— Ну, показывай своего монстра, — сказала Наталья, сбрасывая туфли в коридоре и даже не переодеваясь. — Восемьдесят тысяч, Артем. Я хочу видеть, как они светятся и рисуют шедевры. Ты же полгода мне уши прожужжал про этот цветовой охват.
Артем сидел за компьютерным столом, сгорбившись так, словно пытался закрыть спиной амбразуру. На столе громоздилась огромная белая коробка с глянцевым изображением графического планшета, ворох пупырчатой пленки и мотки проводов. Сам гаджет лежал перед ним, но Артем почему-то не спешил его включать. Его руки суетливо перекладывали стилус с места на место, а взгляд бегал по клавиатуре, избегая встречи с глазами жены.
— Да там… драйвера пока не встали, — пробормотал он, не поворачивая головы. Голос звучал глухо, будто он говорил в пустую кастрюлю. — Система виснет. Надо перезагружать. Давай потом, а? Ты же устала, иди поешь, я там макароны сварил.
Наталья замерла в дверном проеме. В этом предложении «иди поешь» было слишком много заботы. Обычно Артем встречал её вопросом «что на ужин?», а тут — макароны. И эта странная поза, напряженные плечи, нервное постукивание ногой под столом. Она слишком хорошо знала этот язык тела. Так он сидел, когда поцарапал бампер её машины и три дня молчал, надеясь, что она сама заметит.
— Артем, — Наталья прошла в комнату, ступая тяжело, по-хозяйски. — Отодвинься.
— Наташ, ну правда, дай мне настроить, — он попытался расставить локти шире, закрывая обзор. — Тут калибровка сложная. Не мешай, собьется всё.
Она не стала спорить. Просто подошла и положила руку ему на плечо, сжав пальцы. Артем дернулся, но поддался давлению и отъехал на стуле в сторону. Наталья наклонилась над столом.
Черный прямоугольник экрана матово поблескивал в свете настольной лампы. На первый взгляд он казался идеальным — мечта цифрового художника, гладкая поверхность, широкие рамки с кнопками. Но Наталья присмотрелась внимательнее. В правом верхнем углу, там, где стекло стыковалось с корпусом, змеилась тонкая, но отчетливая паутина. Она расходилась лучами сантиметров на пять, искажая отражение лампы. А чуть ниже, прямо по центру предполагаемой рабочей области, светилась ядовито-зеленая точка — битый пиксель, который было видно даже на выключенном, но подсвеченном сбоку экране.
— Это что? — спросила она тихо, проводя пальцем по трещине. Ноготь зацепился за скол.
Артем шумно выдохнул и потер лицо ладонями.
— Это… ну, это особенность сборки, наверное. Транспортировочный нюанс.
— Нюанс? — Наталья выпрямилась, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. — Артем, это трещина. Ты купил разбитый планшет. Ты вообще смотрел его в магазине?
— Смотрел, — буркнул он, разглядывая свои тапочки. — Конечно, смотрел. Я же не идиот.
— И? Ты видел это в магазине?
Артем заерзал. Ему явно хотелось провалиться сквозь пол, исчезнуть, превратиться в пыль, лишь бы не отвечать на этот простой вопрос.
— Ну… видел. Немного. Мне показалось, это пленка защитная так легла. Там свет был плохой, лампа мерцала. И продавец, парень такой молодой, он очень торопился. У них там очередь была, народ толпился. Он так быстро всё достал, включил на секунду: «Работает? Работает. Оплачивайте, следующий». Я не хотел задерживать людей.
Наталья смотрела на мужа и не верила своим ушам. Восемьдесят тысяч рублей. Три месяца жесткой экономии. Отказ от новой зимней резины. И всё это ради того, чтобы он постеснялся сказать продавцу: «У вас тут трещина».
— Ты видел трещину и всё равно оплатил? — переспросила она, надеясь, что он сейчас рассмеется и скажет, что это розыгрыш, что настоящий планшет лежит в шкафу.
— Я думал, это царапина на пленке! — взвизгнул Артем, и в его голосе прорезались истеричные нотки. — А дома снял пленку, а оно… вот. Но это не страшно! Наташ, честно! Я проверял стилусом, сенсор работает. Эта трещина в углу, там всё равно только панели инструментов. А в центре рисовать можно спокойно. Ну подумаешь, эстетика хромает. Главное же функционал!
Он схватил стилус и начал тыкать им в экран, пытаясь продемонстрировать работоспособность. Курсор на подключенном мониторе дергался, прыгал, но двигался.
