Ты в гостях

— Это что, нарезка? — Кристина стояла над столом, сложив руки на груди, и смотрела на колбасу так, будто та пришла в дом без приглашения.

Марина отложила нож. Часы над дверью показывали начало первого. Она приехала к десяти утра, как договаривались, и с тех пор ни разу не присела. Почистила овощи, замесила тесто для рулетиков, промыла зелень, сварила язык, который теперь остывал в кастрюле под крышкой, накрытый чистым полотенцем. На кухне пахло лавровым листом, варёным мясом и чем-то тёплым, домашним.

— Колбаса, — сказала Марина. — Обычная, нарезанная.

— Обычная? Это же поленья, а не ломтики. У нас семейный праздник, а не завтрак в заводской столовой.

— В заводской столовой режут тоньше. Там нормы выработки.

— Я не про нормы. Я про то, как будет смотреться стол. Вечером придут мои родители. Папа всю жизнь в ресторанах, он сразу заметит.

— А я, значит, не понимаю, как резать колбасу.

— Я этого не говорила.

— А что ты говоришь?

Кристина не ответила. Она провела пальцем по краю стола, поправила манжету домашнего халата. Под манжетой блеснул свежий маникюр, розовый, с белой полоской по краю, аккуратный, ещё вчерашний. Этим пальцем она не собиралась сегодня трогать ничего, кроме телефона и чашки с чаем.

— Виктор, — позвала Кристина, не повышая голоса, но так, что слышно было в комнате. — Подойди, пожалуйста.

Виктор появился в дверях, в домашних штанах и старой футболке, с примятой щекой. Он походил на отца в молодости, и Марина опять это заметила, и опять отвела глаза, чтобы не уходить в ненужные воспоминания.

— Ну? — спросил Виктор.

— Посмотри, — Кристина кивнула на доску.

Виктор посмотрел на колбасу, потом на мать, потом снова на колбасу.

— Нормальная нарезка.

— Нормальная? Ты серьёзно?

— Кристин, люди же едят, а не разглядывают.

— Я хочу, чтобы было красиво. Это наш праздник. Ты вообще помнишь, что у нас два года?

— Помню. Поэтому и не дёргаюсь.

— А я, значит, дёргаюсь.

— Ну перережь сама, если тебе не нравится.

— У меня маникюр! — Кристина подняла руки, показала ладони, будто предъявляла документ. — Я вчера четыре часа просидела в салоне. Я не собираюсь портить ногти о колбасу.

— Тогда не смотри, — сказала Марина и сама не поняла, как это вырвалось.

Кристина медленно повернулась к ней. Улыбнулась, но глаза остались холодными, как стекло.

— Хорошо. Не буду смотреть.

И вышла из кухни. Хлопнула дверь в спальню. Виктор потоптался на месте, почесал затылок.

— Мам, ты это, не бери в голову. Она перед гостями всегда на нервах.

— Я не беру, — ответила Марина.

Она взяла тарелку, собрала в неё нарезанную колбасу, накрыла плёнкой, убрала в холодильник. Руки делали привычное, а в голове крутилось. Приехала помогать, привезла сумки, наготовила, а теперь стой и оправдывайся за то, как лежит колбаса.

— Ты чем вообще занимаешься? — спросила она, чтобы не молчать.

— Отдыхаю. Суббота же.

— Суббота. А гости к шести. Ты за хлебом собирался.

— Успею.

— И за водой. И за салфетками.

— Успею, мам.

— Ты в прошлый раз тоже говорил «успею», а потом бегал в супермаркет, когда все уже сидели за столом.

Виктор ничего не ответил. Он посмотрел на телефон, который зажужжал у него в кармане, и ушёл в комнату. Марина осталась одна.

Она вымыла доску, вытерла стол, поставила чайник. За окном было серо, по-зимнему, но без снега, и голые ветки тополя покачивались у балкона. Марина посмотрела на них и подумала, что в её возрасте уже можно было бы научиться не ждать благодарности. Но не научилась. Каждый раз ехала помогать, как будто в первый раз, и каждый раз удивлялась, когда помощь принимали как должное.

Это была история из жизни, которую она знала наизусть, но всё равно не могла из неё выйти. Свекровь и невестка, думала она, это ведь не про то, кто кого переговорит, а про то, кто кого сможет не обидеть. Но сегодня с самого утра всё шло не туда.

Марина помнила, как собиралась утром. Встала в семь, хотя можно было в восемь. Андрей ещё спал, и она старалась не греметь. Собрала сумку, продукты, которые купила вчера, фартук, ножи, скалку, свои формочки для заливного, потому что у Кристины таких не было. Андрей проснулся, когда она уже стояла в прихожей.

— Ты надолго? — спросил он сонно.

— До вечера. Помогу и вернусь.

— Может, я тебя отвезу?

