— Ты серьезно? — Анна замерла посреди комнаты, держа в руках рулон. Ей показалось, что она ослышалась. Или что-то случилось со зрением. Но нет, перед глазами было именно то, что она видела: болотная зелень, отдающая в желтизну, разводы, похожие на плесень, и фактура, напоминающая дешевую бумагу для упаковки продуктов.
Галина Ивановна стояла у стены, прижимая к груди второй рулон, и улыбалась так, будто только что подарила им дворец. На ней был новый фартук, который она купила специально для контроля за ремонтом, и тапочки с меховой опушкой. Сергей мялся в углу, разглядывая что-то в своем телефоне с таким сосредоточенным видом, словно решал судьбу человечества.
— Анечка, ну что ты сразу в штыки, — Галина Ивановна погладила обоину ладонью, будто та была живым существом. — Это очень практичный вариант. Светло-зеленый, успокаивает нервную систему. Тебе сейчас вредно волноваться, ты же в положении. К тому же в магазине «Домовик» сейчас акция, мы три рулона по цене двух взяли.
— Это не светло-зеленый, — Анна старалась говорить ровно, но голос уже подрагивал, как натянутая струна. — Это цвет тины. Цвет больничной стены в процедурном кабинете советской поликлиники.
— Ну что ты сравниваешь, — Галина Ивановна скривила губы. — Сразу видно, что ты в ремонте не разбираешься. Это оливковый, очень модный в этом сезоне оттенок. Я специально консультировалась с девочками из нашего домоуправления, они сказали, что сейчас все так клеят.
Анна перевела взгляд на мужа. Сергей продолжал таращиться в экран. Его спина была сгорблена так, словно он пытался стать меньше ростом, чтобы мать его не заметила и не втянула в разговор.
— Сережа, — позвала Анна.
Он вздрогнул и поднял голову, словно школьник, которого застукали за списыванием. На лице появилось выражение, которое Анна уже успела выучить за четыре года брака, — смесь виноватости и желания исчезнуть. В последние три месяца, с тех пор как они начали ремонт, она видела это выражение постоянно.
— Сергей, — повторила она, стараясь не смотреть на зеленое безобразие в руках, — мы же обсуждали. Мы выбрали светло-бежевый. Теплый, спокойный. У меня в папке на телефоне тридцать сохраненных картинок с интерьерами, где именно такой оттенок. Мы его два часа выбирали в прошлую субботу.
— Ну, Ань… — начал он и запнулся.
— Что «Ань»? Ты помнишь наш разговор или нет?
— Помню, конечно, — он провел рукой по волосам, взлохматив и без того торчащую во все стороны шевелюру. — Но мама говорит, что бежевый — это марко. А с ребенком стены будут пачкаться постоянно. То каша полетит, то фломастеры, то еще что-нибудь. А зеленый, он того, попрактичнее будет.
Галина Ивановна одобрительно кивнула. Анна заметила, как у свекрови слегка дернулся уголок губ — не то усмешка, не то знак превосходства. За три года знакомства с этой женщиной Анна научилась различать оттенки её микро-жестов. Вот этот означал: «Я снова выиграла, ты, милая, опять в пролете».
— Сергей, — Анна положила рулон на подоконник, — я сейчас задам тебе вопрос. Один-единственный. Ты будешь жить в этой комнате?
— Конечно, буду.
— Ты. Не твоя мама. Ты. Ты хочешь каждый день просыпаться и видеть перед глазами вот это?
Она кивнула в сторону рулона. Сергей бросил на обоину короткий взгляд и снова уткнулся в телефон, словно надеялся, что правильный ответ придет оттуда в виде уведомлений.
— Я не знаю, Ань. Ну обои и обои. Подумаешь, цвет. Не красные же. И не черные.
— Замечательно, — Анна развернулась и пошла на кухню. Спина уже болела, малыш внутри слегка толкнулся, напоминая о себе. Пятый месяц, живот уже заметный, и каждое резкое движение отдавалось в пояснице.
Она села на табурет, который они пока поставили прямо посреди кухни, потому что гарнитур еще не собрали, и положила руки на колени. Пальцы дрожали. Анна смотрела на них и думала: «Вот так. Вот так ты и становишься пустым местом в собственной квартире. В собственной семье».
Галина Ивановна вошла следом, шаркая тапочками по неокрашенному полу.
— Анечка, ты напрасно расстраиваешься. Я понимаю, гормоны, перестройка организма. Но нужно думать рационально. Бежевый — это на один раз. А эти обои прослужат вам лет десять, пока ребенок не подрастет. Что ты будешь делать, когда он разрисует бежевую стену?
— Я планировала, что мой ребенок будет рисовать на бумаге, — не оборачиваясь, ответила Анна. — А не на стенах.
— Ох, насмешила, — Галина Ивановна махнула рукой. — Все они рисуют на стенах. Сергей в три года разрисовал все обои в зале фломастерами. Я, знаешь, не убивалась. Переклеили, и всё. Дети есть дети.
