Ключ повернулся с непривычным усилием, будто изнутри что-то заело. Я надавила плечом, дверь подалась, и в нос ударил запах чужой еды – варили сосиски с капустой. У нас дома сосиски не варили сто лет, после того случая на базе в девяностых, когда наелись просрочки. В коридоре горел свет, хотя я утром его выключила – точно помню, потому что специально вернулась с лестничной клетки проверить.
Сразу увидела: моя обувная полка стояла не под вешалкой, а у входа на кухню, впритык к холодильнику. На ней, свесив рукава, лежала чужая детская куртка с нашивкой в виде медвежонка. На моём месте для зонта – игрушечный самосвал с погнутым кузовом. Я сняла туфли, поставила прямо на пол, потому что на полке места уже не было, и прошла дальше.
В проходной комнате, которую мы всегда звали гостиной, хотя никаких гостей там отродясь не бывало, стоял мой платяной шкаф. Не вдоль стены, как положено, а поперёк прохода, прижатый к книжному стеллажу так, что дверцы не открывались. Сверху громоздились коробки с моими зимними сапогами и летними сумками. Всё это вытащили из моей комнаты. Из той самой, где я прожила двадцать четыре года, с тех пор как мы с бывшим мужем разменяли трёхкомнатную и я въехала в эту двушку одна, с двенадцатилетним Русланом.
Я заглянула в свою дверь. Комнаты я не узнала. Моя тахта, купленная четыре года назад в складчину с сестрой на мой день рождения, была сдвинута в дальний угол и застелена покрывалом, которого я никогда в жизни не видела – в крупную фиолетовую клетку. На моей подушке сидела чужая девочка лет пяти и смотрела мультики с планшета. Звук был включён на полную, какие-то скачущие разноцветные существа громко кричали. На стуле, который я когда-то обивала сама, сидела молодая женщина и красила ногти. Пахло жидкостью для снятия лака – резко, химией.
Женщина подняла голову. Мы встретились взглядами. Она не испугалась, не смутилась, просто кивнула как старой знакомой и сказала: ‘Вы, наверное, Елена Викторовна. Я Алёна. Руслан говорил, вы днём обычно не приходите’.
Я ничего не ответила, развернулась и пошла на кухню. Там на моём подоконнике, где у меня стояли фиалки в трёх горшках, теперь выстроились в ряд банки с детским питанием и коробка с подгузниками. Два горшка исчезли. Третий, с самой старой фиалкой, которую мне дала начальница с базы ещё в две тысячи четвёртом, стоял на полу у мусорного ведра с обломанными листьями.
Я налила воды в чайник, включила, села на табурет и стала ждать Руслана. Просто смотрела на банку с детским пюре, на которой было написано ‘кабачок-яблоко’, и вспоминала, как за пару дней до этого Руслан заходил на кухню, садился на этот самый табурет и спокойно пил чай с бутербродом, уткнувшись в телефон. Ни слова не сказал. Ни полслова.
Я проработала кладовщиком на оптовой базе восемнадцать лет, потом ещё десять – заведующей складом. Я уж и забыла, когда в отпуске была. Выходила в выходные, оставалась после смен, таскала коробки, когда нужно, наравне с молодыми. Никогда не жаловалась. Когда Руслан ушёл из института, я сказала: ‘Ищи работу, сын, я помогу, пока ищешь’. Он искал год. Потом ещё полгода. Потом устроился в автосервис, через два месяца уволили. Я платила за квартиру, покупала продукты, давала ему на проезд, на одежду, на ремонт его старой иномарки, которую он купил в кредит, пока ещё работал. Кредит, кстати, до сих пор висит, я вношу по восемь тысяч в месяц.
Когда он познакомился с Алёной и привёл её жить, я не возражала. Квартира моя, приватизированная, я хозяйка, но сын есть сын. Ему тридцать шесть лет, ей двадцать восемь, у неё ребёнок от первого брака. Девочка тихая, Алёна вроде вежливая – поначалу. Готовила иногда, даже пол мыла. Я думала: ну, всяко лучше, чем одному мотаться. Живут и живут.
Чайник отключился. Я налила заварку, села и стала ждать.