— Не надо. Такси возьму. Отдыхай.

Он кивнул, но не лёг, а пошёл ставить чайник. Марина знала, что он всё равно не уснёт, будет ходить по квартире, смотреть в телефон, ждать её звонка. Андрей был из тех мужчин, которые не говорят лишнего, но всё замечают. Она вышла за него недавно, всего полгода назад, и до сих пор иногда не верила, что у неё снова есть дом, где её ждут.

Ты в гостях

Первый брак у неё закончился давно. С бывшим мужем они прожили двенадцать лет, из них последние пять как чужие, по привычке, ради Виктора. Потом он ушёл, и Марина осталась одна с сыном, с работой, с однокомнатной квартирой, которую тянула сама. Отношения с бывшим мужем потом выровнялись, стали ровными, но далёкими, как у людей, которых связывает только общий ребёнок. Когда Виктор вырос, они почти перестали общаться. Марина не жалела. Жизнь после развода научила её одному, не надо держаться за то, что уже не греет.

Второй брак случился неожиданно. Она и не думала ни о ком, работала, жила, встречалась с подругами. Андрей появился на дне рождения общих знакомых, подошёл, спросил, не занято ли место рядом. Марина тогда чуть не рассмеялась, но сесть разрешила. Через год он сделал предложение. Она долго думала, а потом согласилась, потому что с ним было спокойно, потому что он не лез в душу, но был рядом, потому что умел слушать. Она взяла его фамилию, хотя многие крутили пальцем у виска, говорили, что в её возрасте менять фамилию неудобно, документы, счета, всё переделывать. А ей было всё равно. Ей хотелось начать новую жизнь, и фамилия была как первый шаг.

Потом они решили съездить в Калининград. Андрей никогда там не был, а Марина была один раз, ещё в молодости, и запомнила море, мокрый песок и чаек. Они купили билеты, забронировали маленькую гостиницу недалеко от набережной. Поездка была запланирована на конец декабря, сразу после того, как она поможет Виктору с праздником.

Она достала из сумки оставшиеся продукты. Масло, яйца, банку кукурузы, крабовые палочки для салата, зелень, майонез. Всё это она купила сама, вчера, в супермаркете у дома, где знала каждую полку. Кристина просила «что-нибудь на стол», не уточняя, а Марина, как всегда, взяла на себя лишнее. Так у неё было заведено. Если уж помогать, то полностью. Свекровь и невестка, думала она, это вообще такая история, где лишнего не бывает, только если сама не остановишься.

Она остановилась только к двум часам, когда поставила в духовку утку. Утка была большая, тяжёлая, и Марина долго натирала её солью и перцем, засовывала внутрь яблоки. Кристина зашла на кухню, глянула на противень.

— Вы яблоки внутрь положили?

— Положила.

— А я хотела с черносливом.

— Чернослива нет. Я не знала, что надо с черносливом.

— Ну ладно. С яблоками тоже ничего.

«Тоже ничего», мысленно повторила Марина. Это «тоже ничего» было как оценка. Не отлично, не хорошо, а так, с натяжкой. Она ничего не сказала, закрыла духовку, вытерла руки о фартук. Фартук был её собственный, она привезла его в пакете, потому что у Кристины на кухне фартука не нашлось, а свой она не покупала, «не до того».

— Кристин, а ты матери своей позвонила? — спросила Марина, вспомнив, что Ирина обещала приехать к пяти.

— Сейчас позвоню.

Кристина взяла телефон и вышла в коридор, но дверь не закрыла. Марина осталась на кухне, у плиты, и слышала всё отчётливо. Может быть, Кристина думала, что шум вытяжки заглушает, а может, ей было всё равно.

— Мам, привет. Да, готовим. Конечно, сама всё. А кто ещё? Виктор помогает. Нет, свекрови близко нет. Она, ты же знаешь, у нас не помощница. Да. А с квартирой вообще молчу. Подложила свинью, как хочешь. Я же говорила, она теперь вся в своей новой жизни, ей до нас дела нет. Ну а что я могу? Терплю. Ладно, давай, ждём к пяти.

Марина стояла у плиты и слушала. Сначала ей показалось, что она ослышалась. Потом кровь прилила к лицу, стало жарко, как от открытой духовки. «Свекрови близко нет». «Не помощница». «Подложила свинью». Слова были чужие, но голос знакомый, спокойный, даже ласковый, как будто Кристина говорила о погоде.

Марина вышла в коридор. Кристина обернулась, увидела её и на секунду растерялась, но быстро собралась, сунула телефон в карман халата.

— Вы что-то хотели? — спросила она.

— Я слышала, что ты сейчас сказала, — ответила Марина.

— А что я сказала?

— Что меня близко нет. Что я не помощница. Что я подложила свинью с жильём.

— Вы неправильно поняли. Я про другое.

