, что ничего страшного, главное тепло. А Лена в это время уже щеголяла в новом. И все соседки говорили, какая Леночка красивая девочка, как хорошо одета. А на Веру смотрели с той же улыбкой, с какой Елена только что смотрела на эту прихожую.
— Вера, ну чего ты застыла? — Елена слегка нахмурилась. — Я же от чистого сердца. Вещи хорошие, не с помойки. Мы их нормально носили. Вам же сейчас туго, зачем отказываться.
— Лен, — сказала Вера.
Голос вышел ровнее, чем она ожидала. Она сама удивилась этому голосу.
— Лен, возьми свой мешок и забери его с собой.
Елена моргнула.
— Что?
— Маше это не нужно. — Вера не повышала голос, она говорила спокойно, почти тихо, но как-то так, что слова не рассыпались, а стояли крепко. — Спасибо, что пришла. Но мешок забери.
Елена смотрела на нее несколько секунд. Улыбка у нее стала другой, чуть жесткой, удивленной.
— Ты серьезно? Я тащила это через весь город, между прочим.
— Я понимаю. Но нам не надо.
— Вера, ты вообще в своем уме? Вы же нищие, прости господи. Тебе гордиться нечем. Это нормальные вещи, Миша в них зиму ходил.
— Маша не будет носить одежду с чужого плеча с пятнами от варенья, — сказала Вера. — И не потому что мы не бедные. А просто не будет, и всё.
— Да ты, — Елена осеклась. Посмотрела на Машу, потом снова на Веру. В глазах у нее мелькнуло что-то непонятное. Может, обида. Может, что-то другое. — Ты всегда была странная, — сказала она наконец, уже тише.
— Может быть, — согласилась Вера. — Мешок, пожалуйста.
Елена еще раз взглянула на прихожую. Подняла мешок, с усилием, он был тяжелый. Перекинула его через плечо с тем выражением, когда человек хочет показать, что уходит с достоинством. В дверях обернулась.
— Позвони маме, — сказала она коротко. И ушла.
Вера закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Маша стояла тут же, смотрела снизу вверх.
— Мама, а что было в мешке?
— Не знаю, — сказала Вера. — Мы не смотрели.
— А почему тетя Лена ушла грустная?
— Она не грустная. Она просто устала.
Маша подумала.
— А мы будем ужинать?
— Да, — сказала Вера. — Сейчас.
Она пошла на кухню, поставила чайник, достала из холодильника кастрюльку с гречкой. Руки делали всё сами. В голове было странно тихо, как бывает после того, как долго шумело в ушах, а потом вдруг перестало, и ты не сразу понимаешь, что это тишина.
За ужином Маша рассказывала про кошку с тремя хвостами и почему у нее три. Оказывается, одним хвостом кошка машет на прощание, другим — когда здоровается, а третий просто для красоты. Вера слушала и улыбалась и не думала ни о чем, кроме этих трёх хвостов.
Но потом Маша уснула. Вера помыла посуду, повесила полотенце, выключила свет над плитой. Прошлась по квартире. Квартира была небольшая, две комнаты, кухня, совмещенный санузел. В большой комнате стояла Машина кровать и Верин диван-раскладушка. В маленькой комнате, куда почти не заходили, был письменный стол, коробки с выкройками и старый шкаф с инструментами.
Вера зашла в маленькую комнату. Включила настольную лампу. Пахло здесь пылью и немного машинным маслом и чем-то деревянным, старым. Этот запах она знала с детства.
В углу, накрытая куском клеенки, стояла машинка. Вера помнила ее с тех пор, когда была ростом с три Машиных роста. Машинка принадлежала бабушке Нине. Бабушка шила на ней все, фартуки и шторы, и детские платья, и однажды сшила Вере на восьмое марта синее платье с белым воротничком, и это было единственное новое платье Веры за всё начало детства. Вера его берегла так, как берегут что-то, чего у тебя никогда не было раньше.
Когда бабушка умерла, машинку отдали Вере, потому что Лена сказала, что ей незачем, у нее швейная фабрика под боком. Это была шутка. Но машинку Вера взяла.
