— Мам, ну ты опять, — Костя произнёс это так тихо, что Лена едва расслышала. Но не слова её задели. Задело это «опять». Будто она всегда виновата. Будто она одна во всём и виновата.
Свекровь стояла у плиты и не оборачивалась. Помешивала что-то в кастрюле, хотя там давно уже ничего не кипело. Просто мешала. Ложкой по дну. Методично, как по нервам.
— Я ничего не говорю, — произнесла Валентина Петровна ровным голосом. Именно этот голос Лена боялась больше всего. Не крик, не слёзы. Вот эту ровность. — Я просто спросила, когда вы собираетесь отдавать за январь.
— Мы отдадим, — сказала Лена.
— Когда?
— Валентина Петровна, мы уже говорили об этом.
— Говорили. — Ложка остановилась. — А январь всё равно висит.
Лена сидела за кухонным столом и смотрела на свои руки. Ногти короткие, заусенец на большом пальце, она его давно собиралась убрать и всё никак. Вот и сейчас думала про заусенец, чтобы не думать про остальное.
Они жили в этой квартире уже четыре года. Четыре года на Садовой улице в Твери, в трёхкомнатной хрущёвке Валентины Петровны, где всё было расставлено так, как расставила свекровь лет тридцать назад, и двигать ничего было нельзя. Серая в цветочек клеёнка на кухонном столе. Фикус на подоконнике, которому уже явно было тесно в горшке, но пересаживать его никто не собирался. Фотографии в рамочках на стене в коридоре: Костя в первом классе, Костя на выпускном, Костя с какой-то девушкой, которую Лена никогда не спрашивала кто. И нигде ни одной фотографии их с Костей. За четыре года.
— Кость, — сказала Лена, — ты же говорил, что в пятницу.
— Я говорил, что постараюсь в пятницу.
— Это разные вещи?
Он посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который задаёт неудобный вопрос в неудобное время. Немного с упрёком, немного с усталостью.
— Лен, не сейчас.
— А когда?
Валентина Петровна наконец обернулась. У неё было такое лицо, какое бывает у людей, которые очень долго терпели и вот почти дотерпели.
— Я не тороплю, — сказала она. — Мне просто надо знать. Я планирую.
— Что вы планируете, Валентина Петровна?
— Лена. — Костя произнёс её имя коротко и твёрдо, как ставят точку.
Лена встала. Взяла чашку, которую перед этим только что поставила. Сполоснула под краном, хотя она была чистая. Поставила в сушилку. Повернулась к окну.
За окном был март. Не тот март, который уже чуть-чуть пахнет теплом, а тот, который ещё серый, грязный, с чёрным снегом вдоль бордюров и голыми деревьями, которые стоят и как будто сами не верят, что когда-нибудь снова зазеленеют.
— Я пойду пройдусь, — сказала Лена.
— Ужин через полчаса, — сказала свекровь.
Лена уже надевала куртку в коридоре.
На улице было холодно, но она этому почти обрадовалась. Холод был честным. Он не делал вид, что всё нормально.
Она шла по Садовой без цели, просто шла, засунув руки в карманы. Мимо продуктового, мимо аптеки, мимо скамейки, на которой летом сидели бабки с семечками, а сейчас не было никого. Возле остановки стояла женщина лет шестидесяти в синей куртке и смотрела в телефон. Лена подумала: интересно, у неё тоже есть место, куда она не хочет возвращаться? Или это только у меня.
Ей было тридцать семь. Это был возраст, в котором она ещё несколько лет назад думала, что уже будет всё понятно. Квартира, дети, работа, муж. Всё по местам. Жизнь, которая сложилась.
Вместо этого у неё была чужая квартира с фикусом в тесном горшке, муж, который говорит «не сейчас» каждый раз, когда она пытается что-то сказать, и долг за январь, который висит над столом с серой клеёнкой, как приговор.
С Костей они познакомились в тридцать два. Лена тогда работала в рекламном агентстве, небольшом, на улице Трёхсвятской, делала макеты для местных магазинов и иногда писала тексты. Костя пришёл клиентом. Строительный магазин его приятеля хотел сделать баннер. Они проговорили про баннер двадцать минут, потом ещё час про всё остальное, а потом он позвонил на следующий день и сказал, что хочет встретиться ещё раз, но уже не по поводу баннера.