— Мне двадцать восемь, — глухо сказала Анна, по-прежнему глядя на свои руки. — Я взрослый человек. У меня есть работа, есть семья, есть своя голова на плечах. И я хочу сама выбрать обои для квартиры, в которой буду жить. Это нормальное желание взрослого человека.
Она не кричала. Говорила тихо, почти спокойно, но внутри всё кипело. Ей хотелось сейчас заплакать, но она держалась. Плакать при Галине Ивановне означало сдаться. Свекровь воспринимала слезы не как проявление боли, а как слабость. Как доказательство того, что Анна — истеричная девчонка, которая не понимает своего счастья.
— Взрослый человек понимает выгоду, — наставительно произнесла Галина Ивановна. — А ты ведешь себя как капризный ребенок. «Хочу бежевый, хочу бежевый». Строительный магазин «Домовик» не принимает обои обратно. Деньги потрачены. Какая теперь разница?
— Деньги потрачены не мной, — сказала Анна. — Вы их покупали на свои. И вы купили то, что выбрали сами, не спросив меня.
— Я хотела сделать вам подарок! — свекровь изобразила обиду. — От чистого сердца! Думала, порадую. А в ответ что? Черная неблагодарность.
В дверях появился Сергей. Вид у него был потерянный, как у человека, который случайно забрел на чужую территорию и теперь ищет выход.
— Может, чаю попьем? — предложил он.
Анна подняла на него глаза. Сергей, её муж, с которым они четыре года назад стояли в ЗАГСе, счастливые до головокружения. Который носил её на руках в прямом смысле слова, когда она подвернула ногу на первом свидании. Который плакал вместе с ней, когда на восьмой неделе беременности врач сказал, что всё хорошо и риска выкидыша больше нет. Куда делся тот человек? Когда он превратился в мальчика, который не может сказать матери слово поперек?
— Чаю, — повторила она. — Конечно. Чаю — это всегда хорошо. Чаем можно залить что угодно. Любую проблему. Любое предательство. Так, Сергей?
Он вздрогнул от слова «предательство». Побледнел даже. Но ничего не сказал, только пожал плечами и ушел обратно в комнату.
Вечером, когда Галина Ивановна отправилась в ванную, Анна закрыла за ней дверь в спальню и повернулась к мужу.
— Мы должны поговорить.
— Ань, давай не сегодня. Я устал. Целый день бегали, плитку выбирали, потом в магазине…
— Мы поговорим сейчас. Потому что дальше будет хуже.
Она села на край старого матраса, который они пока уложили прямо на пол. На стенах в этой комнате еще ничего не было — только черновая штукатурка. Сергей опустился рядом, ссутулившись.
— Что ты хочешь? — спросил он устало.
— Я хочу знать, почему твоя мать решает всё за нас. За меня. Почему она выбирает обои? Почему она решает, какой кухонный гарнитур покупать? Почему она уже намекнула, что детская кроватка ей не нравится и она присмотрела другую?
— Она хочет помочь.
— Сережа, это не помощь. Помощь — это когда человек предлагает, а окончательное решение принимаешь ты сам. Это называется «уважение чужой воли». Когда человек решает за тебя, потому что считает себя умнее, — это диктат. Называй вещи своими именами.
Сергей молчал, опустив голову.
— Я беременна, Сережа, — Анна говорила все так же тихо, без крика, но каждое слово было твердым, как камешек. — Я ношу нашего сына. Я целыми днями работаю, потом прихожу сюда и помогаю с ремонтом, несмотря на спину и токсикоз. И всё, чего я прошу, — это чтобы мое мнение учитывалось в моей же собственной квартире. Я слишком многого хочу?
— Нет, — прошептал он.
— Тогда почему ты молчишь, когда она в очередной раз продавливает свое решение? Почему ты киваешь ей, а потом разводишь руками передо мной?
— Она… с ней сложно спорить, Ань. Ты же знаешь.
— Знаю, — кивнула она. — Поэтому спорю с ней я. Каждый раз я. А ты отсиживаешься за моей спиной. Но, Сергей, я не смогу так всегда. У меня скоро живот будет мешать дышать, а я должна буду воевать с твоей матерью за право выбрать обои? За право назвать собственного ребенка?
Он снова промолчал. Анна посмотрела на его опущенные плечи, на безвольный затылок, и на мгновение ей стало страшно. Не за себя — за ребенка. За то, какую модель поведения увидит её сын. Папа, который не может защитить маму. Папа, который прячется за бабушку. Папа, который соглашается на всё, лишь бы его не трогали.
— Я устала, — сказала она вслух. — Пойду лягу. Завтра еще клеить эти твои болотные чудовища.
Утро началось с запаха жареных гренок. Галина Ивановна, как обычно, встала раньше всех и теперь хозяйничала на кухне. Когда Анна вышла из спальни, свекровь уже накрывала стол: тарелки, чашки, нарезанный сыр и колбаса.
