— Аня, ты меня слышишь? Я спрашиваю, почему ты не ешь суп. Валентина Петровна сидела напротив дочери, выпрямив спину так, словно к позвоночнику приставили металлический стержень. Ложка в ее руке двигалась бесшумно, не задевая края тарелки. На скатерти кремового цвета не было ни единой складки. За окном просторной кухни медленно кружил редкий снег, хотя на календаре значился конец марта. Погода в этом году не торопилась радовать теплом. Анна смотрела в свою тарелку, на прозрачный бульон, в котором плавали аккуратные кружочки моркови и мелко нарубленная зелень. Ей казалось, что каждая ложка этого супа застревает где-то на полпути к желудку. Ладони вспотели, хотя в квартире было прохладно, мать никогда не включала отопление на полную мощность, считая, что свежий воздух полезнее.
— Мам, я беременна.
Слова упали на скатерть, как тяжелые капли дождя на натянутый шелк. Анна не планировала говорить это сейчас. Она вообще не знала, как и когда нужно говорить такие вещи. Но молчать больше не получалось. Каждое утро ее мутило от запаха кофе, который мать варила ровно в семь пятнадцать. Каждый вечер она прикладывала ладонь к животу и чувствовала, как внутри что-то неуловимо меняется. Валентина Петровна положила ложку на специальную подставку. Та легла с тихим стуком, который в тишине кухни прозвучал как выстрел. Мать подняла глаза на дочь, и Анна увидела, как зрачки Валентины Петровны сузились, превратившись в две темные точки на фоне светло-серой радужки.
— От кого? — голос матери прозвучал ровно, даже слишком ровно.
— От Димы. От Дмитрия, — Анна поправилась, зная, что мать ненавидит сокращения.
— От этого художника из подвала на Сенной? — Валентина Петровна взяла салфетку и промокнула уголки губ, хотя не съела еще ни ложки. Ее движения оставались плавными, выверенными, как у дирижера перед началом симфонии. Только пальцы чуть заметно дрожали, когда она складывала салфетку пополам, а потом еще раз пополам. — Я думала, это временное увлечение. Студенческий максимализм. Поиск себя.
— Это не увлечение. Я люблю его. И мы решили оставить ребенка.
Валентина Петровна поднялась из-за стола. Она не вскочила, не опрокинула стул, нет. Она встала именно так, как вставала всегда, медленно, с достоинством, оправив юбку и расправив плечи. Подошла к окну и повернулась к дочери спиной. За окном серое мартовское небо нависало над городом, как непрочитанный ультиматум. Анна смотрела на прямую спину матери, на идеальный узел волос на затылке, на безупречный силуэт в темно-синем платье, и ей казалось, что она смотрит на памятник. Холодный, красивый, неприступный.
— Ты понимаешь, что ставишь крест на своей карьере? На репутации? На всем, что я для тебя строила? — Валентина Петровна не оборачивалась. Ее голос звучал глухо, как будто из-за закрытой двери. — Этот Дмитрий, он кто? У него есть образование? Перспективы? Он сможет обеспечить тебя и ребенка?
— Он талантливый художник. И он работает.
— Он работает в мастерской без отопления и рисует картинки, которые никто не покупает. Это не работа, Аня. Это блажь. Я наводила справки. Его отец был простым маляром, а мать работала на почте. Это не наша среда.
Анна почувствовала, как к горлу подступает ком. Она знала этот тон. Мать говорила так с поставщиками, которые пытались завысить цены на мрамор, с чиновниками, которые затягивали согласование проектов, с юристами, которые недостаточно тщательно составляли договоры. Спокойно, уверенно, безжалостно. Но сейчас этот тон был направлен на нее, на ее будущее, на ее еще не родившегося ребенка.
— Я не прошу у тебя разрешения, мам. Я просто хочу, чтобы ты знала.
Валентина Петровна резко обернулась. Ее глаза метали молнии, хотя лицо оставалось неподвижным, как маска.
— Хочешь, чтобы я знала? Хорошо. Я знаю. Теперь послушай меня, Анна. У тебя есть выбор. Либо ты завтра же идешь к врачу и решаешь эту проблему, а потом возвращаешься к нормальной жизни, к работе в фирме, к своей квартире, к своему будущему. Либо ты сейчас выходишь из этой двери и забываешь о том, что у тебя была семья. Я аннулирую твой доступ к счетам, уволю тебя из компании, и ни один приличный заказчик в этом городе не возьмет у тебя даже эскиз салфетки. Ты поняла меня?
