У Риччи от ужаса шерсть на загривке вставала дыбом. Что же там такое творится, что даже старый, отважный Полкан старается туда не смотреть, а любые вопросы тут же пресекает?…
Если бы в собачьем мире существовала высшая форма мудрости, она непременно воплотилась бы в форме старого пса Полкана из поселка Заречный.
Видом Полкан напоминал древний камень, обросший мхами и лишайниками. И характер у него был соответствующий – твердый и рассудительный.
Полкан знал о жизни все: где под забор проникает самый сладостный запах жареной грудинки из соседской кухни, под каким уголком сарая лучше переждать осенний дождик и как именно нужно рычать на наглого почтальона, чтобы тот с испугу ронял газеты точно у порога, но не уходил совсем – ведь без его визитов жизнь теряла массу удовольствия.
Щенок Риччи, попавший в дом хозяйского сына Кости на исходе одного невероятно золотого августа, смотрел на Полкана с трепетом, граничащим с обожанием. Еще бы!
В те давние щенячьи годы Риччи казался самому себе маленьким черным ураганом.
Его уши еще не определились с постоянной формой и забавно скрещивались на макушке, пушистый хвост жил собственной энергичной жизнью, а весь окружающий мир состоял из сплошных восторгов, загадок и непреодолимых соблазнов.
Риччи с гордостью носил новенький кожаный ошейник и изо всех сил старался казаться грозным, суровым сторожевым псом – таким же величавым, как Полкан.
А Полкану льстило такое внимание молодежи, но виду, конечно, он не подавал.
— Запомни, малец, — неспешно говаривал старый пес, лениво следя за пролетавшей мимо мушиной эскадрильей. — Хороший дворовый страж не лает по пустякам. Лают без причины только глупые болонки.
Уважающий себя пес держит паузу. Ты должен рычать только по делу. Веско и грозно. Понял?
— Понял! — тявкал Риччи, пытаясь выпятить узкую грудь и придать морде выражение сторожевой суровости. — Вот так?
— Похоже на чихание простуженного ежа, — вздыхал старик, но в его карих, подернутых белесой пленкой глазах светилась мягкая, отцовская теплота. — Ничего, наработаешь. Главное – знай свою территорию. Наш двор – это крепость. От калитки до дальнего парника.
Именно на словах «до дальнего парника» Риччи обычно прижимал уши.
Потому что за парником, в самом дальнем, глухом углу сада, где заканчивался аккуратный деревянный забор Кости и начинался заброшенный пустырь, рос Куст.
Официально это был старый, одичавший терновник, переплетенный сухостоем и бурьяном. Но для Риччи это место с самого первого дня его появления во дворе стало источником глухого, ничем не объяснимого, липкого ужаса…
Этот ужас совсем не походил на испуг от зарычавшего вдруг в коридоре пылесоса или от грохота упавшего ведра. Пылесос и ведро хотя бы видно.
Угол за парником был иным. Жутким и непредсказуемым.
Риччи, обладавший острым щенячьим чутьем, быстро заметил странность, которой не видели люди.
Старый, мудрый Полкан, обходя двор по привычному маршруту, не доходя до парника, всегда делал плавную петлю. Он никогда не подходил к Кусту ближе, чем на десять шагов.
Полкан смотрел в землю, на пролетавших птиц, на забор, но его взгляд никогда не опускался на черную паутину терновых ветвей.
Это подчеркнутое равнодушие Полкана казалось настолько нарочитым, демонстративным и глубоким, что у Риччи от ужаса шерсть на загривке вставала дыбом.
Что же там такое творится, что даже старый, отважный Полкан старается туда не смотреть, а любые вопросы тут же пресекает?
С одной стороны, этот угол пугал щенка до судорог. С другой – манил чем-то совершенно непредсказуемым, как глубокие колодцы манят заглянуть в свою темную, пахнущую сыростью глубину…
*****
Сентябрь в тот год выдался сухой, наполненный янтарным светом. Все вокруг звенело, шумело и дышало жизнью: на забор взлетали сороки, в траве трещали последние кузнечики, а белки дерзко набегали на старую лещину.
Да, все дышало жизнью, кроме того самого угла за парником…
Он жил по своим таинственным законам. Риччи часами мог наблюдать из укрытия, как шустрая белка снует по верхним жердям забора.
Но стоило ей приблизиться к терновому кусту, как она внезапно замирала, судорожно дергая хвостом, и, совершая немыслимый пируэт, уносилась прочь. Будто почуяв что-то неладное в самый последний миг!
Птицы никогда не садились на эти ветви. Даже самые глупые осенние мухи огибали этот пятачок по сложной траектории, выдерживая почтительное расстояние.
Там, в сплетении черных, скрюченных, похожих на сжатые пальцы старой ведьмы ветвей, созревала особая, плотная темнота.
В самый ясный, ослепительный полдень, когда солнце заливало весь сад расплавленным золотом, под кустом царил густой серый полумрак. Свет там будто бы путался в иглах терновника и медленно угасал, не касаясь земли.
И звуки… Звуки пропадали там без следа. Даже в десяти шагах от этого места в уши будто бы забивалась вата, и казалось, что вокруг ничего не существует. Ни птичьего чириканья, ни лая соседских псов.
