— Вы что, возомнили себя полицией нравов, Людмила Петровна?! Кто вам дал право резать мои платья ножницами?! Вы сейчас же заплатите за каждую тряпку, или я за себя не ручаюсь! — орала Катя, стоя в дверях собственной спальни.
Её голос, обычно мягкий и глубокий, сейчас срывался на визг, от которого, казалось, должны были полопаться капилляры в глазах. Она вцепилась побелевшими пальцами в дверной косяк, чувствуя, как ноготь указательного пальца с противным хрустом ломается о дерево, но боли не чувствовала. Перед глазами стояла красная пелена, пульсирующая в такт бешеному ритму сердца. То, что она видела перед собой, не укладывалось в рамки нормальной человеческой логики. Это была какая-то сюрреалистичная картина из жизни сумасшедшего дома, перенесенная в интерьеры её уютной, с любовью обставленной квартиры.
Людмила Петровна сидела на краю широкой супружеской кровати, расставив ноги и уперев локти в колени. Она напоминала огромную, нахохлившуюся хищную птицу, терзающую добычу. Вокруг неё, покрывая дорогое бежевое покрывало пестрым ковром смерти, валялись останки Катиного гардероба. Шелк, бархат, тончайшее кружево, плотный хлопок — всё было смешано в одну кучу, превращено в бесформенное месиво. В правой руке свекровь сжимала тяжелые кухонные ножницы для разделки птицы — те самые, с прорезиненными ручками, которые Катя купила месяц назад для готовки. Лезвия хищно блестели в свете люстры, отражая искаженное злобой лицо пожилой женщины.
— Не визжи, Катерина, у меня от твоего голоса мигрень начинается, — спокойно, даже буднично произнесла Людмила Петровна, не прекращая своего занятия.
Она взяла с колен изумрудную блузку — ту самую, которую Катя надевала всего один раз на корпоратив, и которая стоила как половина пенсии свекрови. Лезвия ножниц сомкнулись на тонкой ткани с тошнотворным хрустом. «Вжик» — и рукав отделился от плеча. «Вжик» — и глубокое декольте превратилось в лохмотья. Людмила Петровна действовала методично, без суеты, словно чистила картошку или перебирала крупу. В её движениях сквозила пугающая уверенность в собственной непогрешимости.
— Что вы делаете… — прошептала Катя, делая шаг в комнату. Ноги стали ватными, дышать было нечем. Воздух в спальне был тяжелым, спертым. Он пах не свежестью и лавандой, как обычно, а резким, старческим запахом корвалола, дешевой пудры и потом — запахом чужого, враждебного человека, вторгшегося на запретную территорию. — Это же блузка из итальянской коллекции… Вы хоть понимаете, сколько она стоит? Вы в своем уме?
— Я спасаю честь своего сына, девочка, — Людмила Петровна отбросила изуродованную блузку в общую кучу и потянулась к следующей жертве — маленькому черному платью, идеальному, облегающему, с открытой спиной. — И если для этого мне нужно избавить наш род от этого бордельного непотребства, я это сделаю. В таком виде порядочные женщины на людях не показываются. Это одежда для девиц определенного сорта, которые стоят на трассе в ожидании дальнобойщиков. А ты — жена, Катя. Ты носишь фамилию моего мужа и моего сына. Я не позволю тебе позорить нас своим распутным видом.
Катя смотрела, как ножницы вонзаются в черную ткань. Ей физически стало больно, словно резали не платье, а её собственную кожу. Это платье Игорь подарил ей на годовщину. Он сам выбирал его, сам просил надеть в ресторан. А теперь эта женщина, эта безумная старуха, сидит на их брачном ложе и уничтожает их воспоминания, прикрываясь какой-то извращенной моралью.
— Какая честь? О чем вы бредите? — Катя шагнула ближе, переступая через ворох изрезанных колготок и белья. — Это моя квартира! Моя спальня! Мои вещи, купленные на мои деньги! Кто вам дал право вообще заходить сюда? Откуда у вас ключи? Игорь… Господи, неужели Игорь дал вам ключи?
— Конечно, Игорь, — хмыкнула свекровь, даже не взглянув на невестку. Она с остервенением кромсала подол, превращая элегантный разрез в бахрому. — Он хороший сын. Он понимает, что матери нужен доступ в дом, чтобы следить за порядком, раз уж жена у него попалась непутевая. Ты целыми днями пропадаешь на своей работе, а дом стоит пустой, холодный. Я пришла проверить, всё ли в порядке, открыла шкаф… и мне стало дурно. Срамота! Одни тряпки, едва прикрывающие задницу. Ни одного приличного халата, ни одной юбки ниже колена. Ты кого завлекать собралась, Катя? Начальника своего? Или думаешь, я слепая?
