Галина Петровна переступила порог и первым делом увидела не внука. Трёхцветная кошка лежала у самого манежа, положив голову на лапы, и рыжее пятно на её лбу казалось в утреннем свете почти оранжевым.
– Лида! – Зычный голос прокатился по коридору.
Лида вышла из кухни, вытирая руки о полотенце в мелкий горошек. На щеке белела полоска муки, которую она торопливо стёрла ладонью.
– Здравствуйте, Галина Петровна, проходите, я как раз пирог поставила.
Свекровь не двинулась. Она смотрела на кошку, будто та заняла чужое место за столом переговоров.
– Это что?
– Муська. Она у нас третий год, я рассказывала.
– Рассказывала. Но ты не говорила, что она спит рядом с ребёнком.
Муська подняла голову, посмотрела на гостью долгим жёлтым взглядом и снова опустила морду на лапы. В манеже Серёжа сопел, обхватив пластмассового жирафа обеими руками.
Из кухни тянуло сдобой. Галина Петровна этого словно не заметила. Она поставила сумку, сняла очки, протёрла их краем серого кардигана и надела обратно. Жест означал одно: сейчас будут правила.
– Лида, я скажу прямо. – Свекровь села за кухонный стол, сложила руки перед собой. – Кошка и маленький ребёнок в одной комнате. Ты понимаешь, чем это кончится?
Лида поставила перед ней чашку. Запах бергамота повис над столом, но ничего не смягчил.
– Серёже полтора года. И Муська никогда…
– Никогда. Пока не случится. Галина Петровна постучала пальцем по столешнице. – Шерсть, глисты, аллергия. Может лечь на лицо спящему ребёнку. Ты читала, что бывает?
Лида сжала полотенце. Ткань в горошек скрутилась комком. Потом отвернулась к плите, где за запотевшим стеклом духовки поднималась жёлтая корочка пирога.
– Я попрошу Витю объяснить вам вечером.
– Витя скажет то же самое. Нормальная мать не держит животное у кроватки.
Чайник на плите ещё булькал.
Галина Петровна ушла в гостиную. Достала из сумки вязание, села в кресло и принялась считать петли.
Спицы мелко постукивали. За окном март старался стать весной, но выходило плохо: лужи, серый снег, голые ветки тополя. Всё вокруг казалось привычным и правильным.
И вдруг из детской раздался плач.
Сначала капризное «а-а-а», потом громче, потом в голос.
Лида была в ванной, за закрытой дверью шумела вода. Свекровь отложила спицы.
Коридор пах стиральным порошком и чуть-чуть молоком. Дверь в детскую была приоткрыта.
Серёжа стоял в манеже, вцепившись в бортик, и кричал. Мокрый лоб, горячие щёки, рот кривится. Галина Петровна подняла его, прижала к себе, погладила по спине.
– Тише, маленький. Бабушка здесь.
Он не затихал. Выгибался, тянул руки куда-то вниз, упирался кулачками в плечо. Крик нарастал, становился тоньше и злее с каждой секундой.
Галина Петровна качала, гладила, шептала. Ничего не помогало.
А потом в комнату вошла Муська.
Кошка не торопилась. Переступила порог мягко, почти беззвучно, и остановилась в шаге от кресла. Жёлтые глаза смотрели на ребёнка.
Галина Петровна хотела сказать «кыш». Но Серёжа вдруг перестал выгибаться. Повернул голову, увидел кошку.
Серёжа выдохнул тихое «мм» и потянул руку вниз.
Муська подошла ближе. Она села у ног свекрови, обернула хвост вокруг лап и замурлыкала. Тихо, почти неслышно. Галина Петровна скорее почувствовала вибрацию, чем услышала.
Серёжа засмеялся.
Потянулся обеими руками, почти вывалился. Свекровь перехватила его покрепче. А кошка запрыгнула на подлокотник и легла рядом, вытянув лапу так, что кончик хвоста коснулся детского одеяльца.
Мальчик положил голову бабушке на плечо. Пальцы нашли кошачье ухо и замерли. Муська прищурилась, мурлыканье стало чуть громче.
Через минуту Серёжа закрыл глаза.
Дыхание выровнялось. Мокрые ресницы слиплись, щёки ещё блестели от слёз. Кулачок на кошачьем ухе разжался, но не убрался.
Галина Петровна сидела неподвижно. Боялась шевельнуться, потому что мурлыканье, сопение и тишина сложились во что-то настолько точное, что любое движение разрушило бы всё.
Лида появилась в дверном проёме через десять минут. Влажные волосы, полотенце на плече.
Она замерла.
Свекровь в кресле, спящий внук на руках. На подлокотнике Муська. Рыжее пятно на кошачьем лбу как раз на уровне детской макушки. А Серёжин палец всё ещё держится за ухо.
Галина Петровна смотрела в окно. Март наконец выдавил из себя солнце, и луч упал на манеж, на пластмассового жирафа, на ковёр с вытертым узором.
– Лида.
– Да?
Тишина между ними стала долгой, как те зимние вечера, которые ещё не были названы.
– У меня в детстве был кот, рыжий. Мать не пускала его в дом, говорила: грязь, зараза, нечего тут. А я каждый вечер выносила ему молоко на крыльцо. Садилась рядом и ждала, пока допьёт.
Лида прислонилась плечом к косяку и скрестила руки, но не от упрямства, а будто хотела удержать что-то внутри.
– Потом пришла зима, и он перестал приходить.
Голос свекрови стал глуше.
– Три дня я ставила миску на крыльцо. Молоко замерзало к утру. Мать сказала: видишь, незачем было приучать.
Муська шевельнула ухом. Серёжин палец дрогнул во сне.
Галина Петровна медленно сняла очки и, не протирая, положила на колено. Без стёкол лицо стало другим. Не строгим, а растерянным, как у человека, который давно прятал что-то за правилами и чужими словами.
Она сказала тихо:
– Не убирай кошку. Не надо.
И отвернулась к окну.
Пирог остыл, но Лида не стала разогревать. Налила свежий чай в обе чашки и села напротив.
Между ними стояла тишина. Другая. Не та, что давила на кухне час назад. Эта была тёплой, как шерсть, и пахла яблоками.
Муська пришла на кухню и села у ножки стола.
Галина Петровна посмотрела на кошку, потом перевела взгляд на Лиду.
– Ей, наверное, тоже чего-нибудь надо?
Лида улыбнулась. Взяла миску с нарисованной рыбкой и насыпала корм.
Кошка подошла и стала есть.
Галина Петровна наклонилась и коснулась рыжего пятна на лбу двумя пальцами. Потом погладила по спинке и улыбнулась.