Однажды днем, когда Костя уехал в город по делам, а Полкан сладко дремал на крыльце, усыпленный жужжанием толстой мухи, Риччи решил, что пора бы разобраться с тайной. Не было больше сил терпеть неизвестность.
Внутри щенка боролись два чувства: детское, щенячье тщеславие (ведь настоящий сторожевой пес не должен бояться уголков собственного сада, даже самых зловещих!) и древний, первобытный ужас, доставшийся ему от далеких предков, ночевавших у пещерных костров.
Риччи медленно, шаг за шагом, пошел к парнику.
Чем ближе он подходил, тем сильнее менялся мир вокруг. Он будто бы погружался в воду. Шум далекой трассы, карканье вороны, ласковый шелест сухих листьев под лапами – все погасло, уступая место звенящей, оглушительной тишине.
Риччи остановился за три шага до Куста. Воздух стал ощутимо холоднее – мертвый, плесневелый холод подвала, где столетиями не открывали дверей.
Пахло старым камнем, чешуйками неизвестных гадов и чем-то невероятно древним, что существовало на этой земле задолго до людей, собак, заборов и самого поселка Заречный.
Шерсть на спине Риччи поднялась сама собой. Хвост будто бы сковало судорогой. Сердце колотилось в ребра с такой силой, что отдавало в ушах.
«Уходи, — шептала каждая клеточка его маленького тела. — Уходи сейчас же!»
Но Риччи упрямо шагнул вперед. Он завороженно смотрел в темноту. Там, в переплетении ветвей, будто бы заблудилась сама тоска. И вроде бы ничего ужасного, но почему-то хотелось отвести взгляд, спрятаться подальше и выть.
Риччи выть не стал, хоть и стоило это ему определенного усилия воли. Но и приближаться дальше к этой черноте он совершенно не хотел.
На всякий случай он извинился за вторжение и попятился. Шаг, еще шаг назад…
Как только он пересек невидимую черту у самого дома, мир с оглушительным треском вернулся на место. Снова запел сверчок, застрекотала сорока, а с крыльца донесся сонный, уютный храп Полкана.
Пахло прелыми яблоками и дымом. Пахло жизнью, привычной, может быть, даже скучной, но при этом родной.
Риччи пошатываясь побрел к воротам, опустился на сухую траву и положил голову на передние лапы. Домой он вернулся с прогулки другим. В его глазах вместо детской глупой спеси появилось нечто новое – глубокая, взрослая задумчивость.
Старый Полкан приоткрыл один глаз, посмотрел на притихшего щенка, затем перевел взгляд на дальний угол сада.
Ни о чем спрашивать не стал, лишь тяжело, понимающе вздохнул, положил морду на лапы и закрыл глаза. В этом вздохе читалось:
«Ну вот. Теперь ты действительно стал взрослым псом».
*****
Прошло пять лет.
Лента времени промотала назад немало дождей, снегов и майских гроз. Старого Полкана давно уже не было на этом свете – он ушел тихо, золотой осенью, отправившись в те бесконечные луга, где не болят старые суставы и всегда пахнет свежей вырезкой.
Теперь Риччи был хозяином двора.
Он превратился в монументального пса с густой смоляной шерстью, шрамом на морде и громовым басом, от которого у заезжих торговых агентов подкашивались колени у самой калитки.
Костя души в нем не чаял, считая Риччи самым умным и надежным стражем на всей улице.
Риччи действительно был безупречным стражем. Он ведал каждым уголком своей территории, знал по именам всех окрестных котов и держал в строгости местную стаю ворон.
Каждый вечер, когда сумерки накрывали поселок Заречный синим, прохладным бархатом, а в доме Кости загорался теплый желтый свет окна, Риччи выходил на вечерний обход.
Он шел неспешно, чеканя шаг тяжелыми лапами, с гордо поднятой головой.
Вот скрипучая калитка – порядок. Вот сарай с дровами – мышей нет. Вот яблоня – все спокойно. Неужели какая-то наглая кошка пробежала по забору? Нет, показалось. Поселковые и не осмелятся.
И вот – угол за парником…
С годами терновый куст ничуть не изменился. Он все так же прятался в тени у забора угрюмым, черным узлом. В нем все так же застревала темнота, и белки по-прежнему совершали сложные кульбиты, лишь бы не пересекать невидимую границу.
Риччи останавливался за десять шагов до Куста.
Он не боялся его так, как в те далекие щенячьи дни. Истинная мудрость состоит не в том, чтобы не испытывать страха, а в том, чтобы научиться жить рядом с тем, что ты не в силах понять или победить.
Темный угол был частью сумеречного мира, каким-то чудом оказавшимся в саду у самого дома.
Риччи смотрел в густой, сгустившийся под ветвями полумрак. В его внимательных глазах даже самый назойливый наблюдатель не обнаружил бы и искорки страха. Но обнаружил бы уважение. Уважение к тайнам природы.
Пес медленно, как когда-то учил старый Полкан, издавал низкий, бархатный, предупреждающий гул из самой глубины широкой груди. Он поприветствовал черноту.
Тьма под кустом оставалась неподвижной и немой.
*****
Риччи развернулся, не суетясь и не прижимая ушей, и пошел дальше вдоль забора.
В небе зажигались первые хрустальные звезды – на поселок Заречный медленно опускалась ночь…