Катю накрыло волной жара. Ярость, горячая и плотная, поднялась от живота к горлу, выжигая остатки страха и растерянности. Сегодня она вернулась раньше обычного — совещание отменили в последний момент, и она, радостная, летела домой, мечтая принять ванну и приготовить вкусный ужин. Она тихо открыла дверь своим ключом, услышала странный металлический звук из спальни и решила, что муж вернулся раньше и что-то чинит. Но то, что она увидела, было хуже любого кошмара.
На полу валялось всё. Её любимые летние сарафаны были распороты по швам. Дорогие кружевные комплекты белья, которые она хранила в отдельном ящике, были нарезаны на мелкие кусочки, словно конфетти. Джинсы с модными потертостями были превращены в шорты с кривыми краями. Свекровь не просто портила вещи — она их казнила. Она уничтожала женственность Кати, её вкус, её право быть собой.
— Встаньте, — тихо сказала Катя. В этом тихом голосе было больше угрозы, чем в первоначальном крике. — Положите ножницы и встаньте. Немедленно.
— Ишь, раскомандовалась, — Людмила Петровна наконец-то оторвалась от своего занятия и посмотрела на невестку поверх очков. В её водянистых серых глазах не было ни капли раскаяния — только фанатичный блеск и презрение. — Ты мне тут не указывай, сопля. Я жизнь прожила, я знаю, как надо. Я мать! Я добра тебе желаю, дуре такой. Ты же потом сама плакать будешь, когда муж от тебя уйдет к скромной девушке, а не к такой вот… размалеванной кукле. Я сейчас закончу с этим развратом, соберу всё в мешок и вынесу на помойку. Там этому месту. А ты завтра пойдешь и купишь нормальную одежду. Я тебе список составлю.
Свекровь снова занесла ножницы над шелковой комбинацией персикового цвета. Это была последняя капля. В голове у Кати что-то щелкнуло, словно перегорел предохранитель, отвечающий за вежливость и уважение к старшим. Она больше не видела перед собой пожилую женщину, мать мужа. Она видела грабителя. Врага. Вандала, который с наслаждением топчет её жизнь.
— Я сказала — положила ножницы! — рявкнула Катя и в два прыжка оказалась у кровати.
Она схватила Людмилу Петровну за запястье. Рука свекрови оказалась неожиданно жесткой и сухой, как старая ветка, но Катя сжала её с такой силой, что побелели костяшки. Женщина охнула, и ножницы со звоном упали на пол, едва не задев ногу Кати.
— Ты что творишь?! — взвизгнула свекровь, пытаясь вырвать руку. Её лицо мгновенно пошло красными пятнами, а маска спокойствия треснула, обнажая испуг и злобу. — Руки убрала! Ты смеешь поднимать руку на мать?! Я Игорю всё расскажу! Я в полицию позвоню! Ты меня ударила!
— Я тебя еще не ударила, — процедила Катя сквозь зубы, глядя прямо в лицо свекрови. Она видела каждую морщинку, каждую пору на этом ненавистном лице. — Но я очень близка к этому. Ты хоть представляешь, сколько денег сейчас лежит на этом полу в виде мусора? Ты уничтожила мой гардероб на сотни тысяч рублей! Ты думаешь, я это проглочу? Ты думаешь, прикроешься «заботой о сыне» и я промолчу?
— Деньги! Только деньги у тебя на уме! — Людмила Петровна извернулась и свободной рукой попыталась вцепиться Кате в волосы, но та перехватила и вторую руку. — Продажная шкура! Тебе плевать на семью, тебе лишь бы хвостом крутить! Я правильно сделала! Я должна была это сжечь, чтобы очистить квартиру от скверны! Пусти меня, психопатка!
— Сжечь? В моей квартире? — Катя рассмеялась, и этот смех был страшным, лающим. — Ты здесь никто, Людмила Петровна. Ты гость, который засиделся и начал гадить на стол. Эта квартира куплена мной до брака. Этот ремонт сделан на мои деньги. Ты здесь не хозяйка и никогда ею не будешь. А теперь вставай.
Катя дернула свекровь на себя, заставляя её подняться с кровати. Людмила Петровна упиралась, цеплялась ногами за покрывало, сбивая его на пол вместе с обрезками ткани. Куча лоскутов рассыпалась, открывая масштаб бедствия. Весь пол был усеян цветными тряпками. Это выглядело как место массового убийства моды.
— Ты мне руку сломаешь! — верещала свекровь, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Она поняла, что перегнула палку, что эта «тихая Катя», которая всегда молча терпела её нравоучения за семейными обедами, исчезла. Вместо неё перед ней стояла разъяренная фурия, готовая убивать за свои границы.