— Вот, видишь? Линия идет! — радостно воскликнул он, как ребенок, который склеил разбитую вазу соплями и надеется, что мама не заметит. — Если не давить сильно в тот угол, то вообще незаметно. Я просто интерфейс перестрою, сдвину палитру влево. И всё! Рабочий инструмент.
Наталья молча взяла коробку. Она была тяжелой, добротной. На боку красовалась наклейка с серийным номером и ценой. 82 990 рублей.
— Собирайся, — сказала она ледяным тоном.
— Куда? — Артем перестал водить стилусом и замер.
— В магазин. У нас есть чек, есть гарантия. Две недели на возврат никто не отменял. По закону о защите прав потребителей они обязаны заменить товар ненадлежащего качества. Прямо сейчас едем и меняем.
Артем побледнел. Его глаза округлились, в них плескался неподдельный ужас. Он вжался в спинку кресла, словно Наталья предложила ему прыгнуть с парашютом без инструктора.
— Наташ, ты что… Сейчас же вечер. Девять часов почти. Они уже закрываются.
— Они работают до десяти. Торговый центр в пятнадцати минутах езды. Мы успеваем. Одевайся.
— Нет! — он замотал головой. — Я не поеду. Зачем? Он же работает! Ну трещина и трещина, заклею скотчем аккуратно. Зачем скандалить?
— Скандалить? — Наталья швырнула коробку на диван. — Артем, ты купил брак по цене подержанной иномарки! Это не скандал, это нормальная процедура возврата. Ты приходишь, показываешь дефект, тебе дают новый. Всё.
— Ты не понимаешь! — Артем вскочил и начал ходить по комнате, нервно заламывая пальцы. — Они скажут, что это я разбил. Скажут: «Вышли из магазина, уронили, а теперь пришли права качать». Там администратор — такая тетка злая, я видел, как она на кассира орала. Она меня пошлет, еще и на смех выставит. Скажет: «Глаза где были, когда покупал?».
— И что? — Наталья скрестила руки на груди. — Пусть говорит что хочет. Есть экспертиза. Есть камеры наблюдения. Ты же не ронял его?
— Нет, конечно!
— Значит, правда на твоей стороне. Почему мы должны дарить магазину наши деньги за испорченный товар? Артем, это же бред. Одевайся, я сказала.
Он остановился напротив неё. Вид у него был жалкий. Футболка помята, волосы всклокочены, а на лице написано такое отчаяние, будто его ведут на расстрел.
— Я не могу, Наташ, — тихо сказал он. — Я не пойду туда ругаться. У меня от этого давление скачет. Мне плохо становится, когда на меня голос повышают. Давай просто оставим как есть? Ну пожалуйста. Я куплю наклейку красивую, закрою этот угол. Никто и не узнает.
Наталья смотрела на мужа, и ей казалось, что трещина была не на планшете. Трещина была где-то в фундаменте их жизни, и сейчас она с ужасающим треском ползла вверх, грозя обрушить всё здание.
— Артем, такси приедет через четыре минуты, — сказала Наталья, глядя в экран телефона. Её палец завис над кнопкой «Заказать». — Надевай джинсы. Быстро.
Она стояла в коридоре, уже застегнув плащ, и сжимала в руке чек, который нашла на тумбочке. Бумажка была измята, словно Артем в приступе паники сжимал её в кулаке всю дорогу домой.
Муж не двигался. Он сидел на пуфике, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону, как маятник сломанных часов.
— У меня голова болит, — простонал он, не поднимая глаз. — Наташа, ты не видишь? Меня тошнит от нервов. Давление, наверное, скакнуло. Какое такси? Какой магазин? Там сейчас пробки, дождь начинается. Мы приедем мокрые, злые… Зачем?
— Затем, что восемьдесят тысяч рублей на дороге не валяются! — рявкнула Наталья, теряя терпение. — Это наши отпускные, Артем! Это твоя «мечта», ради которой мы три месяца не заказывали еду и считали каждую копейку в супермаркете. А теперь ты хочешь просто подарить их дяде из магазина электроники?
Артем поднял на неё взгляд. В его глазах стояли слезы обиды. Он искренне не понимал, почему жена не может войти в его положение, почему она так жестока.