Анна сидела неподвижно. В висках стучало. Запах супа, еще недавно аппетитный, теперь казался приторным и тяжелым. Она смотрела на руки матери, которые та сжимала в замок перед собой. Безупречный маникюр, тонкое золотое кольцо на безымянном пальце, кожа, ухоженная и гладкая, несмотря на возраст. Эти руки построили архитектурную империю, эти руки подписывали контракты на миллионы, эти руки ни разу не обняли ее просто так, без повода, без напоминания о том, что объятия нужно заслужить.
— Ты не можешь так поступить, — прошептала Анна.
— Могу. И поступлю. Я не для того поднимала тебя одна, вкладывала в твое образование, устраивала твою жизнь, чтобы ты разрушила все из-за мимолетного увлечения. Ты архитектор, Анна. Ты наследница моего дела. Ты не можешь позволить себе быть просто чьей-то женой и матерью.
— А что плохого в том, чтобы быть матерью? Ты же тоже мать.
Валентина Петровна усмехнулась, но усмешка вышла невеселой, сухой, как шелест прошлогодней листвы.
— Я мать, потому что так сложилось. Но сначала я архитектор. Сначала дело, потом чувства. Запомни это. Твой отец ушел, когда тебе было три года. Он не выдержал моей работы, моих амбиций, моего графика. И что? Я пропала? Нет. Я построила фирму, я вырастила тебя, я дала тебе все. А теперь ты хочешь повторить его путь, уйти в никуда, к человеку, который не способен даже на ремонт в своей берлоге.
Анна встала из-за стола. Ее ноги дрожали, но она заставила себя стоять ровно. Она вдруг заметила, что плита, на которой мать готовила суп, сияет чистотой, хотя кухарка приходила только по средам и пятницам. Мать сама вымыла ее до блеска, потому что не терпела беспорядка. И этот блеск сейчас казался Анне враждебным, как оскал хищника.
— Я не повторяю ничей путь. У меня свой путь. И я оставлю ребенка.
— Тогда ты мне больше не дочь, — отрезала Валентина Петровна и взяла со стола тарелку с нетронутым супом. Она вылила его в раковину, и звук льющейся жидкости показался Анне оглушительным. — Завтра твое рабочее место будет свободно. Карты я заблокирую в течение часа. Квартиру, в которой ты живешь, я оформляла на себя, так что ключи можешь оставить на тумбочке в прихожей. Надеюсь, у твоего художника найдется для тебя раскладушка.
Анна вышла из кухни, не чувствуя пола под ногами. В прихожей она машинально поправила рамку с фотографией, которая висела чуть криво. На фотографии была она сама в возрасте семи лет, в белом платье и с огромным бантом, на фоне колонн Большого театра. Мать тогда вела ее на балет, и они опоздали на десять минут из-за пробок. Валентина Петровна была так зла, что не разговаривала с дочерью весь вечер, хотя пробки были не виноваты, и Аня была не виновата, и вообще никто не был виноват. Просто так случилось. Но мать искала виноватого всегда.
Дверь квартиры закрылась за спиной Анны с мягким щелчком. Замок был дорогой, бесшумный, мать специально заказывала его в Италии. Анна стояла на лестничной площадке, обитой деревянными панелями, и смотрела на номер квартиры. Цифры сорок семь блестели латунью. За этой дверью осталось ее детство, ее комната, ее рисунки, ее книги, ее прошлое. А впереди было только будущее, пугающее и манящее одновременно.
Она достала телефон и набрала номер Дмитрия. Гудок, второй, третий. Он ответил, и его голос, спокойный и теплый, как летний дождь, прозвучал в трубке.
— Ань? Ты как?
— Дима, я сказала ей. Все.
— Приезжай. Я жду тебя.
И Анна поехала. Она спустилась в метро, вдохнула влажный воздух подземки, смешанный с запахом резины от эскалаторов и чьих-то духов. В вагоне было немноголюдно. Она села на свободное место и прикрыла глаза. Перед внутренним взором стояло лицо матери, ее поджатые губы, ее ледяной взгляд. Анна пыталась найти в себе хоть каплю сожаления о сказанном, но не находила. Внутри росло что-то другое. Облегчение. Словно она долго держала тяжелую сумку, а теперь поставила ее на пол и расправила затекшие пальцы.