Он был простым. Лена сейчас понимала, что тогда приняла эту простоту за надёжность. Он не говорил красивых слов, не строил планов вслух, не обещал лишнего. Она решила, что это значит: человек знает, что делает. Оказалось, это значило другое.
Они поженились через полтора года. Лена хотела снять квартиру. Костя сказал: зачем платить чужому дяде, если у мамы три комнаты. Лена подумала: ну, временно. Пока не накопим. Это «временно» растянулось на четыре года.
Она дошла до набережной и остановилась. Волга в марте была некрасивая: серая, с ледяными кусками, которые ещё не успели уйти. Но она хотя бы двигалась. Это почему-то помогало смотреть.
Лена достала телефон. Открыла переписку с подругой Наташей, которая жила в Москве и с которой они виделись теперь примерно раз в полгода. Написала: «Наташ, я устала.» Подумала. Удалила. Написала снова: «Позвони, когда сможешь.» Отправила.
Телефон молчал. Наташа, скорее всего, была на работе.
Лена убрала телефон и посмотрела на воду.
Она думала о том, что в этой жизни почти ничего не было её. Квартира чужая. Уклад чужой. Даже распорядок дня. Завтрак в восемь, потому что Валентина Петровна встаёт в семь и к восьми уже ждёт. Ужин в семь вечера, потому что свекровь так привыкла. Телевизор в большой комнате выключать не позже десяти, потому что у Валентины Петровны тонкий сон. Лена работала удалённо, из маленькой комнаты, которую они с Костей занимали, и иногда ей казалось, что стены этой комнаты с каждым годом становятся ближе.
Она вернулась домой к ужину. Разулась в коридоре, повесила куртку. На кухне пахло тушёной капустой.
— Успела, — сказала Валентина Петровна. Не зло, не с иронией. Просто констатировала.
— Успела, — согласилась Лена.
Костя уже сидел за столом и смотрел в телефон. Когда Лена вошла, убрал телефон в карман. Это был его жест примирения: убирал телефон, когда чувствовал, что надо. Лена когда-то умилялась этому жесту. Сейчас просто отмечала.
— Ты замёрзла? — спросил он.
— Немного.
— Надо было шарф взять.
— Наверное.
Валентина Петровна разливала по тарелкам. Капуста, котлеты, хлеб нарезан ровными кусками. Всё аккуратно, всё правильно. Лена иногда думала, что свекровь и правда умеет вести хозяйство. Это было единственное, в чём она не могла её упрекнуть, и это её раздражало отдельно.
Ели молча. Потом Валентина Петровна сказала:
— Костя, Нина Васильевна спрашивала, не поможешь ли ты ей с балконом. Там что-то с дверью.
— Когда?
— В субботу.
— Хорошо.
Лена подняла глаза. Костя смотрел в тарелку.
— В субботу мы хотели съездить в Торжок, — сказала Лена.
— Куда? — переспросила Валентина Петровна.
— В Торжок. Погулять. Мы давно уже собирались.
— Помоги Нине Васильевне, — сказала свекровь Косте, как будто Лена ничего не говорила.
Костя посмотрел на Лену. В этом взгляде было всё: и извинение, и просьба не начинать, и что-то ещё, что она уже давно разучилась читать.
— Лен, Нина Васильевна одна, ей некому помочь.
— Я понимаю.
— В следующие выходные съездим.
— Ты говорил это в прошлый раз.
— Лена, — снова эта точка.
Она доела молча. Помыла тарелку. Ушла в комнату.
Легла на кровать поверх покрывала, уставилась в потолок. Потолок был ровный, белый, с маленьким пятнышком у люстры, которое появилось год назад от протечки сверху. Пятнышко убрать не убрали, просто привыкли.
Она лежала и думала. Думала спокойно, как думают о чём-то уже давно решённом, просто ещё не оформленном в слова.
Она не хотела разводиться. Или хотела. Она сама не понимала. Дело было не в разводе. Дело было в том, что она перестала чувствовать себя собой. Не женой, не невесткой, не сотрудницей. Просто собой. Человеком, у которого есть своя воля, свои мысли, свои субботы.
Наташа перезвонила в половину одиннадцатого.
— Привет. Ты чего?
— Ничего. Просто так.
— «Просто так» ты не пишешь в девять вечера.