— Я не дарю! — воскликнул он, голос сорвался на визг. — Я просто берегу наши нервы! Ты представляешь, что там начнется? Мы придем, я достану этот планшет. Продавец позовет администратора. Администратор — та самая, с халой на голове — начнет орать, что я сам его ударил об косяк. Они будут смотреть камеры, звонить в поддержку, писать акты… Это на три часа минимум! Три часа унижений, Наташа! Ты хочешь, чтобы я там с инфарктом свалился?
— Я хочу, чтобы ты был мужчиной, а не размазней! — отрезала она. — Пусть смотрят камеры. Пусть пишут акты. Это их работа. Ты клиент, ты прав. Почему ты заранее записываешь себя в виноватые?
Артем вскочил, нервно одергивая домашнюю футболку.
— Потому что я не хочу быть тем самым скандалистом! — выпалил он, прижимая руки к груди. — Понимаешь? Не хочу быть тем мужиком, который из-за царапины устраивает разборки и портит людям вечер пятницы. Тот парень-продавец, он, может, устал. У него, может, дома проблемы. А тут я припрусь: «Верните деньги, у меня пиксель выгорел!». Это мелочно, Наташ. Это… низко.
Наталья смотрела на него, широко раскрыв глаза. Она чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Это была не просто трусость. Это была целая философия, возведенная в абсолют. Философия удобного человека, о которого можно вытереть ноги, а он еще и «спасибо» скажет, лишь бы не доставить неудобств подошве.
— Низко? — переспросила она шепотом, который был страшнее крика. — Низко требовать качественный товар за свои деньги? Ты сейчас серьезно пытаешься оправдать свой страх заботой о душевном равновесии продавца-консультанта?
— Это не страх! Это эмпатия! — Артем начал ходить по прихожей, жестикулируя. — Я просто добрее, чем ты. Я умею входить в положение. Ну трещина, ну и что? Она же сбоку! Я уже придумал! Я куплю защитное стекло, толстое такое, матовое. Оно скроет дефект. А этот пиксель… да бог с ним, я буду рисовать в другой части экрана. Можно вообще окно программы сдвинуть.
Он говорил всё быстрее, вдохновляясь собственной ложью, пытаясь продать жене эту абсурдную идею.
— Или вообще, знаешь что? Я могу подключить обычную мышку! Буду использовать планшет как второй монитор. Смотреть референсы, палитры держать. А рисовать мышкой! Многие так делают, это даже стиль такой есть — пиксель-арт. Зато никаких скандалов, никаких криков. Мы сейчас закажем пиццу, включим кино… Наташ, ну давай не поедем, а? Ну пожалуйста. Я не вынесу этого разговора с администратором. Я физически не могу, когда на меня смотрят как на врага.
Наталья молча отменила такси. Телефон погас в её руке. Она медленно расстегнула плащ и повесила его на вешалку. Артем облегченно выдохнул, решив, что победил, что его аргументы о «доброте» сработали. Он даже попытался улыбнуться — жалкой, заискивающей улыбкой.
— Вот видишь, ты умница, — пробормотал он, потянувшись к ней, чтобы обнять. — Зачем нам этот негатив? Главное, что мы вместе, правда? А техника — это дело наживное.
Наталья отступила на шаг, не давая ему дотронуться до себя. Её лицо стало каменным.
— Ты не эмпат, Артем, — сказала она глухо. — Ты просто трус. Ты готов есть грязь ложками, лишь бы никто не подумал, что ты чем-то недоволен. Ты готов выкинуть восемьдесят тысяч, которые я зарабатывала ночными сменами, только чтобы не встретиться взглядом с администратором. Ты предлагаешь рисовать мышкой на графическом планшете? Серьезно? Это как купить машину без двигателя и толкать её руками, чтобы не беспокоить механиков в сервисе.
— Ну зачем ты утрируешь… — начал было он, но Наталья перебила его жестким взмахом руки.
— Я не утрирую. Я прозреваю. Ты боишься не скандала. Ты боишься жизни. Любой ситуации, где нужно открыть рот и сказать: «Мне это не подходит». И самое страшное, что ты заставляешь меня платить за этот твой комфорт.
Она прошла в комнату и села на диван, глядя на злосчастную коробку. Артем поплелся за ней, чувствуя, что буря не утихла, а только сменила направление. Теперь ветер дул не в сторону магазина, а прямо ему в лицо.
— Я куплю стекло, — упрямо повторил он, садясь за компьютер. — Завтра же закажу. И всё будет нормально. Ты просто драматизируешь.