Мастерская Дмитрия находилась на Сенной, в старом доме с облупившимся фасадом и скрипучей лестницей. Когда-то здесь был склад, потом коммуналка, а теперь ютились художники, музыканты и прочий творческий люд, который не мог позволить себе аренду в центре. Анна поднялась на третий этаж, миновала длинный коридор с рядом дверей и остановилась перед обитой дерматином дверью. Запах здесь был особенный, смесь скипидара, масляных красок и старого дерева. Она постучала условным стуком, три коротких и один длинный, и дверь тут же распахнулась.
Дима стоял на пороге, высокий, немного сутулый, в заляпанной краской футболке и старых джинсах. Его волосы были собраны в небрежный хвост, а на носу сидели очки с круглой оправой, которые делали его похожим на молодого профессора из советского фильма. Он ничего не спросил, просто обнял ее и прижал к себе, и Анна почувствовала запах его кожи, смешанный с запахом красок и чая. Она уткнулась носом в его плечо и впервые за этот день заплакала.
— Она выгнала меня. Совсем. Без всего.
— Проходи, садись, — Дима провел ее вглубь мастерской, усадил на старый диван, накрытый пледом, и протянул кружку с горячим чаем. — Рассказывай по порядку.
Мастерская была небольшой, но уютной. Вдоль стен стояли холсты, повернутые лицом к стене, на мольберте у окна виднелась незаконченная работа, что-то светлое и воздушное. На подоконнике в горшке рос герань, которую Дима заботливо поливал каждое утро. У дальней стены примостился старый комод с облупившейся краской, на нем стоял электрический чайник и банка с заваркой. Пол был деревянный, скрипучий, но чистый. Дима не любил беспорядок, хотя его представление о порядке сильно отличалось от материнского. Здесь не было идеальной симметрии и вылизанных поверхностей, но было ощущение жизни, тепла, настоящего дома.
Анна рассказала все. Про суп, про ультиматум, про заблокированные счета, про ключи на тумбочке. Дима слушал молча, не перебивая, только иногда кивал головой. Его лицо оставалось спокойным, только желваки на скулах чуть заметно двигались, когда Анна пересказывала слова матери о нем.
— Она назвала тебя художником из подвала. Сказала, что твои картины никто не покупает.
— Отчасти она права, — Дима пожал плечами и улыбнулся. — Мои картины действительно пока не очень хорошо продаются. Но это не значит, что так будет всегда. И это не значит, что я не смогу обеспечить тебя и ребенка. Я найду работу. Любую. Пойду красить заборы, если понадобится.
— Ты художник. Ты не должен красить заборы.
— Художник должен кормить семью. А рисовать можно и по вечерам. Ван Гог вообще при жизни продал одну картину, и ничего, не перестал же он быть художником.
Анна отпила чай. Он был горячий, сладкий, с привкусом мяты. Дима всегда добавлял в заварку сушеную мяту, которую покупал на рынке у знакомой бабушки. Эта мята пахла летом, солнцем, чем-то простым и настоящим.
— Куда мы поедем? — спросила Анна. — В этом городе она меня достанет. Ты же знаешь ее связи. Она перекроет мне все заказы, все возможности. Она уже сказала, что пустит слух о моих проблемах с психикой.
— Значит, уедем в другой город. В Тверь, в Ярославль, куда угодно. У меня есть кое-какие сбережения, на первое время хватит. Снимем квартиру, я устроюсь на работу, ты тоже что-нибудь найдешь. Не пропадем.
Он говорил так уверенно, так спокойно, что Анна невольно заражалась его спокойствием. Она смотрела на его руки, испачканные синей краской, на его добрые глаза за круглыми очками, на его чуть растрепанные волосы, и ей казалось, что все получится. Что они справятся. Что мать ошибается.
— Я боюсь, — призналась она тихо. — Не за себя. За ребенка. Вдруг я не справлюсь? Вдруг я буду плохой матерью? Я же не знаю, как это, быть матерью. У меня перед глазами только пример моей мамы, а она…
— А она не пример, — перебил Дима. — Ты сама говорила. Ты не хочешь быть такой, как она. Значит, будешь другой. Теплой, заботливой, любящей. Я же вижу, какая ты. Ты вон с моей геранью разговариваешь по утрам, когда приходишь. Думаешь, я не слышал?