— Доброе утро, Анечка. Садись завтракать. Я специально яйца не жарила, только гренки. Беременным, говорят, яйца вредны.
— Спасибо, Галина Ивановна, — Анна села на табурет, поправила подушку под спиной, которую теперь таскала с собой по всей квартире. — Только я сегодня не буду завтракать.
— Это еще почему? — свекровь замерла с лопаточкой в руке. — Тебе нужно питаться полноценно. Ты не о себе думай, о ребенке.
— Я помню, что вы мне говорили на прошлой неделе, — Анна аккуратно отодвинула тарелку от себя. — Вы сказали, что беременным вредно махать руками. Что чрезмерная физическая активность может привести к тонусу матки.
— Ну, сказала. И что?
— А приготовление завтрака предполагает, что я должна махать руками. Помешивать, переворачивать, нарезать. Я не хочу рисковать здоровьем ребенка. Поэтому пусть Сергей готовит.
Галина Ивановна открыла рот, потом закрыла. Лицо её пошло пятнами.
— Что ты такое говоришь? Ты же не у плиты сейчас стояла. Я приготовила, я позвала тебя за стол.
— Вы меня позвали, и я пришла. Но есть не буду. Мне вредно поднимать вилку и нож — это тоже амплитудные движения кистью. Вы же сами предупреждали.
— Анна, ты издеваешься?
— Нисколько. Я следую вашим советам. Ведь вы опытная женщина, вы рожали, вы лучше знаете.
Свекровь грохнула лопаточкой о плиту. Звук получился резкий, металлический, неприятный.
— Сергей! — позвала она громко. — Иди сюда! Поговори с женой!
Сергей появился в дверях кухни через минуту. Волосы взлохмачены, лицо заспанное, в глазах паника. Он явно не понимал, что происходит, но уже чувствовал — что-то случилось.
— Что такое? — спросил он, моргая.
— Твоя жена отказывается завтракать, — Галина Ивановна скрестила руки на груди. — Говорит, что ей вредно вилку поднимать. Потому что я на прошлой неделе сказала, что беременным вредно махать руками. Это что такое, Сергей? Это нормальное поведение?
Сергей посмотрел на Анну. Та сидела спокойно, чуть склонив голову набок, и молчала.
— Ань, ну зачем ты так, — сказал он умоляюще.
— Как? — она подняла бровь. — Я всего лишь прислушиваюсь к советам твоей мамы. Она считает, что мне вредны резкие движения. Ты разве не согласен с мамой? Может, ты хочешь, чтобы у меня был тонус?
— Нет, но… это же про другое говорилось. Про то, чтобы ты тяжести не таскала и не скакала.
— Ах, про тяжести, — Анна кивнула. — Тогда давай уточним: клеить обои, которые вы вчера без меня купили, — это как? Это тяжесть или работа руками? Можно мне клеить обои или это тоже риск?
В кухне повисла тишина. Галина Ивановна смотрела на невестку так, словно увидела перед собой совершенно другого человека. Раньше Анна спорила, обижалась, иногда плакала. Но вот так, холодно и с улыбкой, обращать слова свекрови против неё самой — этого еще не было.
— Ладно, — нарушила молчание Галина Ивановна. — Я вижу, настроения у тебя сегодня нет. Бывает. Беременность — сложный период. Я пойду, мне в поликлинику к десяти.
Она стянула фартук, аккуратно сложила его и демонстративно повесила на спинку стула. Потом переобулась в уличную обувь, взяла сумку и вышла, хлопнув входной дверью громче, чем требовалось.
Сергей сел напротив Анны и уронил голову на руки.
— Зачем ты с ней так? — простонал он. — Теперь у меня весь день на работе голова будет болеть.
— А у меня голова болит последние три месяца, — ответила Анна. — Но тебя это, кажется, не очень волнует.
— Неправда.
— Правда. И ты это знаешь.
Анна встала, опираясь рукой о поясницу. Малыш внутри опять шевельнулся, на этот раз сильнее, будто тоже хотел что-то сказать. Она приложила ладонь к животу и замерла на секунду.
— Я прилягу, — сказала она. — От гренок тошнит. Когда мама вернется из поликлиники, скажи ей, что я сплю.
Галина Ивановна вернулась через два часа. Анна слышала, как поворачивается ключ в замке. У них было два комплекта ключей: один у них с Сергеем, второй свекровь вытребовала себе сразу, как только они получили ордер на квартиру.
— Я должна иметь возможность зайти проверить, как идут дела с ремонтом, — заявила она тогда. — Вы люди занятые, целыми днями на работе. А я на пенсии, у меня времени много. Приеду, приберу, цветы полью.
Анна тогда пыталась возразить, но Сергей снова спрятался за телефон. И свекровь получила свой ключ.