— Если надо будет — сломаю, — холодно ответила Катя. Внутри неё разливался ледяной покой, сменивший горячую ярость. Решение было принято. Никаких переговоров. Никаких извинений. — Ты сейчас выйдешь отсюда. И больше никогда не переступишь этот порог. А счет за испорченные вещи я вышлю тебе заказным письмом. И поверь мне, ты будешь выплачивать его до конца своих дней со своей драгоценной пенсии.
— Не смей мне тыкать! — задохнулась от возмущения Людмила Петровна, пытаясь сохранить остатки достоинства, пока её тащили прочь от кровати. — Я мать твоего мужа! Ты обязана меня уважать! Ты ноги мне мыть должна за такого сына!
— Твоего сына я тоже вышвырну, если он хоть слово скажет в твою защиту, — отрезала Катя, толкая свекровь к выходу из спальни. — Вы мне оба надоели. Вы и ваша гнилая семейка с домостроевскими замашками. Пошла вон!
Она буквально выволокла упирающуюся женщину в коридор. Людмила Петровна спотыкалась о разбросанные вещи, наступала на рукава своих же «жертв», пыхтела и сыпала проклятиями. Но Катя была неумолима. Она чувствовала себя санитаром, вычищающим заразу из своего дома. Впереди был длинный коридор, ведущий к входной двери, и Катя твердо намеревалась пройти этот путь до конца, чего бы ей это ни стоило.
— Отпусти меня, ненормальная! Ты мне руку вывихнешь! Я на тебя управу найду, я всем соседям расскажу, какая ты мегера, как ты на мать своего мужа кидаешься! — визжала Людмила Петровна, но в её голосе уже не было прежней ледяной уверенности, только надрывный, старческий фальцет.
Она пыталась упереться ногами в паркет, но её домашние тапочки, которые она предусмотрительно принесла с собой («чтобы не топтать грязь»), скользили по гладкой поверхности, оставляя нелепые белесые полосы. Катя не слушала. Она тащила свекровь по длинному коридору, как тащат мешок с мусором, который внезапно ожил и начал сопротивляться. В голове у Кати стучал тяжелый молот, и каждый удар этого молота отмерял секунды до окончательного разрыва. Её ладонь горела от соприкосновения с сухой, пергаментной кожей Людмилы Петровны, и это физическое ощущение близости врага вызывало у неё почти физическую тошноту.
— Вы не на ту напали, Людмила Петровна. Ваше время кончилось. Ваше право голоса в этом доме аннулировано вместе с моими вещами, — процедила Катя, не оборачиваясь.
Она чувствовала, как под ногами хрустит что-то мелкое — видимо, пуговицы или застежки от тех самых «непристойных» нарядов, которые зацепились за подол свекрови и теперь волочились следом, как ошметки разбитой жизни. Коридор казался бесконечным, залитым холодным светом светодиодных ламп, которые Катя сама выбирала, чтобы в доме всегда было светло и уютно. Теперь этот свет безжалостно высвечивал каждую пылинку, каждый изъян на лице свекрови, когда та наконец ухватилась за ручку тумбочки в прихожей.
— Ты посмотри на себя! Глаза горят, волосы дыбом — вылитая фурия! — Людмила Петровна тяжело дышала, её грудь под синтетической кофтой ходила ходуном. — Я пришла сюда с миром! Я хотела как лучше! Я хотела, чтобы мой сын жил с женщиной, а не с ходячим искушением для всех встречных мужиков! Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты сейчас разрушаешь семью из-за куска тряпок! Да грош цена твоим платьям, если они стоят между тобой и уважением к старшим!
— Вы серьезно сейчас говорите об уважении? — Катя резко остановилась и развернулась к ней, не выпуская её руки. — Вы зашли в мою спальню. Вы открыли мой шкаф. Вы взяли ножницы и уничтожили то, что я выбирала, что я любила, на что я работала месяцами. Вы растоптали моё право быть той, кем я хочу быть. И вы называете это «миром»? Да вы настоящий вандал, Людмила Петровна. Вы преступница, которая прикрывается иконами и моралью, чтобы оправдать свою патологическую зависть и злобу.
— Зависть? Чему мне завидовать, господи? Твоему бесстыдству? — Свекровь попыталась выпрямиться, и в её глазах снова блеснул тот самый фанатичный огонек, который Катя видела в спальне. — Я прожила с мужем тридцать лет, и он ни разу не видел меня в таком виде, в каком ты по улицам шастаешь. У нас была честь! У нас было достоинство! А ты… ты просто современная пустышка. Думаешь, купила квартиру, нацепила бренды — и всё, королева? Нет, дорогуша. Ты как была провинциалкой с голодным задом, так и осталась. Эти платья — твоя броня, но под ними пустота. Я просто сняла с тебя эту фальшивую кожу!