— Про какое другое? Ты по телефону говорила. Слово в слово.

— Я про соседку, — Кристина улыбнулась, но улыбка вышла кривая. — Про соседку снизу. Она нам с ремонтом навредила, а не вы. А про свекровь я вообще про свою вторую. Ну вы же знаете, у Виктора же отец ещё живёт с женой. Вот про неё и говорила.

Марина смотрела на неё и не верила. Ложь была складная, почти гладкая, но в ней торчали нитки. Отец Виктора давно жил один, без жены, и никакой второй свекрови у Кристины не было.

— У Виктора отец один, — сказала Марина.

— Ну значит, вы что-то не так расслышали. Честное слово. Я про соседку.

— А про то, что я вся в новой жизни и мне до вас дела нет?

— Я вообще не говорила такого. Вам послышалось. У нас вытяжка шумит, может, эхо.

— Эхо из телефона, — сказала Марина.

Кристина вздохнула, прижала ладонь к груди.

— Ну вот, теперь вы обиделись. Я не хотела. Поймите, у меня голова кругом, гости, готовка, всё на мне. Я могла что-то не так сформулировать. Но я про вас ничего плохого не говорила. Вы же мне как вторая мать.

«Вторая мать», повторила про себя Марина. Это звучало как название роли в плохом сериале. Ей захотелось спросить, а первая мать тогда кто, Ирина, которая приедет с деньгами и подарком. Но она промолчала. Она подумала, что могла бы сказать, я тебе не вторая мать, я мать твоего мужа, и я всё слышала. Но не сказала. Потому что за дверью в комнате лежал Виктор, её сын, и ей не хотелось при нём выяснять, кто кому кто.

— Ладно, — сказала Марина. — Проехали.

— Вот и хорошо. А то я уже испугалась.

— Не пугайся. Тебе ещё вечером меня под скатерть прятать.

Кристина посмотрела на неё внимательно, не поняла шутки или сделала вид, что не поняла.

— Почему под скатерть?

— А чтобы гости не увидели, что свекровь всё-таки есть.

— Ну что вы, — Кристина засмеялась, слишком звонко. — Вы у нас главный человек за столом будете. Куда же вас прятать.

Марина вернулась на кухню. Главный человек за столом. Конечно. Главный человек, которого с утра отчитали за нарезку.

Потом был хлеб. Вернее, хлеба не было, а был разговор о том, кто за ним пойдёт.

— Так, мне надо в магазин, — сказал Виктор, появляясь в кухне уже одетый, в джинсах и куртке. — Что брать?

— Хлеб, воду, салфетки, — перечислила Марина. — И зелень, если будет.

— И всё?

— И майонез, на всякий случай. И крабовые палочки, я свои, кажется, забыла положить.

— Понял.

— Деньги есть?

— Есть.

Он ушёл. Марина проводила его взглядом. Виктор всегда так уходил. Быстро, легко, не оглядываясь. Ей хотелось крикнуть, сынок, подожди, но она не знала, зачем. Просто чтобы он оглянулся. Просто чтобы она ещё раз увидела его лицо, уже взрослое, с лёгкой щетиной.

Кристина вышла из спальни, уже переодетая в домашнее платье, причёсанная.

— Виктор в магазин пошёл?

— Пошёл.

— А вы?

— А я что?

— Может, вы тоже сходите, пока он там? За хлебом же надо.

— Он и пошёл за хлебом.

— Ну мало ли, вдруг забудет.

— Не забудет.

Кристина пожала плечами.

— Вы бы всё равно сходили. Прогулялись бы. А то сидите тут с утра, как привязанная.

— Я не привязанная. Я готовлю.

— Ну и что, что готовите. Утка же в духовке. Что за ней стоять.

— Я не стою. Я салат делаю.

— Салат подождёт. А хлеб лучше принести сейчас, пока магазин открыт.

Марина отложила ложку, которой размешивала салат.

— Кристина, я сегодня уже сходила в магазин. Вчера. И продукты привезла. Пусть Виктор принесёт хлеб.

— Да я же не заставляю. Просто предложила.

— Вот и не предлагай.

Кристина поджала губы и ушла. Марина снова осталась одна, но ненадолго. Ей надо было выставить торт на балкон, чтобы медовик пропитался и не потёк. Она взяла торт, аккуратно, двумя руками, и пошла к балконной двери. Дверь выходила из зала, а зал был смежный с кухней. Марина толкнула балконную дверь плечом, вышла на холодный воздух, поставила торт на табуретку, которую они держали на балконе для таких случаев. Сверху накрыла торт большим эмалированным подносом, чтобы не села пыль.

И тут она услышала голоса. Балкон у них был узкий, а стены тонкие, и соседний балкон отделяла только решётка, но говорили не соседи. Говорили у неё за спиной, в комнате, и дверь на балкон была приоткрыта. Кристина и Виктор, судя по голосам, стояли у окна, думали, что Марина на кухне.