Лена помолчала. За стеной работал телевизор. Валентина Петровна смотрела какой-то сериал. Костя, судя по тишине, уже лёг.
— Наташ, ты когда последний раз делала что-то только потому, что хочешь ты, а не потому что так надо?
— Хм. — Наташа думала секунду. — На прошлой неделе купила себе пальто без повода. Дорогое. Просто потому что понравилось.
— Вот.
— И?
— И ничего. Я просто не помню, когда я так делала.
Наташа помолчала. Потом спросила осторожно:
— У вас что-то случилось?
— Нет. Всё как обычно. В этом и дело.
Они поговорили ещё минут двадцать. Про Наташиного сына, который собирался поступать, про её работу, про какой-то фильм, который Наташа советовала посмотреть. Лена отвечала и одновременно думала о другом. Это у неё получалось уже давно. Разговаривать и думать о другом. Улыбаться и думать о другом. Есть тушёную капусту и думать о другом.
После звонка она лежала ещё долго. Костя зашёл в комнату, лёг рядом, что-то тихо сказал, она не разобрала. «Спи», ответила она. Он больше ничего не сказал.
Утром она встала раньше всех. Налила себе чай, села к окну. На улице было так же серо, но уже не так холодно: плюс два, не минус восемь. Весна всё-таки шла, просто медленно.
Она открыла ноутбук и зашла на сайт с объявлениями о съёме жилья. Не в первый раз. Она заходила туда уже несколько месяцев. Смотрела, закрывала, смотрела снова. Студии в Твери, однушки. Некоторые были совсем недорого: восемнадцать тысяч, двадцать. У неё сейчас выходило примерно сорок пять в месяц, с учётом двух проектов. Могла себе позволить. Если совсем по-другому распределить расходы.
Она закрыла ноутбук, когда услышала, что свекровь встала.
Этот разговор, точнее, та ссора, которая, наверное, и стала точкой. Произошла в апреле, на девятнадцатое. Лена запомнила дату, потому что накануне у её мамы был день рождения, и она весь вечер была в каком-то особом, немного грустном настроении, как бывает, когда звонишь маме в другой город и понимаешь, что всё у неё хорошо, и это должно радовать, но почему-то делает ещё тоскливее.
Мама жила в Рязани. Звали её Галина Фёдоровна, ей исполнилось шестьдесят четыре, и она была совсем другой человек, чем Валентина Петровна. Мягкая, немного рассеянная, любила цветы и детективы. Когда Лена иногда думала, что хочет, чтобы рядом был кто-то близкий, она думала о маме. Не о муже. Это тоже было что-то важное, что она понимала постепенно.
Так вот. Девятнадцатое апреля. Лена сидела в своей комнате и работала над текстами для нового клиента, небольшой компании, которая делала деревянные игрушки и хотела выйти с ними на маркетплейс. Работа была приятная. Лена любила, когда продукт нормальный и не нужно придумывать то, чего нет.
В дверь постучали. Не спрашивая ответа, вошла Валентина Петровна.
— Ты сейчас занята?
— Работаю.
— Я на минуту.
Лена отложила руки от клавиатуры.
Свекровь зашла, огляделась по комнате так, как она всегда оглядывалась: немного оценивающе, хотя комната была аккуратная. Встала у окна.
— Я хочу поговорить про квартиру.
— Про какую?
— Про эту. — Валентина Петровна помолчала. — Я думаю сделать ремонт в большой комнате. Давно уже надо. Но это деньги. И я хотела бы, чтобы вы с Костей помогли.
— Помогли как?
— Ну как. Финансово.
Лена смотрела на неё.
— Валентина Петровна, мы каждый месяц платим вам за проживание.
— Это другое.
— Чем другое?
— Ремонт. Это вложение в квартиру. Вы же тоже живёте здесь.
— Мы платим за то, что живём здесь.
— Лена, ты сейчас говоришь так, как будто вы квартиранты.
— А кто мы?
Тишина. Та самая нехорошая тишина.
— Я думала, что вы семья, — сказала Валентина Петровна.
— Семья не берёт друг с друга деньги за проживание.
— Я не беру! Я прошу помочь с ремонтом!
— Вы берёте каждый месяц двенадцать тысяч.
— Это коммуналка и продукты!
— Нет. Коммуналка отдельно.