Анна невольно улыбнулась. Действительно, она иногда здоровалась с цветком на подоконнике, гладила его листья и спрашивала, как ему спалось. Это было глупо, по-детски, но ей нравилось. В квартире матери не было цветов. Только строгие композиции из сухоцветов, составленные флористом раз в месяц.
— А давай прямо сейчас что-нибудь нарисуем? — предложил вдруг Дима. — Набросок. Нашей будущей семьи. Чтобы ты запомнила этот момент. Момент, когда мы решили начать все заново.
Он встал, подошел к мольберту, снял с него незаконченный пейзаж и поставил чистый лист бумаги. Взял уголь, повертел в пальцах, прищурился на Анну.
— Сиди так, не двигайся. Ты сейчас очень красивая.
— Заплаканная, с красным носом?
— Настоящая. Живая. Не как фарфоровая кукла.
Уголь заскрипел по бумаге. Дима рисовал быстро, уверенными штрихами, не делая поправок и не стирая линий. Он вообще никогда не пользовался ластиком. Говорил, что каждая линия имеет право на жизнь, даже неправильная. Анна смотрела, как на листе проступают контуры. Вот ее профиль, вот плечи, вот рука, лежащая на животе. А рядом с ней появляется другая фигура, повыше, с растрепанными волосами и круглыми очками. И между ними, где-то на уровне их сердец, Дима нарисовал маленький сверток, из которого выглядывало крошечное личико.
— Вот. Это мы через год.
Анна долго смотрела на рисунок. Он был неидеальным, линии прыгали, пропорции были немного нарушены. Но от него веяло таким теплом, такой нежностью, что у нее снова защипало в носу. Она представила, как повесит этот рисунок в их новом доме, где бы тот ни находился. И каждый день будет смотреть на него и вспоминать этот вечер, запах скипидара и мяты, скрип старого дивана, спокойный голос Димы.
Телефон в кармане завибрировал. Анна достала его и увидела сообщение от матери. Короткое, в три слова. «Ты уволена. Карты заблокированы». Она повернула экран к Диме. Тот прочитал, хмыкнул и вернулся к рисунку.
— Ну вот и все. Мосты сожжены. Теперь только вперед.
Ночью Анна лежала без сна на старом диване в мастерской. Дима уступил ей свое место, а сам устроился на раскладушке у окна. Весна в этом году выдалась холодной, от окна тянуло сквозняком, но Анне было тепло под толстым пледом. Она прислушивалась к дыханию Димы, к тиканью старых ходиков на стене, к шуму ветра за окном. И думала о матери.
Перед ее мысленным взором проплывали картины детства. Вот они с мамой идут по длинному коридору школы, и мать крепко держит ее за руку, потому что Аня опоздала на пять минут и теперь нужно объясняться с директором. Вот они сидят в ресторане, и мать поправляет ее осанку, легонько стуча пальцем между лопаток. Вот Аня показывает матери свой первый чертеж, нарисованный цветными карандашами, а мать берет линейку и проверяет, ровно ли проведены линии. Всегда ровно. Всегда правильно. Всегда холодно.
Анна не помнила, чтобы мать когда-нибудь целовала ее перед сном. Был ритуал, да. Ровно в девять вечера Валентина Петровна заходила в детскую, проверяла, почищены ли зубы, сложена ли одежда на стуле, выключен ли свет. Она говорила «спокойной ночи» и закрывала дверь. Никаких сказок, никаких объятий, никаких «я тебя люблю». Только порядок и дисциплина.
Почему же сейчас, после всего сказанного, после предательства и ультиматума, Анна чувствовала не только обиду, но и что-то похожее на жалость? Она вспомнила глаза матери в тот момент, когда она объявила о беременности. На секунду, на долю секунды, в этих глазах промелькнуло что-то похожее на страх. Не на гнев, не на презрение, а именно на страх. Мать боялась. Но чего? Потерять контроль? Остаться одной? Увидеть, как дочь повторяет ее ошибки или, наоборот, выбирает другой путь и оказывается счастливой?
Ответа не было. Анна повернулась на бок, поджала колени к животу и закрыла глаза. Завтра начнется новая жизнь. А сегодня нужно просто уснуть.
Утро началось с телефонного звонка. Анна не сразу поняла, где находится, потянулась за трубкой по привычке, но нащупала только край пледа. Телефон лежал на полу, вибрировал и светился экраном. Номер был незнакомый. Анна села на диване, откинула плед и ответила.