— Ну и что ты предлагаешь? — спросил Виктор. Голос у него был усталый.

— Предлагаю, чтобы к вечеру её тут не было, — ответила Кристина.

— Как ты себе это представляешь? Она же мать.

— А то, что она мать, даёт ей право торчать у нас до ночи? Приедут мои родители, привезут подарок. Ты же знаешь, они хотели нам путёвку на море подарить. Папа уже намекал. А тут она будет сидеть, есть, смотреть на всех. И всё испортит.

— Чем она испортит?

— Своим видом. Своими разговорами про свой Калининград. Про этого своего Андрея. Мама моя её не выносит, ты же знаешь. А папа вообще не поймёт, зачем она здесь, если у нас свой круг.

— Она приехала помочь.

— Помочь! — Кристина фыркнула. — Она нарезала колбасу поленьями и поставила утку с яблоками. Это помощь? Это одолжение, которое потом припомнится. Знаешь, как она смотрит? Как будто я ей должна.

— Да нормально она смотрит.

— Тебе нормально, а мне нет. Она мне чужой человек. Ты сам говорил, что после того, как она замуж выскочила и фамилию сменила, она как будто другая стала. Собралась в Калининград, к мужику своему. А мы тут как хотите.

— Ну, говорил. — Виктор замялся. — Но выгонять её как-то не по-людски.

— А кто выгоняет? Мы вежливо попросим. Скажем, у меня мигрень началась, голова раскалывается, а гости всё равно придут, и мне надо полежать. А при ней я не могу, мне неловко. Пусть она поставит утку на таймер и поедет домой. По-тихому. Она поймёт.

— Не поймёт.

— Поймёт. А не поймёт, так скажем прямо.

— Кристин, ну как я ей скажу?

— Как есть. Что она нам теперь чужая. Что у неё своя жизнь, у нас своя. Что нечего приезжать и хозяйничать. Пусть едет в свой Калининград.

Марина стояла на балконе, и ей казалось, что холод идёт не с улицы, а откуда-то изнутри. Она слышала, как Виктор вздохнул.

— Ладно, — сказал он тихо. — Придумаем что-нибудь.

— Ничего не придумывай. Я сама скажу. Ты просто не встревай.

— Хорошо.

Марина постояла ещё минуту, глядя на торт под подносом. Медовик, который она пекла вчера до полуночи, пропитывала кремом, ровняла края. Ей хотелось открыть дверь и спросить, вы что, серьёзно. Но она не стала. Она тихо вернулась на кухню, и там, у плиты, вдохнула и выдохнула несколько раз, как учили на гимнастике, которую она забросила ещё осенью.

Через несколько минут Кристина заглянула на кухню, улыбаясь как ни в чём не бывало.

— Ой, а вы торт уже выставили? Умница.

— Выставила, — сказала Марина.

— Вот и отлично. А где Виктор?

— Не знаю.

— Он из магазина ещё не вернулся?

— Не вернулся.

Кристина нахмурилась, посмотрела на часы.

— Странно. Он ушёл сорок минут назад. Магазин же рядом.

— Значит, задержался.

— Может, позвонить?

— Позвони.

Кристина набрала номер, походила по кухне, слушая гудки.

— Не берёт. Ну куда он делся?

Марина промолчала. Она чистила варёные яйца, и скорлупа ломалась у неё под пальцами мелкими кусочками.

Виктор вернулся через час. Пустой. Без пакетов. В новой рубашке, с новой стрижкой, пахнущий парикмахерской.

— А продукты где? — спросила Кристина, уперев руки в бока.

— Какие продукты?

— Хлеб, вода, салфетки. Ты зачем в магазин ходил?

— Я зашёл постричься, — сказал Виктор спокойно. — А то завтра уже праздник, а у меня вид.

— Ты серьёзно? А хлеб?

— Куплю. Успею.

— Ты в прошлый раз тоже говорил «успею», — сказала Марина.

Виктор посмотрел на неё, и она увидела, что он злится, но не на неё, а на то, что его поймали.

— Мам, ну а что ты начинаешь? У меня выходной. Я постригся. Это же нормально.

— Нормально. А рубашка откуда?

— Купил. По дороге. Красивая же?

Он развернул рубашку, показал. Голубая, с мелкими пуговицами. Марина посмотрела на неё и вспомнила, как в детстве Виктор так же показывал ей новый фломастер или машинку, и она хвалила. Теперь хвалить не хотелось.

— Деньги, которые я тебе дала на продукты, ты потратил на стрижку и рубашку, — сказала она.

— Мам, ну ты же мне дала, значит, мои. Я сам решу, куда потратить.

— Это были деньги на стол.