Пауза стала длиннее. Валентина Петровна сложила руки.
— Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать.
— Я хочу сказать, что мы уже платим. И просить сверх этого, наверное, не очень правильно.
— Я не прошу. Я предлагаю вложиться в общее.
— Это не общее. Это ваша квартира.
— Ты живёшь в ней четыре года!
— Именно. — Лена почувствовала, что голос у неё стал ровным, и сама себе от этого удивилась. — Именно поэтому я четыре года и говорю Косте, что нам нужно своё жильё.
Валентина Петровна смотрела на неё.
— Своё жильё. — Она повторила это так, будто Лена сказала что-то из другого мира. — И где вы его возьмёте?
— Ипотека.
— Ипотека. — Теперь уже почти с усмешкой, но не злой, а усталой. — Вы платить её будете двадцать лет.
— Многие платят.
— Многие и мучаются.
— Валентина Петровна, — Лена остановилась. — Я не хочу спорить. Я просто не готова вкладываться в ремонт чужой квартиры.
— Значит, чужой.
— Это же ваша квартира.
— Хорошо. — Свекровь повернулась к двери. — Я услышала.
Она вышла. Не хлопнула дверью. Просто закрыла тихо. Это было хуже, чем если бы хлопнула.
Вечером Костя пришёл домой около восьми. Лена слышала, как мать что-то говорила ему в коридоре, тихо, пока он разувался. Слов не разобрала. Потом Костя открыл дверь в комнату.
— Ты поговорила с мамой?
— Она пришла ко мне.
— Лена, она расстроилась.
— Я поняла.
— Нельзя было помягче?
Лена отложила ноутбук.
— Костя. Она попросила денег на ремонт её квартиры. Сверх того, что мы уже платим.
— Она не попросила денег. Она предложила вложиться.
— Это одно и то же.
— Это не одно и то же.
— Хорошо. — Лена встала. — Тогда объясни мне, чем это отличается.
Он помолчал.
— Ты слишком категорична.
— Я категорична? Кость, я четыре года живу в чужой квартире по чужим правилам. Ем по расписанию. Не могу включить свет после десяти, потому что у твоей мамы тонкий сон. Мы не можем повесить свою картину, потому что это нарушит интерьер. Я не категорична. Я просто…
Она остановилась. Потому что не знала, что сказать дальше. Вернее, знала, но это было то, после чего уже сложно делать вид, что всё нормально.
— Ты просто что? — спросил он.
— Устала.
Он посмотрел на неё. Долго.
— Может, поговорим нормально?
— Мы сейчас и говорим нормально.
— Лена.
— Костя, скажи мне одно. Ты когда-нибудь думал о том, чтобы у нас было своё место? Не теоретически, а реально. Ты смотрел квартиры? Считал, что мы можем взять в ипотеку?
Пауза.
— Мы говорили об этом.
— Нет. Мы не говорили. Я говорила. Ты слушал и говорил «да, надо подумать». А потом ничего.
— Ипотека сейчас дорогая.
— Она всегда была не дешёвая.
— Лен, у мамы три комнаты. Нам не тесно.
— Тебе не тесно.
Он отвернулся. Подошёл к окну. Стоял спиной.
— Что ты хочешь? — спросил он наконец.
Лена подумала. Она много раз отвечала на этот вопрос внутри себя, в те вечера, когда лежала и смотрела в потолок с пятном у люстры. И каждый раз ответ был один и тот же. Только говорить его вслух было страшно.
— Я хочу своё жильё. Своё. Где я могу переставить стул, куда хочу. Где я могу не есть за ужином, если не голодна. Где у меня есть ключ и это мой ключ, а не потому что твоя мама разрешила сделать копию.
— Ты драматизируешь.
— Нет.
— Мама нормально к тебе относится.
— Костя. — Лена говорила очень спокойно. Она сама удивлялась этому спокойствию, откуда оно взялось. — Я не говорю, что она плохой человек. Я говорю, что это её дом. И я в нём чужая. И ты не можешь это изменить, потому что ты её сын и ты тут дома. А я нет.
Он молчал долго. Потом сказал:
— Мы можем попробовать найти что-то.
— Попробовать.
— Да.
— Ты говоришь это третий год.