Руслан пришёл в начале восьмого, одновременно с Алёниной девочкой, которая выбежала в коридор с криком ‘Папа!’. Я отметила про себя это ‘папа’. Быстро у них. Он вошёл на кухню, увидел меня, и по лицу стало понятно – не страх, не стыд, а досада, как у подростка, которого застукали за игрой вместо уроков.
– Мам, ты сегодня рано. Я думал, у тебя до восьми.
– У меня сегодня до шести, Руслан. Как в любой вторник последние четыре года. Ты не мог не знать.
Он потянулся к чайнику, налил себе прямо в мою кружку, хлебнул.
– Мы хотели поговорить с тобой, но не успели. Алёна с Ксюшей переехали позавчера. У Алёны с хозяином съёмной квартиры конфликт вышел, он цену поднял, и мы решили пока так.
– Пока так – это вы решили мою комнату занять? Мою. Без меня.
– Мам, ну ты же целый день на работе. Приходишь вечером, поела и спать. Тебе какая разница, где спать? Проходная комната нормальная, мы тебе шкаф вынесли, кровать твою сейчас перетащим, там у стены поместится отлично. А нам втроём в одной комнате тесно, ты же понимаешь.
Я смотрела на него. Мой сын. Высокий, плечистый. Лицо усталое, глаза бегают. Он говорил это всё всерьёз. Он действительно не видел в этом ничего необычного. Ему было тридцать шесть, и он искренне считал, что мать может спать в проходной, потому что ‘ей какая разница’.
Я ответила тихо:
– Руслан, это моя квартира. Я её получила в двухтысячном. Я платила за неё, когда ты ещё в школе учился. Я ремонт делала на свои деньги. Я тебя сюда пустила, потому что ты мой сын. А теперь ты меня выселяешь в коридор, как будто это я у тебя в гостях.
Он поморщился. Не от стыда – от неудобства. Так морщатся, когда приходится объяснять очевидное непонятливому собеседнику.
– Никто тебя не выселяет. Ты здесь живёшь. Просто мы перераспределили пространство. У нас семья, ребёнок маленький, нам нужна комната с дверью, чтобы Ксюша спала нормально. А ты всё равно одна, тебе дверь ни к чему.
– Дверь ни к чему, – повторила я.
– Ну смотри сама. Зачем тебе дверь? Ты ночью спишь, днём тебя нет. А нам нужно, чтоб ребёнка не разбудить, когда мы на кухню ходим. Логично же.
И в этот момент я поняла: спорить бесполезно. Он не злодей. Он не выгоняет мать из дома с чемоданом на мороз. Он просто больше не считает меня человеком, которому нужна дверь. Я функция. Я ‘мама’, которая работает, платит, кормит. А раз я функция – мне и места в проходной хватит.
Я встала, вылила остывший напиток в раковину и пошла в коридор. Сын остался на кухне.
В проходной, за шкафом, действительно стояла моя тахта. Её втащили туда, пока меня не было, содрав обивку о косяк. Я провела рукой по рваному краю и вспомнила, как мы с сестрой выбирали эту ткань. В магазине штор, на рынке, под дождём. Ткань называлась ‘гобелен’, бежевая с тонкой коричневой полоской. Я тогда ещё сказала: ‘Красиво, как в кабинете у директора базы’. Сестра засмеялась: ‘Лен, у тебя зарплата директорская, а радости – тахта в кредит’.
Я достала из-под шкафа свой чемодан. Старый, с отломанным колесом, но крепкий. Стала собирать вещи. Сначала то, что лежало в коробках сверху. Потом открыла шкаф, насколько позволял прижатый стеллаж, и вытащила оттуда всё, до чего дотянулась. Сложила документы, паспорт, трудовую книжку, свидетельство о собственности на квартиру. Деньги из шкатулки. Ноутбук.
Руслан вышел в коридор, увидел чемодан.
– Ты чего?
– Я уезжаю.
– Куда?
– К тёте Ларисе. К сестре.
– Мам, ну ты чего, в самом деле. Из-за комнаты? Ты серьёзно?
Я застегнула чемодан. Он стоял и смотрел. В глазах растерянность пополам с раздражением. Он не понимал. Для него ничего не произошло. Ну переставили мебель, ну подвинули мать, ну лишили её собственного угла. Ерунда какая.
– Ты же вернёшься? – спросил он. Не ‘прости’, не ‘давай всё обратно переставим’, а ‘ты же вернёшься’.