— Ну и что. На стол и так всего полно. Вон, утка в духовке, салаты, торт. Хлеб купим.

— Когда? Гости через два часа.

— Через два, — повторил Виктор. — Успею.

Кристина села на табурет и закатила глаза.

— Всё, хватит. Мам, сходите вы за хлебом, а? Вы же всё равно одеты.

— Я не пойду, — сказала Марина.

— Почему?

— Потому что я уже всё купила, привезла, нарезала, наготовила. А вы вдвоём не можете сходить за хлебом, потому что у одного маникюр, а у другого стрижка.

— Ой, да ладно вам, — Кристина махнула рукой. — Не ходите. Обойдёмся без хлеба.

— Обойдёмся, — согласилась Марина.

И опять стало тихо, только гудела духовка, и в этой тишине было слышно, как у соседей за стеной капает кран.

Потом Кристина позвала Виктора в комнату, и они снова о чём-то говорили, уже тише. Марина не прислушивалась. Она достала из холодильника тесто для рулетиков, раскатала его, разложила начинку. Руки работали сами. Она думала о том, как странно устроена материнская любовь. Ты её носишь в себе, как запасной ключ, который вроде бы всегда при тебе, а в чужом доме он вдруг перестаёт подходить к замку.

Она думала о том, что Виктор вырос и стал взрослым, и это правильно, так и должно быть. Взрослые дети и родители, думала она, это ведь не про то, чтобы держаться за руки, а про то, чтобы уважать. А уважения сегодня не было. Была только колбаса, нарезанная не так.

В комнате зашумели. Кристина вышла первой, за ней Виктор, уже без улыбки, с лицом человека, которого заставили что-то сказать.

— Мама, можно вас на минуту? — спросила Кристина.

Марина вытерла руки.

— Можно.

— Присядьте.

Марина села на табурет. Кристина осталась стоять, сложив руки. Виктор стоял у дверного косяка и смотрел в пол.

— Мама, — начала Кристина, — мы вам очень благодарны за помощь. Правда. Но у меня с утра голова болит, и к вечеру, наверное, разболится совсем. Мне надо полежать перед гостями. А с вами мне неловко лежать, понимаете? Поэтому мы подумали, может, вы поставите утку на таймер и поедете домой? Отдохнёте. А вечером мы сами.

Марина посмотрела на Виктора. Он не поднял глаз.

— Утка на таймере уже стоит, — сказала она.

— Тем лучше. Тогда вам и делать больше нечего.

— А салаты? А рулетики? А торт?

— Мы разберёмся. Честно. Вы не переживайте.

— Я не переживаю. Я просто спрашиваю.

Кристина вздохнула, как перед трудным разговором.

— Ну хорошо. Скажу прямо. Мама, вы нам сейчас чужой человек. Вот вы вышли замуж, взяли фамилию, у вас своя жизнь, свой муж, свой Калининград. А у нас своя семья. Мы хотим провести вечер со своими людьми. С моими родителями. А вы нам, ну, не вписываетесь. Понимаете?

Марина почувствовала, как у неё похолодели руки. Она перевела взгляд на сына.

— Витя, — сказала она. — Ты тоже так думаешь?

Виктор кашлянул.

— Мам, ну ты же понимаешь. Ты теперь другая. Фамилию сменила. С Андреем своим. Тебе с ним хорошо. А нам тут тоже как-то надо. Кристин права, приедут её родители, у них подарок, путёвка. Им надо место за столом.

— Место за столом, — повторила Марина. — А я, значит, место занимаю.

— Ты не так поняла.

— А как надо понять? Вы меня выгоняете. Среди бела дня. После того, как я с утра вам стол готовила.

— Вас никто не выгоняет, — Кристина улыбнулась своей вежливой улыбкой. — Мы вас просим по-хорошему.

— По-хорошему, — снова повторила Марина.

Она встала. Колени немного дрожали, но она заставила себя стоять ровно.

— Хорошо, — сказала она. — Я уеду. Только вы мне скажите честно. А утка, рулетики, тарталетки, заливное, медовик, это всё моё или тоже чужое?

— Это всё общее, — быстро сказала Кристина. — Для стола.

— А кто это делал?

— Ну, вы, — признала Кристина. — Но мы же семья.

— Семья, — Марина усмехнулась. — Только я чужая. А еда моя общая.

— Мам, не начинай, — сказал Виктор. — Ну что ты, в самом деле.

— Я не начинаю. Я заканчиваю.

Она вышла в коридор, взяла с вешалки свою сумку, достала телефон. Набрала Андрея. Он ответил после второго гудка, голос был тёплый, спокойный.

— Андрюш, привет. Ты можешь приехать?

— Куда? К Вите?

— Да. За мной. И за корзинами.

— Какими корзинами?

— С едой. Я тут наготовила. Заберём.