Сейчас этот звук — металл в замке, шорох открываемой двери — заставил Анну внутренне сжаться. Она лежала в спальне на матрасе, подложив под спину сложенное одеяло, и смотрела в потолок. Дверь была приоткрыта, и из коридора доносились голоса. Точнее, один голос — Галина Ивановна с кем-то разговаривала по телефону. Судя по громкости, на громкой связи.
— Нет, ты представляешь? — раздавался из прихожей звучный, заполняющий всё пространство голос свекрови. — Я ей завтрак приготовила, с постели практически подняла и за стол усадила. А она мне заявляет: «Я не буду есть, мне вредно вилку поднимать». Ты можешь себе вообразить? Я чуть не поперхнулась.
Анна замерла. Сердце застучало быстрее. Она не хотела подслушивать, но дверь была открыта, а голос свекрови звучал так отчетливо, будто та находилась в соседней комнате.
— Капризная девчонка, — продолжала Галина Ивановна, и по звуку шагов было понятно, что она прошла на кухню и теперь усаживается на табурет. — Двадцать восемь лет, а ума как у подростка. Нет бы радоваться, что свекровь заботится. Так она еще и сцены устраивает. Сереженька мой совсем замучился с ней. Я смотрю на него и сердце кровью обливается: бледный, уставший, глаза потухшие.
Собеседница на том конце что-то ответила, но слов было не разобрать.
— Ой, не говори, — подхватила Галина Ивановна. — Я тоже так считаю. Но что делать? Сын выбрал, теперь мучается. И ведь главное — ради чего? Ради этих капризов? Ну, не нравятся ей зеленые обои. А мне, думаешь, нравилось, когда мой свекор в семьдесят четвертом году притащил в дом оранжевый абажур? Думаешь, я истерики закатывала? Нет, я промолчала. Потому что семью нужно сохранять, понимаешь. А эта… ветер в голове.
Анна лежала, прижав ладонь к животу, и слушала. Каждое слово било наотмашь, как пощечина. Но она заставляла себя дышать ровно, не вскакивать, не бежать на кухню выяснять отношения. Она ждала. Сама не понимала, чего именно, но интуиция подсказывала: это еще не всё.
— Ладно, это цветочки, — голос Галины Ивановны стал тише, интимнее, словно она перешла к самому главному. — Ты же знаешь, я тебе рассказывала про имя. Она уперлась: Артём, Артём, Артём. Модное, видите ли. А я ей сразу сказала: ребенок будет Львом. В честь моего деда. Это наша семейная традиция, это мой долг перед памятью предков. Но она ни в какую.
У Анны внутри всё сжалось в тугой холодный узел. Она помнила этот разговор. Галина Ивановна действительно дважды упоминала имя Лев, но тогда Анна мягко, стараясь не обидеть, сказала, что они с Сергеем уже выбрали имя Артём. Им нравилось, как оно звучит, его значение — «посвященный Артемиде», «здоровый, невредимый». Сергей тогда тоже был согласен — они вместе выбирали, сидели на диване, листали справочники, обсуждали, спорили и в итоге пришли к Артёму.
— И что ты думаешь? — Галина Ивановна понизила голос, но всё равно каждое слово долетало до спальни отчетливо. — Я с Сереженькой поговорила. Объяснила ему ситуацию, все разложила по полочкам. Объяснила, что это не просто имя, это связь поколений. Что дед Лев был великим человеком, прошел всю войну, поднимал страну. Что это наша кровь, наша история. И знаешь, что Сережа сказал?
Пауза. Анна перестала дышать.
— Он сказал: «Мама, ты права. Папа бы тоже хотел, чтобы внука назвали Львом». И мы договорились, что он скажет Ане только после родов. Не сейчас, чтобы не волновать её. А когда малыш появится на свет, Сережа сам съездит в ЗАГС и зарегистрирует ребенка как Льва Сергеевича. И ей уже некуда будет деваться. Документ есть документ.
В трубке что-то защебетала собеседница, но Анна уже не слушала. У неё в ушах стоял звон. В голове билась одна мысль: «Этого не может быть. Этого просто не может быть».
— Конечно, я продумала всё, — продолжала Галина Ивановна уже громче, явно гордясь своей предусмотрительностью. — Сережа после работы в пятницу поедет со мной в ЗАГС, мы возьмем талончик, всё разузнаем. Какие нужны документы, в какие сроки подавать. Я уже и свидетельство о рождении деда нашла, и наше семейное древо заказала у одной женщины из архива. Анну мы поставим перед фактом. Ну попереживает пару дней, поплачет, а потом успокоится. Молодые матери после родов вообще мало что соображают, у них гормоны играют. Ей будет не до имени, поверь мне. Лишь бы ребенок был здоров и спал по ночам.
Снова пауза. Затем смех.