Больше она ничего не сказала. Взяла куртку, кошелёк. Вышла не хлопая дверью. Пошла до конца улицы и обратно. Пока шла, поняла, что плачет. Не сильно. Просто слёзы шли, как будто сами по себе, без особого повода. Или с поводом, просто слишком большим, чтобы плакать громко.
В мае она сняла квартиру.
Она сделала это не в порыве, не после очередного разговора. Просто однажды утром открыла ноутбук, нашла объявление, которое смотрела уже раза три, позвонила, договорилась о встрече. Квартира была на улице Желябова, небольшая студия на третьем этаже, без балкона, с кухней, встроенной в одну стену. Окно выходило во двор, там росла черёмуха. Черёмуха как раз цвела.
Хозяйка была женщина лет пятидесяти пяти, звали Тамара. Она показала квартиру быстро, без лишних слов. Плита работает, горячая вода нормальная, соседи тихие. Двадцать тысяч плюс коммуналка.
— Вы одна? — спросила Тамара.
— Одна, — сказала Лена.
Это слово она произнесла и сама себе удивилась. Потому что поняла, что говорит правду.
Она подписала договор в тот же день. Взяла ключи. Вышла на улицу и постояла у черёмухи. Понюхала. Ничего особенного не почувствовала, только немного кружилась голова, как бывает, когда долго держишь дыхание и наконец выдыхаешь.
Костя узнал вечером. Она позвонила ему сама.
— Я сняла квартиру.
Долгая пауза.
— Когда?
— Сегодня.
— Лена, ты… — Он замолчал. — Ты что, уходишь?
— Я переезжаю.
— Это одно и то же.
— Не знаю. Может, нет.
— Что это значит?
— Это значит, что мне нужно своё место. И я его нашла.
— А мы?
Она не ответила сразу. Думала. За окном черёмуха, она видела её из телефонной будки, нет, просто из угла, где стояла. Белая, немного навязчивая.
— Я не знаю про «мы», Кость. Я сейчас знаю только про себя.
— Это нечестно.
— Может быть. Но иначе я не умею.
Он снова замолчал. Потом сказал очень тихо:
— Мама расстроится.
И вот тут Лена почувствовала что-то острое и горькое одновременно. Не злость. Просто она поняла, что он думает о маме. Не о ней, не о них двоих, не о том, что происходит. О маме.
— Я знаю, — сказала она. — Прости.
Она не знала, за что просит прощения. Может, ни за что. Может, за всё сразу.
Переезжала она в два захода. Вещей было немного. Одежда, ноутбук, книги. Несколько кружек, которые она купила сама. Фотография мамы. Маленький кактус, который стоял у неё на подоконнике в комнате и которому явно было лучше, чем фикусу в гостиной. Кактус прижился.
Первую ночь в студии на Желябова она почти не спала. Не потому что было плохо. Просто непривычно. Тишина была другой. Не тихой, а пустой. В ней не было ни телевизора из большой комнаты, ни шагов свекрови в час ночи до туалета. Просто пустота, и в ней Лена, и больше никого.
Утром она сварила себе кофе и села у окна. Черёмуха была прямо напротив, с третьего этажа видно хорошо. В ней копошился воробей.
Лена подумала: вот так и буду теперь. Смотреть на воробья. Пить кофе когда хочу. Это казалось одновременно очень простым и почему-то почти невозможным.
Первые недели были странными. Не плохими, но странными. Она работала из дома, как и раньше, только теперь дома было совсем другое. Можно было встать в одиннадцать, если захотелось. Можно было не есть весь день, а потом в девять вечера сделать яичницу. Можно было слушать музыку вслух, не в наушниках. Эти маленькие можно было оказались важнее, чем она ожидала.
Но было и другое. По вечерам она иногда садилась и просто не знала, чем заполнить время. Раньше вечера были заполнены сами собой: ужин, разговоры, телевизор, напряжение. Всё это было неприятным, но это было что-то. Теперь было ничего, и с этим ничего надо было как-то справляться.
Наташа позвонила через неделю после переезда.
— Ты серьёзно ушла?
— Сняла квартиру.
— Это смело.
— Или глупо.
— Как ты?
— Не знаю. Странно. Тихо. Я купила себе пальто. Без повода.
Наташа засмеялась.
— Вот видишь.
— Что вижу?
— Начало.
Начало чего, Лена не спросила. Но что-то в этом слове было правильным.