Андрей помолчал секунду.

— Понял. Через полчаса буду. Ты как?

— Нормально. Приезжай.

Она положила трубку. Виктор и Кристина стояли в дверях кухни и смотрели на неё.

— Вы что, серьёзно всё заберёте? — спросила Кристина, и в голосе у неё впервые прозвучало беспокойство.

— А ты думала, я вам ужин оставлю? — спросила Марина.

— Но это же для гостей!

— Вот и готовьте для своих гостей. Своими руками. С маникюром.

— Это некрасиво, — сказала Кристина.

— Некрасиво было врать своей матери, что меня близко нет. Некрасиво было говорить, что я подложила свинью. Некрасиво было звать меня чужой после того, как я с утра стояла у твоей плиты.

Кристина побледнела.

— Вы всё слышали?

— Всё. И на балконе тоже. Про мигрень. Про путёвку. Про то, что я место занимаю.

Виктор оторвался от косяка.

— Мам, ты подслушивала?

— Я торт выставляла. А вы говорили так, что слышно было на весь дом. Это не подслушивание, Витя. Это вы не умеете даже дверь закрыть.

— Ну и что теперь? — спросил Виктор.

— А теперь я соберу своё. И уеду. Вы же хотели, чтобы меня не было. Будет.

Марина прошла на кухню, открыла шкаф, достала корзины, которые сама же привезла. Большие, плетёные, с ручками. Она начала складывать. Сначала рулетики, уже готовые, свёрнутые ровными кружками, с начинкой из сыра и ветчины. Потом тарталетки с икрой, которые она наполнила утром, аккуратно, по одной. Потом креветки, отваренные, остуженные, с лимоном. Потом заливной язык, который ещё вчера варила, а сегодня разливала по формам. Потом утку, румяную, горячую, из духовки, в фольгу, в корзину. Потом медовик, с балкона, под подносом, целый, пропитанный.

Кристина смотрела на это, и лицо у неё менялось, как небо перед дождём.

— Вы не можете так сделать, — сказала она. — Это же стол. К нам гости.

— Гости приедут, — ответила Марина. — Пусть едят то, что вы им приготовите.

— У нас ничего нет!

— Есть. В холодильнике три картофелины. В шкафу пачка майонеза. И, кажется, пельмени в морозилке. Я видела.

— Это не ужин!

— А кто вам мешал сходить в магазин? У тебя маникюр, у него стрижка. Вот и поужинаете красиво.

Виктор шагнул вперёд.

— Мам, перестань. Это уже перебор.

— Перебор, — согласилась Марина. — Только не у меня.

Она застегнула корзины, составила их у двери. Их было три, полные, тяжёлые. Марина накинула пальто, повязала платок. В зеркале в прихожей она увидела своё лицо, усталое, с красными от кухни щеками, и не узнала себя. Вернее, узнала, но не ту, которой была утром.

— Мам, — сказал Виктор, и голос у него дрогнул. — Ну ты чего. Зачем вот так.

— А как надо было? — спросила Марина. — Остаться и сделать вид, что я не слышала? Поставить утку на таймер и уехать, как вы просили? Нет, сынок. Вы хотели без меня. Будет без меня.

— Мы не хотели вот так.

— А вот так и получилось.

В дверь позвонили. Марина открыла. На пороге стоял Андрей, в куртке, спокойный, с ключами от машины в руке.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуй, Андрей, — ответила Кристина, и в голосе у неё было всё сразу. И растерянность, и досада, и попытка сохранить лицо.

Андрей прошёл в прихожую, посмотрел на корзины.

— Это всё?

— Всё, — сказала Марина.

— Понял.

Он взял две корзины, Марина третью, и они вышли на лестничную площадку. Виктор стоял в дверях.

— Мам, — сказал он, — а как же праздник?

Марина обернулась.

— А ты не переживай. К шести успеете картошку сварить. Три штуки. Как раз на гостей.

И пошла вниз по лестнице, не оглядываясь. Андрей шёл рядом, молча, и только в машине, когда они уже отъехали от панельной девятиэтажки, спросил:

— Расскажешь?

— Потом, — сказала Марина.

— Хорошо.

Он не стал допытываться. Просто включил печку, и в салоне стало тепло, и Марина впервые за день почувствовала, что у неё замёрзли не только руки, но и спина, и плечи, и что-то внутри, чему она не знала названия.

Дорога до дома заняла минут двадцать. Марина сидела, прижавшись затылком к подголовнику, и смотрела в окно. Мимо проплывали серые панельные дома, вывески, остановки, люди с пакетами. Обычный субботний город. Обычный день, который начался с колбасы, а закончился тем, что она везла домой целый праздничный стол.