Она сняла клеенку. Машинка стояла спокойно, темная, тяжелая, с тем самым золотым узором по бокам, который никуда не делся за все эти годы. Марка была старая, советский аналог «Зингера», звали ее в народе просто «Чайка». Вера провела пальцем по игольной пластине. Пыль. Но сама машина была целая.
Она открыла шкаф. На нижней полке лежали ткани, сложенные в стопки. Обрезки, остатки от заказов. Был там кусок черного сатина, кусок льна в полоску, пара метров ситца. И в самом углу, свернутый в рулон и перевязанный бечевкой, темно-бордовый бархат. Она купила его давно, на распродаже, по смешной цене, потому что продавец говорил, что это некондиция, но Вера видела, что ткань хорошая, просто рулон распороли и один край чуть неровный.
Вера достала бархат. Развернула на столе. Он лег красиво, тяжело, с тем особым переливом, какой бывает только у настоящего бархата, когда его трогаешь рукой и ворс меняет направление.
Маша никогда не ходила в бархате.
Вера сходила на кухню, сварила себе чай, принесла кружку. Достала блокнот с карандашом, стала набрасывать силуэт. Простое платье, а-силуэт, с круглым воротом и маленькими пуговками на спине. Рукав три четверти, чтобы удобно было в садике и чтобы красиво. По подолу можно пустить тонкую кайму, можно не пускать, надо смотреть.
Она мерила Машу мысленно. Знала её размеры наизусть, как знают что-то, к чему прикасаешься каждый день.
Машинку надо было смазать. Вера нашла в ящике стола маленький пузырек с маслом. Капнула в нужные места. Провернула маховик вручную. Машинка скрипнула, потом пошла мягче. Голос у нее был низкий, ровный, как у старой кошки, которая лежит и мурлычет просто потому что ей хорошо.
Вера почувствовала, как руки немного дрожат, когда она взяла ножницы. Не от страха. От чего-то другого, от того состояния, когда ты стоишь на краю чего-то и уже сделал шаг, но земля под ногой еще только проверяется.
Она отмерила по выкройке. Разложила бархат. Приколола булавками. Ножницы пошли по ткани с тем мягким шуршанием, с каким хорошие ножницы режут хорошую ткань. Бархат не упирался, ложился послушно.
За окном была ночь. В соседнем доме горели кое-где окна, желтые квадраты в темноте. Где-то играло радио, тихо, не разобрать что. Вера не включала верхний свет, только настольную лампу, и в этом маленьком круге света на столе лежала темно-бордовая ткань и уже угадывался силуэт будущего платья.
Она шила до двух ночи. Потом немного дремала прямо в кресле, потому что не хотелось уходить из этой комнаты. В пять утра встала, умылась холодной водой и снова пришла к машинке. Утренний свет лег на бархат по-другому, теплее, и ворс заиграл почти как огонь.
К половине восьмого платье было готово.
Вера держала его в руках. Оно было легкое, как ни странно. Бархат плотный, но платье сшила свободным, без лишних деталей. Пуговки на спине она взяла перламутровые, из той коробочки, куда складывала все интересные фурнитуры от старых вещей. Три маленькие перламутровые пуговки на бордовом бархате. Это было красиво.
Она разбудила Машу.
— Вставай, зайчик. Посмотри, что я тебе сшила.
Маша открыла глаза, посмотрела на платье. Потом на маму. Потом снова на платье.
— Это мне?
— Тебе.
— Оно такое, — Маша подбирала слово. — Оно как у принцессы?
— У какой принцессы?
— У настоящей, — сказала Маша серьезно.
Вера засмеялась. Натянула на дочь платье, застегнула пуговки. Маша подошла к зеркалу в прихожей, встала перед ним, покрутилась. Бордовый бархат был ей удивительно к лицу, оттенял светлые волосы, делал глаза ярче.
— Мама, я буду носить его каждый день, — сообщила Маша.
— Нет, это для особых случаев.
— А садик — это особый случай?
— Сегодня — да, — согласилась Вера.
Они позавтракали, Вера заплела Маше косички, надела на нее платье под теплую кофточку, потому что ноябрь, и они пошли в садик.
У ворот детского сада их встретила воспитательница Людмила Николаевна, крупная добродушная женщина с вечным термосом в руках.