— Драматизирую? — Наталья горько усмехнулась. — А помнишь, как мы в ресторане сидели? Полгода назад.
Артем напрягся. Он знал, о чем она.
— Не начинай, — буркнул он, отворачиваясь к монитору. — Это было сто лет назад.
— Нет, Артем. Это было то же самое. Абсолютно то же самое. И сейчас я тебе напомню, как это выглядит со стороны. Потому что сегодня ты не просто купил разбитый планшет. Ты разбил мое терпение.
— Ты тогда съел половину сырой пиццы, Артем, — тихо напомнила Наталья, не сводя с него тяжелого взгляда. — Тесто тянулось, как жевательная резинка, сыр даже не расплавился. Я позвала официанта, чтобы вернуть блюдо, а ты… ты чуть под стол не залез. Ты начал извиняться перед ним! Перед человеком, который принес тебе полуфабрикат за тысячу рублей! «Всё очень вкусно, просто мы не голодны» — это твои слова?
Артем поморщился, словно у него внезапно заболел зуб. Он отвернулся к окну, барабаня пальцами по подоконнику. Его силуэт на фоне темного стекла казался ссутуленным и жалким, но в этой позе сквозило упрямство обиженного подростка.
— Ну и что? — буркнул он, не оборачиваясь. — Парень был новенький, руки тряслись. Если бы мы закатили скандал, его бы уволили или оштрафовали. Я просто проявил человечность. Тебе это понятие знакомо? Или для тебя любой человек из сферы услуг — это враг, которого надо уничтожить за малейшую оплошность?
— Человечность? — Наталья встала с дивана. Её голос дрожал от сдерживаемого гнева. — А когда нас топили соседи сверху полгода назад? Ты помнишь, «гуманист»? С потолка капало прямо на наш новый ламинат. Я была на работе. Ты прислал мне фото тазика и написал: «Кажется, у них там авария». Я сказала тебе подняться и постучать. Что ты сделал?
— Я не хотел их беспокоить! — резко развернулся Артем. Его лицо пошло красными пятнами. — Там живет этот… Витя. Он вечно пьяный, орет на жену. Ты хотела, чтобы я пошел к нему разбираться и получил по голове? Я просто подставлял ведра! Это безопаснее, чем лезть на рожон с неадекватом!
— Ты сидел и смотрел, как вода уничтожает нашу квартиру, потому что боялся постучать в дверь! — выкрикнула Наталья. — А когда я приехала и поднялась к ним, оказалось, что у них просто сорвало шланг стиральной машинки, и они даже не знали об этом! Витя открыл мне дверь, извинился сто раз и помог всё вытереть. Никто никого не бил! Но ты… ты просидел три часа в луже, дрожа от страха перед воображаемым монстром.
Артем задохнулся от возмущения. Он шагнул к жене, тыча пальцем в пространство между ними, словно пытаясь проткнуть невидимую стену её правоты.
— Хватит! Хватит вести эту бухгалтерию моих грехов! Ты сейчас похожа на базарную торговку, которая помнит каждую копейку с прошлого века. Да, я не люблю конфликты! Да, я не умею орать, как ты, не умею выгрызать себе место под солнцем, расталкивая локтями всех вокруг. Я интеллигентный человек, Наташа! Я выше этого бытового хамства. А ты… ты просто ищешь повод, чтобы выпустить пар. Тебе нравится ругаться! Тебе нравится чувствовать себя главной, чувствовать власть над кассирами, таксистами, официантами. Ты питаешься этим негативом!
Наталья смотрела на него с пугающим спокойствием. Его слова больше не ранили. Они просто падали на пол, как сухие листья, подтверждая то, что она уже поняла.
— А таксист, Артем? Тот, который месяц назад не сдал тебе сдачи с пятитысячной купюры, сказав, что у него нет мелких? Ты вышел из машины и сказал мне: «Ладно, пусть ему будет на чай». Семьсот рублей «на чай» за поездку в пятнадцать минут? Ты просто побоялся потребовать свои деньги, потому что водитель был хмурым и крупным.
— Это мои деньги! — взвизгнул Артем, срываясь на фальцет. — Я их заработал, я имею право ими разбрасываться! Хочу — оставляю на чай, хочу — покупаю сломанные планшеты! Это моя жизнь и мои решения! Почему я должен отчитываться перед тобой за каждый свой шаг, за каждую свою реакцию?
Он подбежал к столу, схватил коробку с планшетом и прижал её к груди, как щит.