Костя писал. Не каждый день, но часто. Сначала короткие сообщения: как ты, всё нормально. Потом длиннее. Он писал, что думает. Что, может, она права насчёт квартиры. Что разговаривал с мамой. Что мама, конечно, всё равно обижается, но он объяснил. Лена читала эти сообщения и не знала, что с ними делать. Отвечала коротко: я в порядке, хорошо, спасибо.
Один раз он написал: «Может, встретимся?»
Она ответила не сразу. Думала день.
Потом написала: «Давай не сейчас.»
Он не ответил. Или ответил с задержкой, она уже не помнила.
В июне она взяла новый проект. Большой, хороший клиент, производитель детской мебели, хотел полностью переделать сайт и написать кучу текстов. Денег за это было прилично. Лена работала много, иногда до ночи, но ей это нравилось. Нравилось уставать от того, что выбрала сама, а не потому что надо.
Она также начала ходить на рынок по субботам. Это было маленькое, немного странное удовольствие. Рынок был на Смоленском переулке, небольшой, там продавали зелень, молочное, домашнюю выпечку. Лена покупала клубнику, когда появилась клубника. Покупала мяту и потом заваривала её. Говорила с продавщицей про погоду. Это были самые простые разговоры в её жизни, и они её почему-то очень поддерживали.
Однажды в июле она позвонила маме не в воскресенье, как обычно, а просто так, в среду.
— Что-то случилось? — сразу спросила мама.
— Нет. Просто соскучилась.
— Ты где сейчас?
— Дома. У меня теперь другой дом.
Пауза.
— Ленок…
— Мам, всё нормально. Правда. Я сейчас расскажу.
Она рассказала. Всё, постепенно. Про квартиру на Садовой, про четыре года, про свекровь, про Костю, про то, как он говорит «не сейчас». Про ссору в апреле. Про студию с черёмухой под окном.
Мама слушала молча. Только иногда говорила «да» или «угу», просто чтобы показать, что слышит.
— Я не знаю, правильно я сделала или нет, — сказала Лена в конце.
— А ты как думаешь?
— Я думаю, что мне сейчас лучше. Но я не знаю, что будет дальше.
— Дальше никто не знает, — сказала мама. — Ты мне вот что скажи. Вот прямо сегодня, сейчас, тебе хорошо?
Лена посмотрела на окно. На черёмуху. Там снова был воробей. Или другой такой же.
— Не хорошо. Но лучше. Это считается?
— Считается, — сказала мама.
В августе Лена поехала в Рязань на три дня. Просто так, без особого повода, мамин день рождения был в другое время. Они с мамой ходили на рынок, варили варенье из слив, смотрели по вечерам старое кино. Мама не задавала лишних вопросов. Только один раз, когда они пили чай на кухне поздно вечером, спросила:
— Ты с Костей совсем… или ещё не знаешь?
— Не знаю, — призналась Лена.
— И не надо знать прямо сейчас.
— Наверное.
— Лен, ты же понимаешь, что я за тебя. Что бы ты ни решила.
— Понимаю.
— Просто хочу, чтобы ты знала.
Лена накрыла мамину руку своей. У мамы были тёплые руки, немного грубоватые от сада. Лена подумала: вот это и есть близость. Не когда красиво. А когда тепло и не нужно объяснять.
Она вернулась в Тверь в воскресенье вечером. Открыла дверь своей студии. Кактус стоял на подоконнике, немного засохший, потому что она забыла полить перед отъездом. Она его полила. Поставила чайник. Сидела и слушала, как он закипает.
Костя написал на следующий день: «Ты вернулась?»
Она ответила: «Да.»
«Можем поговорить?»
Она подумала. Потом написала: «Давай в субботу. Где-нибудь нейтральном.»
«Хорошо,» написал он.
Они встретились в кафе на Трёхсвятской, недалеко от того места, где раньше было рекламное агентство, в котором она работала. Агентство давно закрылось, теперь там был магазин одежды. Но кафе рядом осталось.
Костя пришёл первым. Сидел у окна, держал в руках стакан с чем-то горячим. Когда Лена вошла, встал. Это было странно. Раньше он никогда не вставал.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Она села напротив. Заказала кофе. Помолчали.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально. Работаю много. Ты?
— Тоже.