— Ой, Маша! — сказала она, когда Маша скинула куртку в раздевалке. — Какое платьице. Это откуда же такое?
— Мама сшила, — сообщила Маша с той гордостью, которая бывает только у пяти лет, когда мама — это самое главное явление в мире.
— Сами? — Людмила Николаевна посмотрела на Веру иначе, не так, как обычно смотрела, немного сверху вниз, привычно, нет. Теперь в ее взгляде было что-то внимательное. — Из бархата?
— Из остатков, — сказала Вера. — Было немного ткани.
— Господи, ну и рукам же. Это же надо так ровно. И пуговки-то, перламутровые, гляди.
Вера улыбнулась и хотела уйти, но в раздевалку как раз вошла Ольга, мама Димы из Машиной группы. Увидела платье, остановилась.
— Это что за чудо такое? Откуда?
Дальше Вера рассказывала уже дважды, потому что следом пришла еще одна мама, Светлана. Потом они стояли в раздевалке и говорили о том, где можно достать такую ткань и сколько стоит пошив. Вера отвечала коротко, немного смущенно. Цен она толком не называла, не знала как.
— Вы берете заказы? — спросила Светлана напрямую.
— Ну, беру, — сказала Вера. — Я и раньше брала, детскую одежду, платья.
— А праздничное платье взрослое можете?
— Могу.
— У меня дочери через два месяца выпускной в музыкальной школе. Можете сделать что-нибудь… нарядное, но не безвкусное? Она хочет что-то строгое, но красивое.
— Могу, — повторила Вера. — Приходите, поговорим.
Светлана взяла номер телефона. Ольга тоже взяла. Людмила Николаевна сказала, что у её сестры племянница выходит замуж весной, и что она передаст контакт.
Вера вышла из садика и немного постояла на улице. Небо было низкое, серое, ноябрьское. Пахло сырыми листьями и немного выхлопными газами от дороги. Она стояла в своей старой куртке, с сумкой через плечо, и думала о том, что надо купить нитки и молнии, потому что запас весь вышел.
Она думала и о том, что надо будет переставить машинку поближе к окну. Там лучше свет.
Светлана позвонила через два дня. Они встретились, посмотрели журналы, поговорили о фасоне. Дочь Светланы была невысокая, плотненькая, и Вера сразу увидела, что ей нужен прямой силуэт, ничего лишнего. Остановились на платье из темно-зеленого атласа с небольшим открытым вырезом сзади. Светлана дала задаток. Сумма была небольшая, но Вера несла ее домой в кармане и трогала пальцами несколько раз, просто чтобы почувствовать.
Потом пришла Ольга. Ей нужен был костюм. Потом позвонила женщина, которую передала Людмила Николаевна, про свадебное платье. Вера этого не делала раньше, не брала свадебные, боялась ответственности. Но женщина пришла, рассказала, что хочет, и Вера слушала и понимала, что видит это платье. Видит, как оно должно быть скроено, где посадить лиф, как пустить шлейф, чтобы он не тащился по полу.
— Возьметесь? — спросила женщина.
— Возьмусь, — сказала Вера.
Машинка теперь работала каждый вечер. Иногда по ночам. Маша привыкла засыпать под тихое мурлыканье «Чайки» через стенку. Однажды сказала, что это как колыбельная, только для взрослых. Вера засмеялась и поцеловала её в макушку.
Денег стало чуть больше. Не сразу, не резко. Сначала просто перестало не хватать на что-то мелкое, на тетрадки, на новые сапожки Маше к зиме. Потом появилась возможность купить кусок хорошего шерстяного драпа для собственного пальто, которое Вера шила весь февраль между заказами. Потом купила новые ножницы, хорошие, они резали ткань как по маслу.
Заказов прибавлялось. Одни клиентки приводили других. Работало это всегда одинаково: одна женщина приходила куда-нибудь в платье, сшитом у Веры, другая спрашивала, где такое, первая давала телефон, и так шло по цепочке.
Весной следующего года Светлана, которая была первой, спросила:
— Вера, а вы не думали снять хотя бы маленькое помещение? Я понимаю, что у вас на дому удобно, но там же тесно, наверное?
— Тесно, — призналась Вера. — Я уже давно думаю.