— Нет, она не узнает. Я же не дура рассказывать. Сережа тоже будет молчать. Он понимает, что так лучше. Я его убедила, что это правильно. Мальчик должен быть назван в честь прадеда, это принесет ему удачу. А Артём… Ну что за имя? Как будто из сериала вытащили.
Анна медленно села на матрасе. Голова кружилась. Перед глазами плыли круги. Она прижала ладони к животу и почувствовала, как ребенок внутри зашевелился сильнее, будто тоже встревожился. «Тихо, маленький, тихо», — мысленно прошептала она. И стала ждать.
Через минуту Галина Ивановна попрощалась с подругой, и в трубке раздался новый голос. Голос Сергея.
— Да, мам.
— Я только что с тетей Людой разговаривала. Рассказала ей про наш план. Она считает, что это гениально.
— Мам, — голос Сергея звучал неуверенно, — я всё думаю… Может, зря мы это затеяли? Может, просто еще раз поговорить с Аней? Объяснить нормально?
— Сережа, — в голосе свекрови зазвучали стальные нотки, — мы это уже обсуждали. Если ты сейчас с ней поговоришь, она устроит истерику. А ей вредно волноваться. Мы же о ней заботимся. Мы же хотим как лучше.
— Да, но…
— Никаких «но». Ты же сам сказал вчера, что папа бы хотел назвать внука Львом. Или это были просто слова?
Молчание. Затем глухо:
— Нет, не просто слова.
— Вот и не мямли тогда. Ты мужчина или кто? Мужчина принимает решение и выполняет его. Всё, я пошла. Буду к шести дома, приготовлю ужин. Анна сегодня какая-то дерганая, пусть отдохнет. Кстати, она тебе не говорила, почему она такая злая? Я же ей только добра желаю.
— Я не знаю, мам. Честно, не знаю.
— Ладно, разберемся. До вечера.
Звонок завершился. В квартире воцарилась тишина. Слышно было только, как на кухне шумит вода — Галина Ивановна мыла руки.
Анна сидела на матрасе и смотрела прямо перед собой. В ушах всё еще звучали слова: «Сережа сам съездит в ЗАГС и зарегистрирует ребенка как Льва Сергеевича». И голос мужа, который сказал: «Не просто слова». Значит, он согласился. Он обсуждал это с матерью, они строили планы за её спиной, они собирались пойти в ЗАГС и лишить её права даже на имя собственного ребенка.
В этот момент что-то внутри Анны перевернулось. Не сломалось — именно перевернулось, встало на место с холодным металлическим щелчком. Все сомнения, которые мучили её последние месяцы, все попытки оправдать мужа, всё желание сохранить мир в семье — всё это исчезло. Осталась только ясная, кристально четкая решимость.
Она поднялась с матраса — осторожно, придерживая живот. Подошла к зеркалу, которое пока стояло на полу, прислоненное к стене. Посмотрела на себя: бледное лицо, круги под глазами, растрепанные волосы. Но взгляд — твердый, спокойный, даже холодный.
— Всё, — сказала она своему отражению. — Хватит.
Она одернула футболку, провела ладонью по животу — маленький внутри снова затих, будто прислушивался, — и вышла в коридор.
Галина Ивановна стояла на кухне у окна и пила чай. Увидев Анну, она чуть не поперхнулась.
— Ой, а я думала, ты спишь.
— Я не сплю, — Анна прошла и села на табурет напротив. — У меня к вам разговор.
— Что за разговор? — Галина Ивановна насторожилась, но вида не подала. — Опять про обои?
— Нет. Про Сергея. Про вашего сына. И про моего будущего ребенка.
Свекровь поставила чашку на стол. Её лицо приняло выражение оскорбленного достоинства.
— Я не понимаю, о чём ты, Аня. Если ты про утреннее, то я уже всё забыла. Беременным женщинам свойственна раздражительность.
— Я всё слышала, Галина Ивановна.
— Что ты слышала? — свекровь побледнела, но всё еще пыталась держать лицо.
— Ваш разговор с подругой. По громкой связи. Про имя Лев. Про ЗАГС. Про то, как вы с Сергеем собрались тайком зарегистрировать ребенка за моей спиной. Про то, что вы обсудили это вчера. Про то, как Сергей сказал, что папа хотел бы назвать внука Львом. Я слышала каждое слово.
В кухне стало очень тихо. Галина Ивановна побледнела так, что стали видны все морщины и пигментные пятна на лице. Рот приоткрылся и закрылся.
— Ты… подслушивала? — выговорила она наконец.
— Я лежала в спальне с открытой дверью. Вы разговаривали на всю квартиру. Это называется не «подслушивала», а «не могла не услышать».
— Аня, я могу всё объяснить…
— Не надо. Я всё поняла. Абсолютно всё.
Она повернулась к двери в коридор. Оттуда уже доносились шаги — Сергей вернулся из магазина, куда ездил за шпатлевкой.
— Сергей, зайди на кухню, — позвала Анна.