– Нет, Руслан.
– А как же… – он замялся, и я поняла, что он хотел сказать ‘а как же деньги’.
– Деньги, – сказала я ровно, – я тебе больше переводить не буду. Кредит свой закрой сам. За квартиру плати сам. Продукты покупай сам. Ты взрослый мужчина с семьёй.
Он стоял и молчал. В кухню вышла Алёна, увидела чемодан, перевела взгляд на Руслана.
– Что происходит?
– Мама уезжает, – сказал он каким-то чужим голосом.
– Куда? Зачем? – Алёна выглядела искренне удивлённой. Ей, похоже, тоже никто не объяснил, что бывают ситуации, когда человек не хочет спать в коридоре.
Я не стала ничего объяснять. Выкатила чемодан на лестничную площадку, с трудом переваливая через порог, закрыла дверь своим ключом и спустилась вниз.
Сестра жила на другом конце города, в районе старой застройки, где дома ещё кирпичные, с толстыми стенами и огромными тополями во дворе. Лариса работала оператором в колл-центре, сутками через двое, и её двухкомнатная квартира пустовала большую часть времени. Когда я позвонила и сказала: ‘Можно я у тебя поживу недолго’, она ответила сразу, без паузы: ‘Приезжай. Что случилось?’
Лариса встретила меня на пороге, молча взяла чемодан, втащила в прихожую, и только когда мы сели на кухне, спросила ещё раз:
– Что он сделал?
Я рассказала. Без слёз, без эмоций. Просто перечислила факты: вещи в коридоре, чужая женщина в моей комнате, ‘дверь тебе ни к чему’, ‘ты всё равно одна’.
Лариса слушала, нахмурившись. У неё у самой детей не было, с мужем развелась давно, и Руслана она знала с пелёнок. Когда я закончила, она сказала только:
– Правильно сделала. Давно надо было.
И налила чаю. Обычного, чёрного. Мы сидели и молчали, две немолодые женщины в маленькой кухне с видом на тополя, и за окном шумел дождь.
Прошло несколько дней. Я взяла на работе отгулы за свой счёт – начальник, Михаил Сергеевич, пошёл навстречу, когда я объяснила ситуацию в двух словах. Он знал меня двадцать лет и никогда не видел, чтобы я отпрашивалась. В один из первых свободных дней я поехала в банк и заблокировала карту, с которой шли регулярные переводы Руслану. Это была не основная моя карта, а дополнительная, на которую я клала деньги для него. Восемь тысяч в месяц на кредит, плюс пять-семь на продукты, плюс иногда ещё сверху, когда он просил. Я перестала класть туда деньги.
На следующий день после блокировки позвонил Руслан.
– Мам, у меня платёж по кредиту завтра. Ты забыла?
– Я не забыла. Я не буду больше платить.
Тишина в трубке. Потом:
– В смысле не будешь?
– В прямом. Ты занял мою комнату с семьёй. Я переехала к сестре. У тебя своя жизнь, у меня своя. Кредит твой – ты и плати.
– Мам, я сейчас не работаю, ты же знаешь! Мне должны были в шиномонтаже заплатить, но задержали. Алёна сидит с ребёнком, пособие получает, оно копеечное. Мы не вытянем.
– Руслан, тебе тридцать шесть лет. В этом возрасте я работала на двух работах и растила тебя одна. Ты справишься.
– Мам, ну это нечестно! Ты же всегда помогала! Ты что, из-за комнаты обиделась? Давай переставим всё обратно, если тебе так принципиально!
– Дело не в комнате, сын. Дело в том, что ты решил: мать – это то место, которое можно двигать, когда тебе понадобилось больше места. А я не мебель.
Он замолчал. Я слышала, как он дышит в трубку. Потом сказал тихо:
– Я думал, ты поймёшь. У меня семья. Ты моя мать.
– Да, я твоя мать. Поэтому я вырастила тебя, выучила, купила тебе первую машину, платила за твои долги. Я сделала всё, что должна была, и даже больше. А теперь ты вырос, и у тебя своя семья. Вот и живи со своей семьёй.
Я повесила трубку. Руки дрожали, но не от слабости. От злости. От спокойной, холодной злости, которая копилась годами.