Катя смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё выгорает. Перед ней стояла женщина, которая искренне верила в то, что совершила подвиг. Она не видела на полу испорченных вещей — она видела «победу над грехом». Этот извращенный мозг перерабатывал любую агрессию в святую миссию. Катя поняла, что говорить с ней на языке логики — всё равно что объяснять высшую математику камню.
— Знаете, что самое смешное? — Катя горько усмехнулась, и этот звук заставил Людмилу Петровну втянуть голову в плечи. — Мой муж, ваш идеальный сын, обожал эти платья. Он сам выбирал то черное, с открытой спиной. Он говорил, что я в нем самая красивая женщина в мире. И когда он увидит, что вы с ним сделали, он увидит не вашу «заботу», а ваше безумие. Вы ведь не меня сейчас наказали. Вы его наказали. Вы уничтожили его подарки, его радость.
— Он ошибался! Он просто мужчина, он слаб перед плотью! — выкрикнула свекровь, и её слюна брызнула Кате на щеку. — Его нужно направлять! Он как ребенок, не понимает, что ты его позоришь! Когда он остынет, когда он увидит тебя в нормальной одежде, он поймет, что мать была права! Он поблагодарит меня!
Катя медленно вытерла щеку тыльной стороной ладони. Брезгливость достигла своего пика. Она больше не хотела спорить. Она хотела, чтобы этот запах корвалола и затхлой морали исчез из её дома навсегда. Она снова рванула свекровь за руку, увлекая её к самой двери. Людмила Петровна заверещала, пытаясь вцепиться в зеркало, висевшее в прихожей, её пальцы оставили на стекле длинные, уродливые разводы.
— Хватит спектаклей, Людмила Петровна. На выход. Сейчас же! — Катя уже не просила, она приказывала.
— Ты не смеешь меня выгонять! Здесь прописан мой сын! — Свекровь уперлась обеими руками в дверной косяк входной двери, превратившись в живой распор. — Я никуда не уйду, пока Игорь не придет! Мы сядем и во всем разберемся! Ты ответишь за каждый синяк на моих руках! Ты ответишь за то, что посмела перечить матери!
— Игорь придет в мой дом только для того, чтобы собрать свои вещи, если он не согласен с тем, что вы сейчас уходите, — Катя навалилась всем телом, пытаясь разжать судорожно вцепившиеся пальцы старухи.
Это была безобразная сцена. Две женщины, связанные узами брака одного мужчины, боролись в дверном проеме элитной новостройки. В подъезде было тихо, но Катя знала, что за дверями соседи наверняка прислушиваются к этому шуму. Ей было плевать. Пусть все знают. Пусть весь мир увидит этот «оплот нравственности» в помятой кофте и со всклокоченными волосами.
— Ты — дрянь! Слышишь? Обычная, дешевая дрянь! — Людмила Петровна перешла на прямой лай. — Ты думаешь, ты победила? Да ты уже проиграла! Мой сын никогда не выберет тебя, если я скажу «нет»! Ты останешься одна в своих пустых стенах, со своими тряпками, которые тебе теперь и надеть-то некуда! Ты никто без нашей семьи! Никто!
Катя одним резким движением разжала пальцы свекрови на левой стороне косяка. Та покачнулась, теряя равновесие, и в этот момент Катя распахнула дверь настежь. Холодный воздух лестничной клетки ворвался в квартиру, принося с собой запахи бетона и чужой жизни.
— Вы больше не часть моей семьи, — сказала Катя, глядя в безумные глаза женщины. — И никогда ею не были. Вы были паразитом, который медленно высасывал из нас жизнь под видом опеки. Но сегодня я провела дезинфекцию.
Она сделала последний, мощный толчок. Людмила Петровна, не ожидавшая такой силы от хрупкой невестки, вылетела на площадку, едва не врезавшись в стену напротив. Её тапочка слетела и осталась лежать в прихожей, как жалкий трофей. Свекровь замерла на мгновение, хватая ртом воздух, её лицо исказилось в немой ярости, и она уже открыла рот, чтобы выдать новую порцию проклятий, как вдруг на лестничной площадке раздался звук лифта.
Двери кабины разъехались с мягким шелестом, и из лифта вышел Игорь. В руках у него был пакет с продуктами и небольшой букет цветов — видимо, он тоже хотел сделать жене приятное, вернувшись пораньше. Он замер, переводя взгляд с растрепанной матери, стоящей на одной ноге, на Катю, чье лицо было белее мела, и на широко распахнутую дверь своей квартиры.