Он вошел, держа в руках пакет с банкой. Увидел лица матери и жены, и пакет опустился на пол.
— Что случилось? — спросил он тихо.
— Я слышала разговор твоей мамы с подругой, — Анна говорила спокойно, даже буднично. — И твой разговор с ней. Про то, что вы собираетесь пойти в ЗАГС без меня и зарегистрировать нашего сына как Льва. Это правда?
Сергей замер. Краска отхлынула от его лица, потом прилила обратно — щеки пошли красными пятнами.
— Ань, ты не так поняла…
— Я поняла всё так, как было сказано. Твоя мама сказала: «Сережа сам съездит в ЗАГС». Ты сказал: «Не просто слова». Я правильно цитирую?
— Аня, это не то, что ты думаешь, — вмешалась Галина Ивановна. — Мы хотели как лучше. Чтобы тебя не волновать.
— Помолчите, — Анна даже не повернула головы в сторону свекрови. Она смотрела только на мужа. — Сергей, ты собирался за моей спиной дать нашему сыну другое имя? То, которое выбрали не мы с тобой, а твоя мама?
— Ань, ну выслушай…
— Ответь на вопрос. Да или нет.
Молчание. Сергей опустил голову. Его плечи затряслись.
— Да, — прошептал он. — Но только потому, что…
— Достаточно.
Анна поднялась с табурета. Встала ровно, насколько это было возможно с округлившимся животом, и посмотрела на них обоих. Сначала на свекровь, потом на мужа.
— Теперь слушайте меня. Внимательно. Два раза повторять не буду.
Галина Ивановна поджала губы. Сергей поднял голову. В его глазах стояли слезы.
— Ты, — Анна указала на свекровь, — прямо сейчас собираешь вещи и уезжаешь к себе домой. В ближайшее время ты здесь не появляешься. Вообще. Ключи оставишь на тумбочке в прихожей. Мой ребенок будет назван так, как решим мы с мужем — если, конечно, он останется моим мужем после всего этого. Ты не будешь присутствовать при родах, ты не будешь находиться в роддоме, ты увидишь внука тогда, когда я сочту нужным. Это не обсуждается. Это первое.
— Аня! — всплеснула руками Галина Ивановна. — Да как ты…
— Я не закончила. Второе. Ты, — она перевела взгляд на Сергея, — сейчас примешь решение. Либо твоя мать уезжает сию минуту, а ты остаешься здесь и мы пытаемся понять, можно ли восстановить то, что ты разрушил. Либо ты уходишь вместе с ней. Прямо сейчас. И тогда мы будем жить раздельно, а ребенка я буду растить сама.
— Ань, ты что говоришь?! — Сергей сделал шаг вперед, но остановился, наткнувшись на её взгляд.
— Я говорю то, что должна была сказать три месяца назад. Выбор за тобой. Только учти: если ты сейчас промолчишь или начнешь оправдываться, я решу за тебя. Даю тебе минуту.
В кухне стало тихо так, что было слышно, как на верхнем этаже кто-то двигает мебель. Галина Ивановна стояла, прижав руки к груди, и лицо её пошло красными пятнами. Сергей смотрел то на мать, то на жену, и в глазах его плескалась такая мука, что на секунду Анне стало его жалко. Но только на секунду.
— Сережа, — свекровь сделала шаг к сыну, — ты слышишь, что она говорит? Она выгоняет твою мать! Выгоняет из твоего дома! Ты позволишь?
— Мам, подожди…
— Чего ждать?! Ты видишь, как она со мной разговаривает? Я для вас всё делала, ремонт, забота…
— Минута истекла, — перебила Анна. — Сергей, решение.
Он стоял, сжимая и разжимая кулаки. По виску скатилась капля пота. Анна видела, как ему тяжело — двадцать лет жить под маминым крылом, привыкнуть, что все решения принимаются за тебя, и вдруг оказаться перед выбором, где нет правильного ответа. Точнее, есть, но он самый трудный.
— Сергей, — голос Анны стал на полтона мягче, — я не прошу тебя выбирать между мной и мамой. Я прошу тебя выбрать между тем, чтобы быть мужем и отцом, и тем, чтобы быть сыном. Это разные роли. Совмещать их можно, но не тогда, когда одна роль требует уничтожить другую. Твоя мать только что планировала лишить меня права дать имя собственному ребенку. Ты участвовал в этом плане. Осознай это. Просто осознай.
Он молчал, глядя в пол. Потом вдруг всхлипнул, по-детски, носом.
— Мам, — сказал он тихо, — уезжай.
— Что?! — Галина Ивановна отшатнулась, будто он её ударил.
— Мам, уезжай. Пожалуйста. Я… я сам.
— Ты… ты… — она задыхалась от возмущения. — Ты выбираешь её? После всего, что я для тебя сделала?!
— Я не выбираю, мам. Я просто хочу сохранить семью. Прошу тебя, уезжай сейчас. Мы потом поговорим, когда все успокоятся.