— Вот! Это мой планшет! Мой! Я купил его на свои накопления. И если я хочу рисовать на треснутом экране, я буду рисовать на треснутом экране! Мне так нравится! Может, это мой стиль! Может, мне так удобнее! Отстань от меня! Я не пойду ни в какой магазин, не буду писать никаких заявлений и не буду краснеть перед администратором только ради того, чтобы потешить твое самолюбие. Ты просто хочешь увидеть, как я унижаюсь, выпрашивая замену.
Наталья покачала головой. В её взгляде сквозила усталость человека, который годами толкал в гору камень, а тот вдруг рассыпался в пыль.
— Я не хочу, чтобы ты унижался, Артем. Я хочу, чтобы ты хоть раз в жизни защитил себя. И нас. Но ты называешь трусость интеллигентностью, а безволие — добротой. Ты придумал себе удобный мир, где тебя все обижают, а ты гордо терпишь. Только плачу за этот банкет почему-то всегда я. Своими нервами, своим временем, своими деньгами, которые мы тратим на ремонт после потопов и на новую технику взамен бракованной.
— Ты преувеличиваешь! — Артем швырнул коробку обратно на стол. Грохот удара эхом разнесся по комнате. — Ты делаешь из мухи слона! Подумаешь, царапина на стекле! Подумаешь, вода на полу! Главное, что все живы и здоровы. Но тебе этого мало. Тебе нужно, чтобы я был таким же цепным псом, как ты. Чтобы я гавкал на каждого встречного. Я не такой, Наташа! И никогда таким не буду. Смирись с этим или… или отстань.
Он тяжело дышал, его грудь ходуном ходила под мятой футболкой. Он чувствовал себя победителем в этом споре, ведь он наконец-то высказал ей всё. Он защитил своё право быть слабым, завернув это в красивую обертку «миролюбия». Он был уверен, что сейчас Наталья, как обычно, вздохнет, назовет его дураком, но успокоится и пойдет на кухню греть те самые макароны.
Но Наталья не вздохнула. Она медленно подошла к шкафу в прихожей и достала оттуда свою дорожную сумку. Звук молнии прозвучал в тишине квартиры как звук разрываемой ткани мироздания, резкий и окончательный.
— Что ты делаешь? — спросил Артем, и в его голосе проскользнула первая нотка настоящей паники, пробившаяся сквозь броню самодовольства.
Наталья не ответила. Она молча прошла в спальню и открыла дверцу шкафа.
— Ты серьезно из-за куска пластика рушишь семью? — Артем стоял в дверях спальни, вцепившись побелевшими пальцами в дверной косяк. Его голос срывался то на шепот, то на визг. — Наташа, очнись! Это просто вещь! Мы можем купить еще десять таких, когда я получу премию. Зачем ты устраиваешь этот цирк с чемоданами?
Наталья не отвечала. Она методично, с пугающей аккуратностью складывала джинсы в дорожную сумку. Никакой спешки, никакого хаоса. Словно она собиралась в давно запланированную командировку, а не уходила от мужа в десятом часу вечера. Эта спокойная решимость пугала Артема больше, чем крики и битая посуда. Он привык, что буря эмоций заканчивается дождем из слез и примирением, но сейчас перед ним была глухая стена.
— Ну хочешь, я выкину его? — Артем метнулся в комнату, схватил коробку со стола и потряс ею в воздухе. Внутри жалобно звякнули провода. — Прямо сейчас в мусоропровод! И забудем! Нет планшета — нет проблемы. Только не уходи. Это же бред, Наташа! Уходить из-за битого пикселя?
— Я ухожу не из-за пикселя, Артем, — она наконец подняла на него глаза. В них не было ни любви, ни ненависти — только ледяная, бездонная пустота. — Я ухожу, потому что мне не нужен ребенок тридцати лет.
Артем замер с коробкой в руках. Его лицо исказила гримаса обиды, смешанной с паникой. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног, и его привычный, уютный мирок, где все проблемы решала жена, рушится. Ему нужно было срочно что-то предпринять, найти какой-то компромисс, переложить ответственность, как он делал это всегда. И его мозг, заточенный на избегание конфликтов, выдал «гениальное» решение.
— Слушай, ну если тебе так принципиально… — он поставил коробку на пол и порылся в кармане шорт, выуживая оттуда злосчастный чек. — На! Возьми! Съезди сама! Ты же любишь это дело, ты у нас боевая. Поезжай, устрой им там разнос, верни деньги. Я даже такси тебе вызову, «Комфорт плюс», чтобы ты не напрягалась. Хочешь? Я посижу дома, ужин разогрею, встречу тебя как победителя. Ну? Сделай доброе дело, раз ты такая сильная!