— Тут за углом есть помещение, небольшое, двадцать метров. Там раньше была переделка. Хозяин недорого берёт.
Вера съездила посмотреть. Помещение было маленькое, на первом этаже, с отдельным входом с улицы. Большое окно смотрело во двор, свет был хороший, ровный. Пахло там пылью и немного краской. Она стояла посреди пустого помещения и чувствовала, как пространство само раскладывается перед ней. Сюда стол для кроя. Сюда машинки, два места. Сюда примерочная, занавеска можно повесить на трубу. Зеркало напротив окна.
Она подписала договор через неделю.
С этого начался другой период. Не резкий перелом, нет, скорее как когда меняется время суток, незаметно, постепенно, но потом оглядываешься и видишь, что уже другой свет.
Вера зарегистрировала ИП. Это было страшно только до момента, пока она не пришла в налоговую и не увидела, что там обычные люди, которые говорят обычными словами. Бухгалтер, молодая серьезная девушка по имени Катя, объяснила все за один час и взяла недорого за сопровождение.
В ателье стало работать лучше, чем дома. Клиентки приходили в назначенное время, не то что раньше, когда звонили в девять вечера и спрашивали, можно ли зайти. Маша теперь ходила во второй класс, и после школы приходила прямо в ателье, делала уроки за дальним столом, пока мама работала. Иногда они вместе обедали там, брали еду в пакетиках из соседнего кафе. Это стало своим ритуалом, своей жизнью.
Прошел год. Потом еще один. Вера взяла помощницу, Надю, молодую девчонку из швейного колледжа. Надя была быстрая, аккуратная, немного суетливая, но ученица хорошая. Вера объясняла ей терпеливо, как когда-то ей никто не объяснял. Говорила медленно, показывала руками. Надя смотрела внимательно и однажды сказала:
— Вера Дмитриевна, а вас кто учил?
— Бабушка немного. Остальное сама.
— Видно, — сказала Надя. — У вас руки умные.
Вера не нашлась что ответить. Просто кивнула и пошла к примерочной, где ждала клиентка.
Квартиру Вера сменила через три с половиной года. Не сразу, не потому что стало легко. Просто снова посчитала и поняла, что на нормальную квартиру с отдельной комнатой для Маши уже хватает. Переехали в октябре. Новая квартира была на четвертом этаже, с видом на тихую улицу, где росли старые липы. Паркет скрипел немного в одном месте у порога, но это был другой скрип, не тот, старый, тревожный. Этот был свойский.
Машина комната была небольшая, но Вера сшила ей шторы сама, из плотного льна с мелким цветочным рисунком, и сделала подушки на кровать. Маша выбирала цвета сама. Выбрала синий и желтый. Вера не спорила.
Дочь росла. В пять лет она была маленькой девочкой с тремя хвостами у кошки, в восемь она уже рассуждала о том, почему несправедливо, когда кто-то опаздывает и никто ему ничего не говорит. В десять читала по вечерам сама, без напоминания, и однажды спросила:
— Мама, а кем были наши прабабушки?
— Одна портнихой, — сказала Вера. — Другая учительницей.
— А ты кто?
— Портниха, наверное.
— Нет, — серьезно сказала Маша. — Ты мастер.
Вера спрятала улыбку в кружку с чаем.
Она редко вспоминала тот вечер с Еленой. Не потому что было больно, просто не приходило в голову. Жизнь шла своим ходом, заказы, примерки, закупки ткани, Машина школа, родительские собрания. С сестрой они не виделись почти. Мама звонила иногда, говорила об общих вещах. Про Елену упоминала вскользь, без подробностей. Вера слушала, отвечала коротко, не расспрашивала.
Один раз мама сказала что-то про то, что у Лены сейчас непросто. Вера не стала спрашивать. Мама не стала объяснять. Разговор перешел на другое.
Было бы неправдой сказать, что Вера не думала никогда об этом. Думала иногда, но без горечи, больше с той странной задумчивостью, которая бывает, когда перебираешь что-то давнее и не понимаешь, как оно так далеко оказалось.