— Что здесь происходит? — только и смог выдавить он, глядя на этот хаос.
Людмила Петровна мгновенно преобразилась. Она рухнула на колени прямо на холодный кафель площадки, закрыла лицо руками и завыла так громко, что у Кати заложило уши.
— Игорь! Игорек, сынок! Спаси меня! Она меня убивает! Она меня избила, посмотри на мои руки! Она выкинула меня как собаку! — причитала она, раскачиваясь из стороны в сторону. — Она сумасшедшая, сынок! Она уничтожила всё, что я пыталась для вас сделать!
Катя стояла на пороге, скрестив руки на груди, и смотрела на мужа. В её взгляде не было ни капли надежды. Только холодный интерес исследователя: что же он выберет сейчас, когда маски сброшены, а на полу в спальне лежат трупы её лучших надежд? Градус скандала только начинал достигать своей критической точки.
— Что здесь происходит? — Игорь выронил пакет с продуктами. Бумажная упаковка лопнула, и по серому кафелю лестничной площадки лениво покатились ярко-оранжевые мандарины, замирая у грязных разводов, оставленных тапочками его матери. Букет хризантем, зажатый в другой руке, поник, словно заранее предчувствуя свою ненужность в этом доме.
Людмила Петровна, только что изображавшая немую ярость, мгновенно сменила маску. Она сползла по стенке, картинно хватаясь за левую сторону груди, и начала ловить ртом воздух, будто рыба, выброшенная на берег. Её лицо, раскрасневшееся от недавней борьбы, теперь приобрело землистый оттенок, а в глазах застыла такая концентрация скорби, какой позавидовала бы любая профессиональная плакальщица.
— Игорек… сынок… она же меня просто убить хотела… — голос свекрови превратился в сиплый шепот, хотя секунду назад она орала так, что её было слышно на первом этаже. Она вытянула вперед свои сухие руки, на запястьях которых отчетливо виднелись красные пятна от Катиных пальцев. — Посмотри, что твоя жена со мной сделала. Я пришла за порядком присмотреть, а она… она как зверь дикий на меня бросилась. Выкинула на мороз, в одних носках…
Катя стояла в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Она чувствовала себя странно спокойной, словно всё происходящее было затянувшимся спектаклем в провинциальном театре, где она волею случая оказалась главным зрителем. Глядя на то, как Игорь бросается к матери, как он бережно подхватывает её под локти и бросает на жену взгляд, полный непонимания и зарождающегося гнева, Катя поняла одну простую вещь: этот человек никогда не был её защитником. Он был лишь передаточным звеном в длинной цепи семейного деспотизма.
— Катя, ты что, совсем рассудок потеряла? — Игорь поднял мать и, придерживая её за плечи, буквально внес обратно в квартиру, оттесняя жену в сторону. — Ты зачем мать толкаешь? Ты посмотри на неё, ей же плохо! У неё давление, она пожилой человек! Какое бы ни было недопонимание, есть же какие-то нормы приличия!
— Недопонимание? — Катя усмехнулась, и этот сухой, лишенный эмоций смех заставил Игоря на секунду замолчать. — Пройди в спальню, Игорь. Сделай одолжение, загляни туда, прежде чем читать мне лекции о нормах приличия. Там на полу лежит твоё хваленое «недопонимание». Иди, посмотри, как твоя мать «присмотрела за порядком».
Игорь, всё еще поддерживая причитающую Людмилу Петровну, прошел вглубь коридора. Он остановился на пороге спальни и замер. Катя наблюдала за его затылком. Она ждала. Она искренне хотела увидеть в его плечах этот рывок праведного гнева, когда он увидит гору искромсанного шелка и кашемира, которую он сам же оплачивал на праздники. Она хотела услышать, как он скажет: «Мама, ты что творишь?». Но в комнате повисло нечто иное. Тягучее, липкое и предательское.
Людмила Петровна, почувствовав, что сын колеблется, тут же вцепилась в его рукав, пряча лицо у него на плече.
— Я же для тебя, Игорек… для вас старалась… — запричитала она, и её голос эхом отражался от стен, заваленных тряпками. — Ну нельзя же так жить! Она же в этом как девка с панели ходит! Ты мужчина, ты должен понимать… Я не могла смотреть, как над тобой люди смеются. Я эти бесстыжие платья просто убрала, чтобы у неё соблазна не было тебя позорить. Я хотела как лучше, сынок…
Игорь медленно повернулся к Кате. На его лице не было ярости, направленной на мать. Там было выражение какой-то жалкой, трусливой рассудительности. Он посмотрел на кучу лоскутов, потом на жену, и его губы сложились в ту самую кривую линию, которую Катя ненавидела больше всего — линию «разумного компромисса».