Галина Ивановна стояла еще мгновение, переводя взгляд с сына на невестку и обратно. Потом резким движением сорвала с вешалки свою сумку, дернула молнию, стала запихивать фартук. Её лицо перекосилось, но она не плакала — скорее, внутри неё боролись ярость и оскорбленное самолюбие.
— Ты еще пожалеешь, Сергей, — сказала она глухо. — Оба пожалеете. Она тебя до ручки доведет, вот увидишь. Командовать будет, помыкать. А мать всегда простит, мать всегда примет обратно. Запомни это.
Она прошла в прихожую, громко стуча каблуками, сняла с крючка пальто. Потом нашарила в кармане ключи и с силой швырнула их на тумбочку — так, что связка проехалась по дереву и упала на пол.
— Забирай свои ключи. Ноги моей здесь больше не будет. Никогда. Так и знай.
Дверь хлопнула. Звук получился такой, что задрожала еще не закрепленная как следует коробка. В коридоре посыпалась штукатурная пыль.
Сергей стоял посреди кухни и плакал. Беззвучно, только плечи вздрагивали.
Анна подошла к нему — не обнимать, просто встать рядом.
— Спасибо, — сказала она тихо.
Он поднял на неё красные глаза.
— Я не предатель, Ань. Честное слово. Я просто… не хотел никого обидеть.
— Ты не хотел никого обидеть, а в итоге обидел всех. В первую очередь — меня и нашего сына. И себя.
— Что теперь будет?
— Не знаю, — честно ответила она. — Будем жить. Делать ремонт. Ждать малыша. Восстанавливать то, что сломалось. Если получится.
— Получится, — он закивал торопливо. — Я всё сделаю. Всё что скажешь. Только не гони меня. Я без вас не могу.
Анна посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. Перед ней стоял не тот сильный мужчина, за которого она выходила замуж, а растерянный мальчик, впервые в жизни сказавший матери «нет». И теперь этот мальчик должен был стать мужчиной. Настоящим. Ответственным. Умеющим принимать решения и отстаивать свою семью.
— Посмотрим, — сказала она и пошла в спальню.
Месяц спустя квартира выглядела иначе.
Стены в комнате были оклеены новыми обоями — спокойного светло-серого цвета, с едва заметной фактурой под лён. Анна выбирала их сама, поехала в «Домовик» в субботу утром, одна, и провела там почти два часа, пересматривая каталоги, щупая фактуру, сверяя оттенки при разном освещении. В итоге взяла шесть рулонов, клей и комплект инструментов.
Клеить тоже пришлось самой. Живот уже заметно округлился, наклоняться было тяжело, поэтому Анна работала медленно, с передышками. Сергей предлагал нанять мастеров, но она отказалась.
— Это будет моя квартира, — сказала она тогда. — Я хочу сделать её сама. Хотя бы одну комнату.
Он не спорил. Вообще после того дня Сергей стал говорить гораздо меньше и гораздо тише. Он помогал по дому — мыл полы, готовил ужин, бегал в магазин. Но в его глазах поселилось что-то новое: смесь вины и растерянности. Он словно сам до конца не верил, что всё произошло именно так, и теперь пытался привыкнуть к новой реальности.
Галина Ивановна за месяц не появилась ни разу. Пару раз звонила Сергею на мобильный — Анна слышала обрывки разговоров, но не вслушивалась. Муж после этих звонков ходил сам не свой, но ничего не рассказывал, а она не спрашивала.
Сейчас Анна стояла посреди готовой комнаты, проводя ладонью по ровной, чуть шершавой поверхности стены. Серый цвет при дневном свете отдавал в голубизну, а при искусственном становился теплее. У окна уже стояло кресло, купленное на днях в интернет-магазине, на полу лежал ковер, который они вместе выбирали еще до всех событий. В углу ждала своего часа нераспакованная детская кроватка.
— Красиво получилось, — раздался сзади голос Сергея.
Она обернулась. Он стоял в дверях, держа в руках кружку с чаем.
— Я тебе чай заварил. С мятой. Ты же говорила, что мята помогает от тошноты.
— Спасибо, — Анна взяла кружку, сделала глоток. Чай был в меру горячий, в меру сладкий.
Сергей помялся в дверях, потом прошел в комнату и сел на подлокотник кресла.
— Я хотел спросить, — начал он неуверенно, — насчет выходных. Может, съездим куда-нибудь? В парк или за город? Тебе полезно дышать свежим воздухом. Врач же говорил.
— Можно, — кивнула Анна. — Только не в воскресенье. В воскресенье я записалась на курсы для беременных.
— Я могу с тобой поехать?
— Поехали. Там как раз будут рассказывать про партнерские роды.
Сергей кивнул и замолчал. Анна видела, что он хочет сказать что-то еще, но не решается.
— Что? — спросила она прямо.