Он выглядел немного уставшим. Лена смотрела на него и думала: вот он, Костя. Тридцать девять лет. Спокойный, немного замкнутый. Хороший человек, наверное. Просто не её человек. Или её, но не такой, которым мог бы быть. Она до конца не понимала.
— Я думал, — сказал он.
— О чём?
— Обо всём. Ты права была. Насчёт квартиры. Насчёт того, что я всё время откладывал.
— Ты сейчас говоришь это, чтобы я вернулась?
Он посмотрел на неё. Потом отвёл взгляд.
— Я говорю, потому что думал.
— Ладно.
— Я разговаривал с банком. Насчёт ипотеки.
Лена удивилась. Не показала, но удивилась.
— И?
— Мы можем потянуть однушку. Я посчитал. Если ты…
Он остановился.
— Если я вернусь, — закончила она.
— Да.
Она держала чашку в обеих руках. Кофе был горячим, она грела пальцы. Думала.
— Костя, ты понимаешь, что это нельзя просто так откатить?
— Что откатить?
— Четыре года. Всё это.
— Я не говорю, что это просто.
— Ты говоришь о квартире. Но дело не в квартире.
— А в чём?
Она посмотрела на него.
— Ты сам знаешь.
Он помолчал. За окном шёл дождь. Люди на улице открывали зонты, торопились. Мокрый тверской август.
— Я не умею без мамы принимать решения, — сказал он вдруг. Тихо, так, что Лена не сразу расслышала. — Я понимаю, что это… что это звучит не очень. Но это правда.
Лена смотрела на него.
— Это первый раз, когда ты это говоришь.
— Да.
— Вслух.
— Вслух.
Они помолчали. Дождь усиливался. Официантка принесла воду, которую никто не заказывал, поставила на стол и ушла.
— Я не знаю, — сказала Лена наконец. — Честно. Я не знаю, что между нами. Я не знаю, можно ли это… починить. Если это вообще сломано, а не просто всегда так и было.
— Как ты думаешь?
— Не знаю. — Она повторила это слово и почувствовала, что оно единственное честное. — Я знаю, что мне сейчас нужно своё место. И что я его нашла.
— А я в этом месте есть?
Долгая пауза. Дождь. Мокрые стёкла.
— Я не знаю, Костя. Правда не знаю.
Он кивнул. Медленно, как будто принимал что-то тяжёлое.
Они допили кофе. Поговорили ещё немного. Про его работу, она спросила из вежливости. Про проект Лены, он спросил тоже. Когда выходили, на улице всё ещё шёл дождь. Он предложил подвезти. Она отказалась, сказала, что пройдётся.
— Лена.
Она обернулась.
— Можно я буду писать?
Она смотрела на него. Под дождём, без зонта, немного растерянный. Тридцать девять лет. Хороший человек, может быть.
— Можно, — сказала она.
И пошла по мокрой улице в сторону Желябова.
Осень пришла быстро. Сентябрь был ещё ничего, тёплый, с жёлтым. Но в октябре уже совсем похолодало, и черёмуха под окном облетела. Стала голой и немного жалкой.
Лена работала много. Проект с детской мебелью закончился, пришёл новый, крупнее. Небольшая сеть кофеен из Москвы хотела контент, их менеджер был молодой парень по имени Артём, очень конкретный и очень быстрый, они хорошо сработались. Это была работа, которая ей нравилась: когда люди понимают, что им нужно, и умеют это объяснить.
По субботам она всё так же ходила на рынок. Там появилась яблочная пора, и она покупала антоновку, делала дома печёные яблоки. Открыла, что умеет готовить лучше, чем думала. Просто раньше на чужой кухне не готовила, это была не её территория.
Валентина Петровна позвонила один раз. В октябре. Лена увидела номер и несколько секунд просто смотрела на экран. Потом всё-таки ответила.
— Лена, здравствуй.
— Здравствуйте, Валентина Петровна.
— Как ты?
— Нормально. Вы как?
— Тоже ничего. — Пауза. — Ты не обижаешься на меня?
Лена подумала. Честно.
— Нет. Не обижаюсь.
— Я, наверное, была… Ну, строгой. Я понимаю.
— Всё нормально.
— Костя говорит, вы видитесь.
— Иногда.
— Это хорошо.
Больше им было особо не о чём говорить. Попрощались. Лена положила телефон и посмотрела в окно. Голая черёмуха. Серое небо.