На следующий день, когда Лариса была на сутках, я сидела в её квартире одна и перебирала документы. Свидетельство на квартиру. Справка об отсутствии задолженностей по коммуналке. Старый договор с банком по кредиту Руслана – я была поручителем. Поручителем! Я же и поручитель, и плательщик, и спонсор. Интересно, что будет, если перестать платить по кредиту. По закону банк имеет право требовать с поручителя. Но по тому же закону, если сын занимает мою квартиру без моего согласия, это уже самоуправство.
Я позвонила знакомой риелторше, с которой мы когда-то вместе на базе работали. Она ушла в недвижимость лет восемь назад и неплохо поднялась. Спросила: ‘Что мне делать, если я хочу продать квартиру, в которой живёт сын с семьёй?’ Она ответила коротко: ‘Если ты собственник – ты имеешь право. Но выселять их придётся либо добровольно, либо через суд. Они прописаны?’
– Руслан прописан. Женщина с ребёнком – нет.
– Уже легче. Ты хочешь именно продать или просто освободить?
– Пока не знаю. Узнаю варианты.
– Узнай. И никому ничего не обещай, пока не посоветуешься с юристом. У меня есть телефон хорошего, по жилищным вопросам.
Я записала телефон, поблагодарила и положила трубку. За окном темнело. Тополя мокли под дождём, по стеклу ползли капли. Я налила себе ещё чаю и села думать.
Продавать квартиру на самом деле я не хотела. Это был мой дом двадцать четыре года. Я в него вросла, в эти стены, в эту кухню, где я знала наизусть каждую трещину на потолке, в ванную с плохо работающей вентиляцией, в скрипучий паркет в коридоре. Но возвращаться туда, где меня задвинули в проходную, я тоже не хотела. Оставалось два пути: либо выселять их оттуда, либо действительно продавать и покупать что-то другое, поменьше, на одну себя. И забыть, что у меня есть сын.
Смогу ли я забыть? Вот в чём вопрос. Двадцать четыре года жизни, из которых больше десяти – вдвоём с ним, подростком, потом юношей. Его первая двойка, его первая ссора с одноклассниками, его первая работа, с которой он уволился через неделю, потому что ‘там нормально не платят’. Его вечное ‘мам, выручи’. И я выручала. Каждый раз выручала.
В голове крутилась мысль, которую я гнала от себя все последние дни: может, я сама виновата? Может, я его таким вырастила? Не научила отвечать за себя. Не научила считаться с другими. Всегда подстилала соломку, куда бы он ни падал. А теперь удивляюсь, что он относится ко мне как к соломке.
Я вспомнила, как ему было двенадцать и он разбил мячом окно соседке. Соседка пришла ругаться, требовала денег. Я заплатила. Руслан стоял в стороне и молчал. Я даже не заставила его извиниться. Просто сказала: ‘Он больше так не будет’. И он не извинился. И правда не стал больше бить окна. Но урок, который он вынес, был не ‘надо отвечать за свои поступки’, а ‘мама всё уладит’. И вот теперь, много лет спустя, он стоит в коридоре и смотрит, как мама уходит с чемоданом, и спрашивает: ‘А как же деньги?’ Потому что он искренне считает: мама всё уладит. Она всегда улаживала.
Через несколько дней после разговора с сыном, вечером, мне позвонила Алёна. Вот этого я не ожидала.
– Елена Викторовна, здравствуйте. Это Алёна.
– Я узнала.
– Я хотела… Руслан мне не говорил, что вы расстроитесь. Он сказал, что вы не против. Он сказал, что вы сами предлагали переехать, потому что нам с ребёнком нужна комната, а вам в проходной нормально.
Я молчала. Так вот оно что. Оказывается, я ‘сама предлагала’.
– Я бы никогда не согласилась на такое, – продолжала Алёна, и в голосе её звучала обида. Не на меня – на Руслана. – Он мне сказал: мама не против, мама сама хотела давно переставить, ей всё равно, где спать. А теперь вы уехали и он говорит, что больше денег не будет. Мне что делать? У меня ребёнок.
– Алёна, я вам сочувствую. Но проблемы вашего мужа – это проблемы вашего мужа. Я не обязана содержать взрослого сына и его семью.
– А как же мы?
– А как же я?