— Слушай, Кать… Ну, мама, конечно, погорячилась, — начал он, и Катя почувствовала, как внутри неё окончательно умирает что-то очень важное. — Но ты сама виновата. Мы же обсуждали это. Мама права, эти твои последние платья — они и правда слишком… ну, смелые. Ты в них выглядишь не как замужняя женщина, а как охотница. Может, оно и к лучшему? Купим тебе что-то более спокойное, классическое. Зачем из-за этого скандал устраивать на весь дом? Вещи — это просто вещи. Мама хотела как лучше, она о твоем имидже пеклась.
Катя смотрела на него и видела, как он медленно превращается в такое же серое пятно, как и его мать. Его слова падали на пол рядом с обрывками её одежды, и они были такими же мертвыми.
— Ты сейчас серьезно это говоришь? — Катя сделала шаг к нему, и Игорь непроизвольно отступил, увлекая за собой мать. — Твоя мать ворвалась в мой шкаф, уничтожила имущество на сотни тысяч, устроила здесь погром, а ты говоришь, что «оно и к лучшему»? Ты сейчас оправдываешь вандализм тем, что тебе не нравится длина моей юбки?
— Катя, не начинай! — голос Игоря окреп, он почувствовал поддержку матери, которая теперь стояла за его спиной, победно поглядывая на невестку. — Мама жизнь прожила, у неё опыта больше. Если она считает, что это одежда для падших женщин, значит, у неё есть основания так думать. Ты вечно ставишь свои хотелки выше семейного спокойствия. Ну порезала и порезала. Значит, не будет у тебя повода меня провоцировать. Она мать, она имеет право на своё мнение в моем доме!
— В твоем доме? — Катя прищурилась. — Ты забыл, чей это дом, Игорь? Ты забыл, кто платил за этот паркет, по которому вы сейчас топчетесь? Ты забыл, что твоя мать здесь — незваный гость, который только что совершил преступление? И ты стоишь и поддакиваешь ей, глядя на то, как она уничтожила мои личные вещи?
— Не смей так говорить о матери! — Игорь сорвался на крик, пытаясь перебить очевидную правду. — Она желает нам добра! Она хочет, чтобы у нас была нормальная, здоровая семья, а не этот твой вечный парад мод! Посмотри на неё — ты её до инфаркта довела своим поведением! Извинись сейчас же перед Людмилой Петровной. Живо! Извинись за то, что распускала руки и орала на неё. Мы соберем этот мусор, и завтра вы вместе поедете в магазин, выберете тебе нормальный гардероб. Мама поможет, у неё вкус проверенный годами.
Людмила Петровна довольно шмыгнула носом и выпрямилась. Она уже не умирала. Она уже была триумфатором, который привел своего рыцаря на поле битвы.
— Вот видишь, Катенька, — в её голосе прорезались медовые, по-настоящему змеиные нотки. — Муж — глава семьи. И он понимает, что скромность — это главное украшение. Я не со зла, я по любви. Ты молодая еще, глупая. А я из тебя человека сделаю. Давай, собирай свои лоскуты, выбросим их, и начнем с чистого листа. И не забудь тапочку мою подать, она там, у двери осталась.
Катя перевела взгляд с самодовольной свекрови на своего мужа, который стоял с видом оскорбленного достоинства, ожидая её покорности. Она смотрела на него и не могла понять, как она могла делить постель с этой тряпкой, с этим бесформенным существом, которое готово было оправдать любое безумие, лишь бы не выходить из зоны комфорта своей «мамочки».
В её голове больше не было шума. Там была кристальная, ледяная тишина. Она поняла, что этот скандал — не просто ссора из-за тряпок. Это момент истины, когда из-под глянцевой обертки семейной жизни вылезло нечто гнилое, смердящее и абсолютно чужое. Ей не было больно. Ей было противно. Так противно, как бывает, когда случайно находишь в тарелке с едой живое насекомое.
— Извиниться? — переспитала Катя, и её голос был тихим, как шелест опавшей листвы. — Ты хочешь, чтобы я извинилась за то, что защищала себя от этой сумасшедшей старухи?
— Катя, подбирай выражения! — Игорь шагнул к ней, угрожающе нависая, но Катя даже не шелохнулась. — Мама не сумасшедшая. Она просто более принципиальна, чем ты. И если ты хочешь оставаться в этой семье, ты будешь играть по нашим правилам. Поняла?
— Я поняла всё гораздо раньше, чем ты думаешь, Игорь, — Катя медленно развернулась и пошла в сторону кухни. Она не собиралась плакать. Она не собиралась спорить. Она собиралась закончить этот вечер так, чтобы он навсегда остался в памяти этих двоих как самый страшный кошмар в их жизни.