Он протягивал ей смятую бумажку дрожащей рукой, глядя с надеждой, словно предлагал мирный договор. В его голове это выглядело логично: она хочет справедливости — пусть она её и добивается, а он просто подождет в безопасности.
Наталья посмотрела на чек, потом на мужа. Уголок её губ дрогнул в горькой усмешке. Она взяла бумажку, но не положила в карман, а аккуратно разгладила её на крышке комода.
— Ты сейчас серьезно? — тихо спросила она. — Ты предлагаешь мне поехать разбираться с твоими проблемами, пока ты будешь прятаться под одеялом?
— Я не прячусь! Я делегирую! — воскликнул Артем, чувствуя, что теряет нить разговора. — Мы же команда! У кого что лучше получается, тот то и делает. У меня получается готовить, у тебя — гавкаться с продавцами. Это разделение труда!
Наталья закрыла молнию на сумке. Звук был резким, как выстрел. Она выпрямилась, взяла сумку за ручки и подошла к мужу вплотную. Артем невольно отшатнулся, ожидая удара, но она просто смотрела на него, как патологоанатом смотрит на интересный, но безнадежный случай.
— Ты принес домой разбитый планшет из магазина и боишься идти его менять, потому что продавцы будут ругаться и кричать?! Я должна идти и защищать твои права потребителя, пока ты сидишь дома и дрожишь?! Ты взрослый мужик или нашкодивший первоклассник?! Я устала быть твоим адвокатом по жизни! Живи один! — отчеканила она каждое слово, вбивая их в него, как гвозди в крышку гроба их брака.
— Наташа, но это же нечестно! — заныл он, понимая, что его последний аргумент не сработал. — У нас ипотека еще не закрыта! У нас планы! Ты не можешь просто так взять и уйти в ночь! Кто будет платить за квартиру в следующем месяце? Я же не потяну один!
— Это уже твои проблемы, Артем. Взрослые проблемы. Привыкай, — она обошла его, направляясь к выходу.
В коридоре она быстро обулась. Артем бежал за ней, путаясь в своих ногах, хватая её за рукав куртки.
— Подожди! Давай обсудим! Я завтра схожу! Честно схожу! С утра! — врал он, и они оба знали, что он врет. Завтра он найдет тысячу причин: заболит живот, пойдет снег, потеряется чек. — Наташа, не делай глупостей! Там на улице темно!
Она открыла входную дверь. С лестничной площадки потянуло холодом и запахом чужого табака.
— Ключи я оставлю на тумбочке, — бросила она, не оборачиваясь. — За вещами пришлю курьера на неделе. И да, Артем… Если ты решишь оставить планшет, купи хотя бы скотч. Чтобы не порезаться об осколки своей бесхребетности.
Дверь закрылась. Мягко, без хлопка. Щелкнул замок.
Артем остался стоять в полутемной прихожей. Тишина навалилась на него мгновенно, плотная и вязкая. Он ожидал, что сейчас она позвонит в домофон, скажет, что забыла зонт, что погорячилась. Он стоял минуту, две, пять. Но телефон молчал, а домофон не подавал признаков жизни.
Он медленно сполз по стене на пол, прямо на грязный коврик. Взгляд упал на белую коробку в комнате. Она стояла там, как памятник его поражению. Восемьдесят тысяч рублей. Разбитый экран. И теперь еще и пустая квартира.
— Дура, — прошептал он в пустоту, обнимая колени. — Какая же ты дура. Я же просто хотел как лучше. Чтобы без нервов.
Он потянулся к карману, достал телефон, чтобы позвонить другу и пожаловаться на жену-истеричку, но палец замер над экраном. Ему вдруг стало страшно. Невыносимо страшно от мысли, что теперь, если прорвет трубу, если обсчитают в магазине или нахамят в поликлинике — за его спиной никого не будет.
Артем посмотрел на закрытую дверь. Ему нужно было встать, пойти на кухню, выпить воды. Но он продолжал сидеть на полу, боясь пошевелиться, словно любой его шаг мог вызвать новую катастрофу, с которой он, конечно же, не сможет справиться. В тишине квартиры слышалось только, как гудит холодильник, отсчитывая минуты его новой, одинокой и пугающе самостоятельной жизни…