Андрей молчал. Он вообще умел молчать так, что это не давило. Марина ценила это в нём больше всего. Первые месяцы после свадьбы она всё ждала, что он начнёт переделывать её, как это было с первым мужем. Скажет, куда не ходи, с кем не дружи, что не носи. Но Андрей ничего такого не говорил. Он просто жил рядом и не мешал ей быть собой.

— Ты есть хочешь? — спросил он, когда они остановились у её дома.

— Хочу, — честно сказала Марина. — С самого утра ничего толком не ела.

— Ну так давай. У нас с собой целый ресторан.

Он кивнул на заднее сиденье, где стояли корзины. Марина вдруг засмеялась, негромко, устало.

— Ресторан, — повторила она. — Только вот повода нет.

— Повод всегда найдётся, — сказал Андрей.

Дома они разобрали корзины на кухне. Марина доставала блюда, а Андрей расставлял их на столе. Рулетики, тарталетки, креветки, заливное, утка под фольгой, медовик. Всё это было сделано её руками, с самого утра, в чужой квартире, для чужих гостей. А теперь стояло на её собственном столе, в её собственной кухне, и пахло так, что кружилась голова.

— Утка остынет, — сказал Андрей. — Разогреть?

— Разогрей. Только не всю. Оставим на завтра.

— А завтра что?

— Завтра воскресенье. Посидим вдвоём. Как люди.

Андрей поставил утку в духовку, а Марина села на стул и смотрела, как он ходит по кухне, достаёт тарелки, режет хлеб, который, оказывается, у них был. Она подумала, что могла бы сейчас заплакать, но не хотелось. Было пусто, но не больно. Вернее, больно, но где-то далеко, как зуб, который ноет не всё время, а только когда тронешь.

Она не тронула.

Вечером у Виктора и Кристины было тихо и пусто. Кристина всё-таки сварила картошку, три штуки, разрезала их на тарелке, полила майонезом. Виктор достал из морозилки пачку пельменей, самых дешёвых, с сероватым тестом, и сварил их, потому что больше в доме ничего не было. Стол накрыли скатертью, которую Кристина достала из шкафа, разложили вилки, поставили бокалы. Выглядело это печально, но Кристина уговаривала себя, что родители поймут.

Ирина приехала первой, одна, с пакетом, из которого торчала бутылка сока и коробка конфет. Она вошла, оглядела стол, и лицо у неё вытянулось.

— А где всё? — спросила она.

— В смысле? — Кристина засмеялась. — Вот, картошечка, пельмени. Домашний уют.

— Кристина, ты сказала, что готовишь. Я думала, будет утка. Или хотя бы салат.

— Ну, не сложилось. Я приболела, голова болит.

— А свекровь твоя? Ты же говорила, она не помощница. А на деле, я смотрю, и без неё ничего нет.

— Мама, не начинай.

— А что мне начинать? Мы с отцом приехали к столу, а тут пусто. Отец твой, между прочим, путёвку привёз. Думал, отметим по-человечески. А у вас пельмени.

Кристина покраснела.

— Ну мам, ну что ты, в самом деле. Пельмени тоже еда.

— Пельмени, дочь, это не праздничный стол. Я не для того тебя растила, чтобы ты в свой семейный праздник подавала гостям пельмени из пачки.

— Это временно. Завтра приготовим.

— Завтра у нас самолёт? Нет, завтра воскресенье. А путёвку мы, наверное, придержим. Подумаем ещё. Раз вы так к гостям относитесь, значит, и к подаркам отношение такое же.

— Мам, при чём тут это?

— При том. Я обещала деньги на путёвку, но что-то мне расхотелось. Поезжайте на свои, раз у вас всё своё.

Ирина поставила пакет на край стола, не разбирая, и села. Виктор молча раскладывал пельмени по тарелкам. Кристина смотрела в окно, и ей хотелось, чтобы этот вечер поскорее кончился. Она думала о том, что Марина в эту минуту, наверное, сидит у себя, с Андреем, и ест тёплые рулетики, и режет утку, и смеётся. И от этой мысли у неё внутри всё переворачивалось, но она не могла понять, от чего. От обиды, от злости или от чего-то ещё, что она не называла даже себе.

А Марина в это время действительно сидела у себя, с Андреем, и ела. Они не смеялись, но им было хорошо. Марина рассказывала про Калининград, про то, как они ходили по набережной, как море шумело, как пахло рыбой и водорослями. Андрей слушал, кивал, подливал ей чай. Потом он сказал:

— А поехали всё-таки. Сразу после Нового года.

— Так билеты же есть.

— Есть. Просто я хочу, чтобы ты отдохнула. От всех.

— От всех, — повторила Марина. — От всех не уедешь. От себя тем более.

— От себя и не надо. Ты себе нравишься.

— С чего ты взял?

— По глазам вижу.