Лето Маше исполнялось одиннадцать. Она уже совсем не была той маленькой девочкой с любопытными руками в коридоре. Она была длинная, с прямой спиной, которую Вера в шутку называла «балетной», хотя в балет Маша никогда не ходила, просто сама как-то держалась. У нее были Верины руки, длинные пальцы, и Верина привычка молчать, когда не уверена в чем-то.
В один из августовских дней они с Машей пошли в городской парк. Просто так, без цели, купить мороженое и посидеть у фонтана. День был теплый, немного пасмурный, из тех дней, когда хорошо гулять, но нет нужды щуриться от солнца.
Маша убежала вперед по дорожке, к тому месту, где продавали сладкую вату. Вера шла медленнее, смотрела на деревья.
И тут она увидела Елену.
Сестра сидела на скамейке недалеко от фонтана. Одна. В светлом плаще, который раньше был красивым, а сейчас был просто плащом. Елена смотрела куда-то в сторону, в никуда особенно. Она похудела, это было видно. И что-то изменилось в том, как она сидела, не та Елена, которая входит в прихожую первой. Эта сидела так, будто устала нести что-то тяжелое и вот поставила на минуту.
Вера остановилась.
Елена ее не видела пока. Смотрела на воду в фонтане, на людей, которые проходили мимо.
Вера стояла и не двигалась несколько секунд. Потом медленно выдохнула.
Ничего острого внутри не было. Ни той горечи, ни желания подойти и сказать что-то, ни желания уйти быстро, пока не заметили. Было просто тихое ощущение, которое трудно назвать точным словом. Что-то вроде того, как смотришь на старую фотографию, где ты моложе, и узнаешь себя, но уже не чувствуешь, чем именно жил тогда.
Елена обернулась.
Они встретились взглядами. Пауза. Такая пауза, которая бывает только между людьми, которые знали друг друга очень давно, слишком давно, чтобы делать вид, что не заметили.
— Вера, — сказала Елена. Голос был ровный, без прежней интонации, без того звона. Просто голос.
— Лена, — ответила Вера.
Елена чуть кивнула. Не встала. Смотрела снизу вверх, и в этом не было ничего нарочитого, просто она сидела, а Вера стояла.
— Мороженое ешь? — спросила Елена, кивнув в сторону ларька, где толпились дети.
— Маша пошла за сладкой ватой.
— Большая уже?
— Одиннадцать.
Елена кивнула снова. Пауза стала другой, чуть длиннее.
— Как ты? — спросила Елена. Вопрос вышел немного деревянным, будто она сама не была уверена, нужно ли его задавать.
— Хорошо, — сказала Вера просто. — Работаю. Ателье у меня теперь.
— Слышала, — тихо сказала Елена. — Мама рассказывала.
Снова пауза.
Вера видела, что сестре сейчас нелегко, и не потому что та как-то показывала, просто видно было, как видно бывает по тому, как человек дышит, как держит руки на коленях, как смотрит немного мимо тебя, чтобы не очень в глаза.
Она могла бы спросить. Могла бы сесть рядом. Могла бы сказать что-нибудь нейтральное и доброе, что говорят, когда не знаешь, что говорить.
Но в эту секунду со стороны ларька раздался Машин голос.
— Мама! Мама, иди сюда, тут розовая и белая, какую хочешь?
Вера обернулась на голос.
— Розовую! — крикнула она в ответ.
Потом посмотрела на Елену.
— Пойду, — сказала она спокойно.
Елена слегка кивнула. Ничего больше не сказала.
Вера пошла по дорожке к Маше. Под ногами хрустел песок. Деревья стояли темно-зеленые, плотные, как стены. Маша уже бежала навстречу, в руках две порции, одна розовая, другая белая.
— Я взяла обе, вдруг ты передумаешь, — сообщила она.
— Не передумаю.
— Ты всегда так говоришь.
— И всегда не передумываю.
Маша немного подумала, признала аргумент.
Они пошли к скамейке у другого фонтана, подальше, в тени. Сели рядом, плечо к плечу. Маша жевала свою вату и смотрела на воду. Вера ела мороженое и тоже смотрела на воду.
— Мама, ты кого-то знаешь вон там?
— Где?
— Вон, на скамейке. Ты на нее смотрела.
— Это тетя Лена.