Она не знала, что чувствует к Валентине Петровне. Не злилась. Злость прошла куда-то, сама по себе, пока Лена переставляла стулья, куда хочет, и пила кофе в одиннадцать утра. Осталось что-то другое. Не обида, не усталость. Может, просто понимание: человек такой, какой есть. И она такая, какая есть. И это нормально, что они не могли жить в одной квартире.
В ноябре Наташа приехала в Тверь. Не специально, по делам, но выкроила день. Они ходили по городу, зашли в кафе, потом Наташа пришла к Лене домой.
— Хорошо тут у тебя, — сказала она, оглядевшись. — Маленько, но твоё.
— Твоё главное слово.
— Ты изменилась.
— Как?
— Не знаю. Спокойнее стала. Или нет. Не спокойнее. — Наташа подбирала слово. — Более настоящая. Как будто раньше немного на паузе была, а сейчас идёшь.
Лена подумала.
— Наверное.
— Ты с Костей что будешь делать?
— Не знаю. Мы видимся иногда. Разговариваем.
— И?
— И ничего. Просто разговариваем.
— Это тоже что-то.
— Или ничего.
— Или ничего, — согласилась Наташа.
Они выпили вино. Немного. Говорили до почти полуночи, обо всём и ни о чём. Про Наташиного сына, который всё-таки поступил. Про какую-то книгу. Про то, как Лена однажды испекла яблочный пирог и он получился лучше, чем в кафе.
Когда Наташа ушла, Лена убрала бокалы, погасила лишний свет. Легла. Смотрела в потолок.
Здесь потолок был без пятна.
Это было приятное маленькое открытие, которое она сделала ещё в первую ночь и с тех пор всегда замечала.
Потолок без пятна.
Декабрь пришёл со снегом, настоящим. Тверь в снегу была другой. Не красивой в открыточном смысле, но живой. Люди торопились, дети тащили санки, в магазинах пахло хвоей.
Лена купила себе небольшую ёлку. Искусственную, потому что настоящую некуда ставить. Поставила в угол, повесила фонарики. Никаких специальных украшений, просто фонарики. Включила их вечером и сидела, смотрела.
Это был её первый Новый год в своей жизни. Нет, конечно, она встречала их раньше, но всегда где-то: у мамы, у Кости с мамой, у подруг. Всегда в чужом пространстве, по чужим сценариям. А тут она сама решала, как.
Косте она написала тридцать первого. Просто: «С наступающим. Всего хорошего.»
Он ответил через час: «И тебе. Как ты?»
«Нормально. Ёлку купила.»
«Серьёзно?» — он прислал смеющийся смайл.
«Искусственную. Но всё равно.»
«Молодец.»
Пауза. Потом он написал ещё: «Лена, я посмотрел квартиры. Есть хорошая на Волоколамском. Я просто хочу, чтобы ты знала.»
Она читала это и не знала, что ответить. Смотрела на фонарики. Снег за окном. Голая черёмуха, покрытая белым.
Набрала: «Хорошо, что смотришь.»
Отправила. Отложила телефон.
Встала. Налила себе чай. Открыла окно на щёлочку, почувствовала холодный воздух. Постояла.
Она думала о том, что в её жизни сейчас нет ответов. Нет понятного финала, нет ясности, нет большого решения, которое всё расставляет по местам. Есть студия на третьем этаже, черёмуха, кактус, который выжил, рынок по субботам, работа, которая нравится, мама в Рязани с тёплыми руками, Наташа, которая приехала. Есть Костя, который смотрит квартиры и пишет в новогоднюю ночь.
Есть она сама. И это, как оказалось, уже немало.
Телефон лежал на столе. Лена взяла его.
На экране было сообщение от Кости: «С Новым годом, Лена.»
Она смотрела на него. Потом написала: «С Новым годом.»
Подумала. Добавила: «Пришли фото квартиры на Волоколамском.»
Отправила. Положила телефон. Подошла к окну.
Снег шёл тихо, крупными хлопьями, и черёмуха под ним была уже не голой и жалкой, а просто зимней. Обычной зимней черёмухой, которая стоит и ждёт, когда снова придёт весна, и не знает пока, какой она будет, но стоит.
Телефон завибрировал.
Лена не обернулась сразу. Ещё секунду смотрела на снег.
Потом обернулась.