Марина усмехнулась, но ничего не ответила. Она действительно себе нравилась. По крайней мере, сегодня, когда стояла у плиты и собирала корзины, ей было за себя не стыдно. А это уже много.

Потом были два дня, которые пролетели быстро. Марина сходила на работу, доделала дела, собрала чемодан. Андрей купил в дорогу бутерброды, хотя Марина сказала, что не надо, что в поезде и так покормят. Он всё равно купил, и она всё равно съела, потому что у него бутерброды получались вкусные, с маслом и сыром, ровные, как по линейке.

Калининград встретил их мокрым ветром и серым небом. Они гуляли по городу, смотрели на старые дома, на мосты, на собор. Марина мёрзла, но ей нравилось. Море было холодное, тёмное, с белыми барашками, и чайки кричали над водой. Андрей фотографировал её на телефон, а она отмахивалась, говорила, что вышла страшная, хотя на самом деле получалась живая, с румянцем от ветра.

— Вот так бы и жили, — сказал Андрей на второй день, когда они сидели в маленьком кафе у набережной.

— Где? Тут?

— Хотя бы так. Без суеты.

— Без суеты не получится. У меня сын, у тебя дочь, у всех свои заморочки.

— И всё равно. Иногда надо просто жить.

Марина кивнула. Она смотрела в окно на серую воду и думала, что новая жизнь после развода это не про то, чтобы всё забыть и начать с нуля. Это про то, чтобы перестать быть удобной для всех. Чтобы однажды сказать, нет, я не пойду за хлебом, у меня есть своя жизнь. И не почувствовать себя виноватой.

Они вернулись за два дня до Нового года, под вечер. Уставшие, но довольные. Город встретил их привычной сыростью, пробками, огнями витрин. Дома разобрали чемодан, и Марина вспомнила, что в холодильнике пусто, а завтра тридцать первое. Андрей сказал, что съездит в супермаркет у дома, Марина поехала с ним.

В магазине было людно, пахло мандаринами и свежей выпечкой. Люди толкались у полок, набирали к празднику. Марина катила тележку, Андрей клал в неё мандарины, зелень, масло, сыр. У стойки с колбасой она остановилась, глянула на ценники, взяла палку копчёной.

И тут увидела их. Виктор и Кристина стояли у морозилки, в конце ряда. Виктор в той самой голубой рубашке, которую купил вместо хлеба, Кристина в пуховике, с усталым лицом. В их тележке лежали две пачки крабовых палочек и пакет дешёвых пельменей. Больше ничего.

Виктор заметил мать первым. Он вздрогнул, потом заулыбался, пошёл к ней.

— Мам! А мы тебе звонили, ты трубку не брала.

— Я в Калининграде была, — сказала Марина. — Вернулись только что.

— Да, точно. Ну, с приездом. Слушай, а ты не могла бы завтра завезти нам тарелочку рулетиков и кусок утки? Ну, как ты умеешь. Кристина на работе, я тоже, всё некогда. А к Новому году хочется чего-нибудь твоего.

Марина посмотрела на него, потом на Кристину, которая стояла в стороне и делала вид, что разглядывает ценник на мороженом.

— Рулетиков, — повторила Марина. — И утки.

— Ну да. И медовика, если остался.

— А ты не боишься, что я опять нарежу не так? — спросила Марина. — С моей толстой нарезкой вы вряд ли справитесь.

Виктор засмеялся, но как-то неровно.

— Да ладно тебе, мам. Мы же не со зла тогда. Ну, погорячились. Ты же знаешь, Кристин нервничала.

— Знаю, — сказала Марина. — Вы и сейчас, я смотрю, нервничаете. Вон, тележка пустая.

— Да мы так, забежали за мелочью.

— За мелочью. Тогда возьмите ещё пачку крабовых палочек. Они ровнее режутся. И к пельменям хорошо.

Кристина наконец подошла, взяла Виктора под руку.

— Здравствуйте, — сказала она сухо.

— Здравствуй, Кристина, — ответила Марина.

— Вы как съездили?

— Хорошо. Море холодное, но красивое.

— Понятно.

Повисла пауза. Андрей подошёл с пакетом мандаринов, кивнул.

— Ну что, — сказал Виктор, — так завезёшь завтра?

— Нет, — сказала Марина. — Не завезу. Вы уж как-нибудь сами. Крабовыми палочками.

— Мам, ну ты чего? Праздник же.

— Праздник, — согласилась Марина. — Вот и нарежьте красиво. У Кристины маникюр, у тебя стрижка. Справитесь.

Она взяла тележку и повернула к кассе. Потом оглянулась.

— С наступающим вас.

И ушла. Андрей шёл рядом, ничего не спрашивал, только поправил на её плече сползший шарф.

Источник

Оцініть цю статтю
( Пока оценок нет )
Поділитися з друзями
Журнал ГЛАМУРНО
Добавить комментарий