— А, — сказала Маша. И помолчала немного. — Ты не подошла.
— Нет.
— Почему?
Вера не торопилась с ответом. Смотрела на воду. По поверхности фонтана шли круги, тихие, ровные.
— Ты помнишь тот мешок? — спросила Вера.
— Какой?
— Давно было, ты была маленькая. Тетя Лена принесла мешок с вещами.
Маша нахмурилась, пытаясь вспомнить.
— Смутно. Ты его не взяла?
— Не взяла.
— Почему не взяла?
Вера подумала.
— Потому что некоторые вещи не стоит брать. Даже если предлагают.
Маша долго жевала вату.
— Это про вещи или вообще? — спросила она наконец.
Вера улыбнулась.
— И про вещи тоже, — сказала она.
Маша кивнула серьезно, будто это был удовлетворительный ответ. Допила остаток ваты. Вытерла руки о колени.
— Мама, а можно мне в следующем году учиться шить?
— Почему в следующем? Можно сейчас.
— Правда?
— Я же мастер, — сказала Вера. — Ты сама сказала.
Маша засмеялась. Смех у нее был низкий для одиннадцати лет, немного хрипловатый, совсем не детский.
Они посидели еще немного. Вата растаяла. Мороженое доели. Вода в фонтане продолжала идти кругами. Где-то за деревьями играл ребенок, слышно было по топоту, быстрые ноги по дорожке. Голуби ходили у скамейки, клевали крошки.
Вера не оглядывалась на ту скамейку.
Не потому что было нельзя. Просто не было нужды.
Она думала о том, что завтра надо заехать за тканью, заказала плательный шерстяной трикотаж ещё неделю назад, должны были привезти. И что Надя просила показать, как правильно делать плечевой шов на пиджаке, надо не забыть. И что у Маши послезавтра контрольная по математике, и надо вечером повторить дроби.
Такие мысли. Обычные. Свои.
Маша дернула ее за рукав.
— Пойдем еще к качелям?
— Ты уже большая для качелей.
— Ты ещё больше, и тоже идешь.
Вера посмотрела на дочь. На эту прямую спину, на это серьезное лицо с чуть поднятой бровью, с тем выражением, которое говорит: ну и что, аргумент принят или нет?
Она встала.
— Принят, — сказала она вслух, хотя Маша не слышала вопроса.
Маша не удивилась. Просто взяла маму за руку.
Они пошли по дорожке в сторону, где были качели и ещё какие-то горки, и там уже бегали дети и взрослые стояли рядом и смотрели, и всё было как обычно в августовском парке, когда лето уже почти ушло, но ещё не ушло, и ты это чувствуешь кожей и не торопишь.
Вера думала о том, что ателье надо бы покрасить снаружи, облупилась краска над входом, некрасиво. И что надо придумать вывеску нормальную, не просто бумагу в окне, а настоящую. Может, попросить Машу нарисовать эскиз, у нее рука хорошая.
Она думала об этом и шла по дорожке, и трава по краям дорожки была еще зеленая, только чуть подсыхала у корней, как бывает в конце августа. Липы стояли тихо. Запах был особенный, этот запах позднего лета в парке, трава и земля и немного воды из фонтана.
Такой запах не забывается.
Его не назовешь никак точно, просто чувствуешь и знаешь: вот это и есть жизнь. Не будущая, не прошлая. Вот эта, сейчас, с Машиной рукой в своей руке, с облупившейся краской над входом в ателье, с завтрашней тканью на складе, с ножницами, которые режут как по маслу.
Маша потянула её вперед.
Вера пошла.
И где-то за деревьями в той стороне, где был фонтан и та скамейка, Елена, наверное, всё ещё сидела. Или уже встала и ушла. Или смотрела вслед.
Вера не знала.
И вот что странно — она не думала о том, надо ли было подойти. Не думала, правильно ли поступила. Просто шла вперед, по дорожке, мимо лип, и думала о вывеске и о трикотаже, и о том, что Маша, пожалуй, действительно научится шить, у нее руки правильные, длинные, с хорошим чувством ткани, это или есть или нет, и у Маши, кажется, есть.
А дальше что?
Дальше будет то, что будет.
И разве это не так оно и должно быть?