Она слышала, как за её спиной Людмила Петровна что-то победно зашептала сыну, как Игорь тяжело вздохнул, считая, что он «победил» и поставил жену на место. Но они не знали одного: Катя никогда не проигрывала на своей территории. И эта квартира, ставшая местом казни её одежды, сейчас готовилась стать местом окончательной расправы с их семейными иллюзиями. Градус ненависти в воздухе достиг такого предела, что, казалось, стаканы на полках должны были лопнуть сами собой. И финал этого противостояния обещал быть максимально жестким.
— Ты куда пошла? Я с тобой еще не закончил разговаривать! Возвращайся сюда и делай, как тебе сказано! — крикнул Игорь в спину жене, его голос предательски сорвался на высоких нотах, выдавая полное бессилие и страх перед потерей контроля над ситуацией.
Катя не обернулась. Она дошла до кухни, остановилась у раковины и оперлась обеими руками о холодную столешницу из искусственного камня. Металл смесителя блестел в тусклом свете вытяжки. В голове пульсировала кровь, но это уже была не обжигающая ярость первого момента, а холодный, абсолютно прозрачный расчет. Из коридора доносилось назойливое шушуканье. Свекровь, воодушевленная мнимой поддержкой сына, что-то быстро и ядовито шептала ему на ухо, словно злой дух-советчик, наставляющий своего приспешника перед решающим боем. До Кати долетали лишь обрывки её шипения, пропитанного ядом и старческим злорадством.
Она сделала глубокий вдох. Воздух наполнил легкие, вытесняя остатки сомнений. Жалости не было. Страха перед будущим не было. Было только огромное, всепоглощающее чувство брезгливости к этим двум людям, которые превратили её дом в полигон для своих извращенных комплексов. Катя развернулась и медленной, тяжелой походкой направилась обратно в прихожую.
Игорь стоял посередине коридора, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, пытаясь всем своим видом продемонстрировать статус хозяина положения. Людмила Петровна выглядывала из-за его плеча, её лицо кривилось в торжествующей ухмылке. Она уже предвкушала, как невестка сейчас начнет оправдываться, как будет вымаливать прощение за свою дерзость.
Но Катя даже не посмотрела на мужа. Она стремительно шагнула вперед, проигнорировав Игоря, и резким, безжалостным движением схватила свекровь прямо за воротник её дешевой вязаной кофты. Ткань натянулась с противным треском, врезаясь в дряблую шею пожилой женщины. Пальцы Кати сомкнулись мертвой хваткой, скручивая синтетику в жесткий жгут.
— Эй! Ты что творишь, бешеная! Пусти меня! Игорь, убери её от меня немедленно! — истошно завопила Людмила Петровна, её торжество мгновенно испарилось, сменившись животным ужасом. Она забила руками по воздуху, пытаясь вцепиться в лицо Кати, но та лишь сильнее дернула её на себя, заставляя старуху потерять равновесие.
— Катя, ты совсем спятила?! Отпусти мать! — Игорь бросился вперед, пытаясь перехватить руку жены, но Катя отшвырнула его с такой первобытной силой, что он отлетел к стене, больно ударившись плечом о дверцу встроенного шкафа.
Катя продолжала тащить упирающуюся, визжащую свекровь к открытой входной двери. Это было похоже на изгнание беса. Людмила Петровна скользила в своих носках по гладкому паркету, её ноги подкашивались, она пыталась ухватиться за дверной косяк, но Катя безжалостно била по её пальцам свободной рукой. Добравшись до порога, Катя сделала последний, мощный рывок и с силой вытолкнула женщину на лестничную клетку. Людмила Петровна не удержалась на ногах, взмахнула руками и с глухим стуком рухнула на грязный бетонный пол площадки. Её нелепая поза, растрепанные седые волосы и искаженное злобой лицо выглядели жалко и омерзительно одновременно. Оставшаяся в прихожей тапочка была немедленно отправлена следом, ударившись о стену рядом с упавшей свекровью.
— А теперь ты, — Катя резко развернулась к мужу, преграждая ему путь к выходу. Её взгляд был тяжелым, как свинец, и бил точно в цель. — Слушай меня очень внимательно, Игорь. У тебя есть ровно шестьдесят минут. Один час. Иди в спальню, доставай свои сумки, собирай свои вещи и убирайся отсюда к своей драгоценной мамочке. С тряпкой я жить не собираюсь.
Игорь стоял, приоткрыв рот, тяжело дыша. На его лице отражалась целая гамма эмоций: от непонимания до нарастающего бешенства. Он перевел взгляд с жены на мать, которая кряхтела на полу, пытаясь подняться, и снова уставился на Катю.