Она замолчала. Потом сказала совсем тихо:
– Мне некуда идти. Я с Ксюшей к родителям не могу, они в деревне, там дом без удобств. Руслан сказал, что если вы не будете платить, квартиру могут забрать за долги по кредиту. Он машину продать хочет. Но машина – это его единственный заработок, на ней он в шиномонтаж и такси подрабатывает.
Я слушала её и понимала: вот она, ещё одна женщина, которую поставили перед фактом. Руслан и ей не сказал правды. Он удобно перекроил реальность, как перекроил мою квартиру – передвинул факты, задвинул чужое мнение в угол, поставил свою версию на чужое место.
– Алёна, у меня к вам один вопрос. Когда вы въезжали в мою комнату, вы знали, что это моя комната?
– Знала, – ответила она после паузы. – Но Руслан говорил…
– Забудьте, что говорил Руслан. Вы знали, что комната моя. Вы зашли в неё. Вы поставили свою косметику на мой туалетный столик. Вы спали на моей тахте. Вы не позвонили мне и не спросили. Вы не сказали: ‘Елена Викторовна, извините, давайте сначала поговорим’. Вы просто заняли моё место.
Она дышала в трубку часто-часто.
– Я думала… я думала, вы в курсе.
– Теперь вы в курсе. Я не в курсе была. И я не давала согласия. И я не буду платить за квартиру, в которой у меня больше нет комнаты.
Я снова повесила трубку. На душе было муторно. Эта Алёна, в сущности, такая же жертва Руслановой лжи, как и я. Только она выбрала эту жизнь сама, а я в ней родила и вырастила его. И теперь обе мы сидим по разные стороны одной проблемы: одна – в чужой квартире с ребёнком, вторая – у сестры на диване.
Ближе к концу недели я поехала к юристу. Небольшая консультация на Комсомольской, в кабинете над хозяйственным магазином. Юрист, мужчина с усталым лицом, выслушал меня, полистал документы, задал несколько вопросов. Уточнил, платит ли Руслан коммуналку, на каких основаниях там живёт Алёна, есть ли договор аренды между нами.
– Договора нет, – сказала я. – Он мой сын, она – его гражданская жена. Договора не было.
– Тогда ситуация для вас простая, – сказал юрист. – Вы собственник. Он прописан, но прописка не даёт права собственности. Вы имеете право выписать его через суд, если он не платит коммунальные платежи и вы не ведёте общего хозяйства. С учётом того, что вы съехали и живёте отдельно, это доказать несложно. Что касается женщины с ребёнком – они вообще никто с точки зрения закона. Вы имеете полное право требовать их выселения через суд.
– А кредит?
– Кредит – ваша головная боль, пока вы поручитель. Но если квартира ваша и она не в залоге у банка, вам ничего не угрожает. Максимум – банк подаст в суд и на вас, и на сына о взыскании задолженности. Но квартиру не отнимут, если это не ипотека. У вас какая квартира?
– Приватизированная. Не ипотека.
– Ну и всё. Живите спокойно. А кредит пусть сын гасит. Или вы гасите, а потом взыскиваете с него через суд.
Я вышла от юриста с ощущением, что у меня появилась почва под ногами. Твёрдая. Юридическая. Не эмоции, не обиды, не ‘ах, какой неблагодарный сын’, а статья закона, чёткая и понятная. Я – собственник. Они – жильцы без договора. Всё просто.
По дороге к сестре, в маршрутке, я думала о том, что за двадцать четыре года я ни разу не задумывалась о своих правах на эту квартиру. Она была просто моим домом. Местом, где я жила и куда возвращалась. А теперь это ‘объект недвижимости’, в котором незаконно проживают третьи лица.
Вечером позвонила Лариса, сказала, что задерживается на сутках – у них в смене нехватка людей, попросили остаться. Я осталась в квартире одна, сварила себе пельменей, поела из кастрюли, как привыкла за годы одиночества, и легла спать.
Ночью проснулась от телефонного звонка. Звонил Руслан. Время – половина второго.
– Мам, прости меня.
Я молчала.
– Я был неправ. Я должен был с тобой поговорить. Я не имел права.
– Зачем ты звонишь ночью, Руслан?
– Потому что я не могу уснуть. Я несколько дней не сплю нормально. Алёна говорит, что уйдёт от меня, если я не решу вопрос с квартирой и деньгами. Она говорит, что я обманул её. Что я и тебя обманул. Она говорит, что не хочет жить с человеком, который так поступает с матерью.