— Мама звонила, — он отвел взгляд. — Просила разрешения прийти, когда родится малыш.
Анна поставила кружку на подоконник.
— Мы это уже обсуждали. Я не готова видеть её сейчас. Может быть, позже. Когда всё уляжется.
— Она плакала в трубку, Ань.
— Я не сомневаюсь. Твоя мама умеет плакать, когда ей это выгодно.
Сергей поморщился, но ничего не ответил. В комнате повисла пауза.
— Я спать пойду, — сказал он наконец, поднимаясь. — Завтра на работу рано.
Анна кивнула. Он вышел из комнаты и через минуту она услышала, как в гостиной скрипнул диван. Сергей спал там уже месяц. Анна не выгоняла его из спальни — он сам принял это решение в первый же вечер после отъезда матери.
— Я пока на диване лягу, — сказал он тогда, избегая встречаться с ней взглядом. — Тебе нужно высыпаться, а я ворочаюсь.
Это было правдой лишь отчасти. Главная причина была в другом — между ними легла такая толща невысказанного, что лежать рядом, в одной постели, было бы сейчас невыносимо для обоих. Анна не настаивала. Она вообще мало на чем настаивала в последнее время. Просто делала то, что считала нужным, и не спрашивала разрешения.
И Сергей принимал это. Молча, с виноватым видом, но принимал.
Анна выключила свет в комнате и подошла к окну. На улице горели фонари, шел мелкий дождь, машины шуршали шинами по мокрому асфальту. Она положила ладонь на живот и замерла, ожидая. Через несколько секунд малыш толкнулся — не сильно, как будто погладил изнутри.
— Всё будет хорошо, Артём, — прошептала она. — Я тебе обещаю. У тебя будет твое имя, твоя комната и твоя мама, которая больше никому не позволит решать за себя.
Ребенок толкнулся еще раз, сильнее. Анна улыбнулась и задернула штору.
В гостиной было тихо. Только слышно было, как Сергей перевернулся на другой бок, вздохнул и затих. Анна знала, что он не спит, думает о чём-то. Может быть, о матери. Может быть, о ней и о ребенке. Может быть, о том, как так получилось, что он едва не потерял семью из-за того, что не мог сказать «нет» в нужный момент.
Она не злорадствовала. Ей не доставляло удовольствия его наказание. Но и жалости она не чувствовала — только усталую, спокойную уверенность в том, что поступила правильно.
Утром Сергей встал раньше обычного. Анна услышала, как он гремит посудой на кухне, и, накинув халат, вышла в коридор. Запахло кашей и поджаренным хлебом.
— Я завтрак приготовил, — сказал он, увидев её. — Садись. Овсянка с фруктами, как ты любишь.
Она села за стол, на который Сергей уже поставил тарелку и чашку с чаем.
— Сегодня вечером привезут шкаф для прихожей, — сказал он, усаживаясь напротив. — Я договорился на работе, уйду пораньше, чтобы встретить доставку.
— Хорошо. Мне как раз нужно будет еще кое-что докупить — вешалки, крючки.
— Давай вместе съездим в выходные. В «Домовик» или в тот новый магазин на Московском.
— Можно.
Они ели молча. Потом Сергей отставил тарелку и внимательно посмотрел на жену.
— Ань, я понимаю, что всё испортил. Я это знаю. Но я правда хочу всё исправить. Даже если на это уйдет много времени. Ты только скажи — как.
Она задумалась на секунду, помешивая ложкой кашу.
— Не нужно специально ничего делать, Сереж. Просто будь мужем и отцом. Не сыном своей мамы, а мужем и отцом. Принимай решения сам. Думай о нашей семье в первую очередь. Остальное приложится.
— Ты мне веришь? — тихо спросил он.
— Я хочу верить, — ответила она. — Но на это потребуется время.
Он кивнул, принимая ответ. Потом встал, убрал посуду в раковину, поцеловал Анну в макушку и пошел собираться на работу.
Анна осталась сидеть за столом, допивая чай. За окном уже совсем рассвело, дождь кончился, на мокром асфальте блестело солнце. В квартире было тихо и светло. На новых серых стенах не было ни единого пятнышка, ни одного изъяна. Они были ровными, спокойными, надежными — как и должно быть в доме, где скоро появится ребенок.
Где-то там, за пределами этой квартиры, осталась Галина Ивановна со своими обидами и претензиями, со своими зелеными обоями и планами тайных походов в ЗАГС. Она наверняка еще предпримет попытки вернуть влияние на сына. Анна это понимала и была готова. Но теперь у неё была опора — не мужчина, который закроет собой от всех бед, а она сама. Её воля, её спокойствие, её способность говорить «нет» — громко и твердо, когда это необходимо.
Малыш внутри заворочался, устраиваясь поудобнее. До родов оставалось еще четыре месяца — целая вечность и в то же время совсем немного. Анна погладила живот и улыбнулась своим мыслям.
Всё только начиналось.