— Ты вообще соображаешь, что делаешь?! — заорал он, брызгая слюной. — Я никуда не пойду! Это мой дом тоже! Ты разрушаешь семью из-за куска ткани!
— Это не твой дом. И никогда им не был. Ты жил здесь на птичьих правах, пока я позволяла тебе играть в главу семьи, — голос Кати звучал ровно, без единой лишней эмоции, и от этого становилось еще страшнее. — Я выгоняю тебя не из-за платьев, Игорь. Я выгоняю тебя, потому что ты — ничтожество. Твоя мать ворвалась в мою квартиру, устроила здесь погром, уничтожила моё имущество на огромную сумму. А ты стоял и поддакивал ей. Ты предал меня в ту секунду, когда попытался оправдать её вандализм. Ты не муж. Ты просто жалкий придаток своей агрессивной матери.
— Игорек! Врежь ей! Покажи ей, кто здесь мужик! Она же над нами издевается! — донесся с площадки хриплый, полный ненависти вопль Людмилы Петровны. Она наконец смогла подняться на четвереньки, но встать на ноги пока не решалась, опасаясь нового броска невестки.
Игорь сжал кулаки. Желваки на его лице заиграли, он сделал шаг к Кате, нависая над ней, пытаясь задавить её физическим превосходством. В его глазах мелькнула угроза, он явно рассчитывал, что она испугается, отступит, опустит глаза. Но Катя не шелохнулась. Она стояла прямо, расправив плечи, и смотрела на него с нескрываемым презрением. В её позе читалась абсолютная готовность уничтожить любого, кто посмеет протянуть к ней руки.
— Только попробуй, — тихо, сквозь зубы произнесла она. — Только попробуй меня тронуть, и ты пожалеешь о том, что вообще появился на свет. Время пошло, Игорь. Пятьдесят восемь минут.
Игорь смотрел в её холодные, непроницаемые глаза и внезапно понял: она не шутит. Перед ним стояла совершенно чужая, опасная женщина, которая вычеркнула его из своей жизни без права на апелляцию. Вся его спесь мгновенно испарилась, уступив место трусливому инстинкту самосохранения. Он злобно сплюнул на пол, развернулся и быстро пошел в спальню.
Следующие полчаса прошли в лихорадочном, унизительном сборе вещей. Игорь вытаскивал из шкафа свои костюмы, срывал их с вешалок и комкал, запихивая в большие спортивные сумки. Он бросал туда обувь, бритвенные принадлежности, зарядные устройства. Его движения были дергаными, нервными. Он пытался сохранить лицо, бормоча себе под нос проклятия и оскорбления в адрес Кати, но со стороны это выглядело как жалкое бегство труса с тонущего корабля. Катя стояла в дверях спальни, прислонившись к косяку, и молча наблюдала за этим процессом. Она не проронила ни слова, контролируя каждое его движение, следя, чтобы он забрал только то, что принадлежало ему.
Людмила Петровна тем временем продолжала сидеть на площадке, периодически выкрикивая оскорбления, но в квартиру зайти не решалась. Она поняла, что её власть здесь закончилась раз и навсегда. Её гениальный план обернулся полным крахом и позорным изгнанием их обоих.
Когда Игорь застегнул молнию на последней, третьей сумке, его лицо было покрыто красными пятнами, а на лбу выступила испарина. Он закинул лямки на плечи, подхватил сумки и направился к выходу, стараясь не смотреть на жену. Проходя мимо Кати, он остановился на секунду, скривив губы в презрительной усмешке.
— Ты останешься одна. Гордая, со своими дорогими вещами, но абсолютно никому не нужная, — процедил он, пытаясь ужалить её напоследок. — Такие стервы, как ты, всегда заканчивают в одиночестве. Ты еще пожалеешь о том, что сегодня натворила.
— Лучше спать в пустой постели, чем делить её с человеком, у которого нет ни позвоночника, ни собственного мнения, — холодно ответила Катя, не отводя взгляда. — Прощай, Игорь. Забирай свой выводок и больше никогда не появляйтесь в моей жизни.
Игорь скрипнул зубами, вышел на лестничную клетку и едва не споткнулся о свою мать. Он грубо схватил Людмилу Петровну за локоть, вздергивая её на ноги, и поволок к лифту, не обращая внимания на её оханья. Катя смотрела им вслед, чувствуя, как с её плеч спадает огромная, тяжелая ноша, которую она несла все эти годы брака. Воздух в квартире, казалось, стал чище, несмотря на разбросанные по спальне обрывки ткани. Она положила руку на холодный металл дверной ручки, дождалась, пока двери лифта скроют недовольные лица её теперь уже бывших родственников, и плавно закрыла дверь, повернув замок на два оборота…