Я села в кровати, включила ночник.
– Она права.
– Я знаю. Мам, я знаю. Я идиот. Я просто… я не думал, что ты так воспримешь. Я правда думал, что тебе всё равно.
– Почему ты так думал? Когда я тебе дала повод так думать?
– Не знаю. Ты всегда всё терпела. Я привык.
Терпела. Он привык. Вот оно, слово, которое я искала. Я всегда всё терпела. Я не кричала, когда он бросал институт. Не ругалась, когда он сидел без работы. Не возражала, когда он привёл Алёну. Я просто терпела и платила. И он привык, что моё терпение – это такая же неотъемлемая часть квартиры, как скрипучий паркет или плохая вентиляция.
– Руслан, я не вернусь. По крайней мере, не сейчас. Я буду решать, что делать с квартирой. У меня есть права. У меня есть юрист. Ты меня подвинул – теперь я буду двигать ситуацию так, как нужно мне. Ты взрослый человек. У тебя семья. Живите сами.
– А ты? Где ты будешь жить?
– Пока у Ларисы. Дальше посмотрим. Может, продам квартиру и куплю себе что-то поменьше.
– Продашь? – он почти крикнул. – Ты хочешь продать квартиру? А мы куда?
– Это уже не моя забота, – сказала я спокойно. – Ты хотел жить самостоятельно? Вот и живи. Квартира моя. Ты в ней никто, просто прописанный родственник. Твоя Алёна вообще никто. Я имею полное право выписать тебя через суд и продать квартиру. Но я не буду этого делать прямо сейчас. Я даю тебе время. Устройся на работу. Закрой кредит. Найди, где жить. А потом мы поговорим.
– Сколько у нас времени?
– Полгода. Максимум.
– Это мало.
– Это больше, чем ты дал мне. Ты мне дал ноль дней. Я пришла с работы – а моего дома уже нет. Я тебе даю полгода. Цени.
Я положила трубку. За окном светила луна, мокрая после дождя. Я лежала без сна и думала: а смогу ли я действительно продать квартиру? Выписать сына? Выставить на улицу женщину с ребёнком? Закон мне разрешает. А совесть?
И тут же сама себе ответила: совесть – это не разрешение вытирать о тебя ноги. Совесть – это не позволение сыну врать всем вокруг. Совесть – это когда ты делаешь то, что правильно. А правильно сейчас – перестать быть соломкой. Перестать быть удобной. Перестать быть функцией.
Утром я проснулась в семь, как привыкла за годы работы на складе. Лариса уже пришла с дежурства, спала в своей комнате. Я тихо собралась, вышла на улицу, купила в ларьке свежий хлеб и творог. Город медленно просыпался, дворники мели мокрый асфальт, где-то гудела поливальная машина. Я шла и впервые за много лет чувствовала себя лёгкой. Не брошенной, не обиженной, а лёгкой. Будто сняла с плеч мешок, который таскала десятилетиями, и пошла дальше налегке.
Что будет через полгода – я не знала. Может, Руслан действительно устроится на работу и найдёт себе жильё. Может, Алёна уйдёт от него, и он останется один. Может, я действительно продам квартиру и куплю маленькую студию где-нибудь поближе к сестре. А может, всё останется как есть – только теперь уже на моих условиях.
Но одно я знала твёрдо. Моя тахта больше не будет стоять в коридоре. Ни в каком смысле.
Я вошла в подъезд Ларисиного дома, поднялась на третий этаж, открыла дверь. В прихожей меня встретила тишина. Я разулась, прошла на кухню, включила чайник и села у окна. Тополя за стеклом уже начали желтеть – незаметно подкралась осень. Я смотрела на мокрые листья, на серое небо и думала о том, что в жизни каждой женщины наступает момент, когда она должна сказать: ‘Хватит’. Не криком, не скандалом, не слезами. Просто взять и перестать. Перестать платить. Перестать терпеть. Перестать ждать, что тебя заметят и оценят.
Мой момент наступил во вторник, когда ключ туго повернулся в замке, а на моей обувной полке лежала чужая детская куртка.
А какой момент станет вашим? Или вы всё ещё ждёте, что сын, дочь, зять, невестка вдруг одумаются и скажут: ‘Спасибо, что ты столько лет была удобной’?