— Анна Валерьевна? Это Елена, секретарь из «Арт-Проекта». Валентина Петровна просила передать, что ваш пропуск в офис аннулирован. Если у вас есть личные вещи в кабинете, вы можете забрать их сегодня до полудня. После полудня доступ будет закрыт.
Голос в трубке был официальным, сухим, каким-то канцелярским. Анна представила Лену, молодую девушку в строгой юбке, которая всегда боялась Валентину Петровну до дрожи в коленях. Наверняка ей поручили это звонок как самому младшему сотруднику.
— Я поняла. Я приеду, — ответила Анна и положила трубку.
Дима уже не спал. Он стоял у плитки в углу мастерской и варил кашу в маленькой кастрюльке. Пахло гречкой и опять же мятой, из чайника. На нем был старенький свитер с протертыми локтями и тапочки на босу ногу.
— С работы звонят? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да. Вещи нужно забрать. Мать не теряет времени.
— Ну и правильно. Чего тянуть. Давай позавтракаем и поедем вместе. Я тебя одну не отпущу.
Они поели гречневой каши с молоком, запили чаем. Анна надела вчерашнюю одежду, которая слегка помялась и пахла мастерской. Она поймала себя на мысли, что этот запах ей приятнее, чем аромат дорогих духов, которыми пользовалась мать. В тех духах была какая-то стерильность, отстраненность, а здесь пахло жизнью.
Офис архитектурной фирмы «Петрова и партнеры» располагался в центре, в старинном особняке с лепниной и высокими потолками. Валентина Петровна выкупила это здание десять лет назад и сделала там образцовый ремонт. Мраморные полы, стеклянные перегородки, дизайнерская мебель. Когда Анна вошла в вестибюль, охранник на входе отвел глаза. Видимо, уже получил инструкции.
Она поднялась на второй этаж, в свой кабинет. Небольшой, но светлый, с окном во двор. На столе стоял монитор, лежали чертежи, стояла кружка с ее именем, подарок коллег на прошлый новый год. Анна собрала личные вещи в сумку, которую предусмотрительно взяла с собой. Фотографию в рамке, где они с Димой на набережной. Папку с собственными эскизами, не имеющими отношения к фирме. Маленький кактус, который она купила год назад, потому что он не требовал ухода и мог выжить даже в условиях офиса.
Когда она выходила из кабинета, в коридоре столкнулась с Верой Марковной, главным бухгалтером фирмы. Та работала с ее матерью уже двадцать лет, знала Анну с детства. Вера Марковна была полной женщиной с добрым лицом и вечно усталыми глазами.
— Анечка, — она понизила голос до шепота и оглянулась по сторонам. — Я не должна тебе этого говорить, но твоя мать вчера обзвонила всех крупных заказчиков. Сказала, что ты уволилась по состоянию здоровья и не рекомендуешь тебя как специалиста. Прости, но ты должна знать.
— Спасибо, Вера Марковна. Я знала, что так будет.
— Ты держись там. Я помню, какая ты талантливая. Еще в детстве, помню, ты нарисовала наш дом с трубой, а труба была кривая, но такая милая.
Анна обняла бухгалтера и быстро пошла к выходу. В спину ей смотрели любопытные глаза сотрудников, которые делали вид, что заняты работой. Наверняка по офису уже поползли слухи, один причудливее другого. Мать умела создавать информационные волны.
На улице ее ждал Дима. Он стоял, прислонившись к стене, и ел булочку из бумажного пакета.
— Ну как все прошло?
— Меня уже вычеркнули из профессионального сообщества. Мать постаралась. Я теперь человек с подмоченной репутацией и проблемами с психикой.
— Отлично. Значит, нам здесь ничего не держит. Поехали домой, соберем вещи и завтра же возьмем билеты. Я тут подумал, может, махнем в Ярославль? У меня там дальняя родня, двоюродная тетка. Она, правда, старенькая уже, но может подсказать, где дешевле снять жилье.
— У тебя есть родня в Ярославле? Ты никогда не говорил.
— А ты не спрашивала, — Дима улыбнулся и протянул ей половину булочки. — На, поешь. Ребенку нужно питание.
Они вернулись в мастерскую и начали собирать вещи. Вернее, собирала в основном Анна. Дима носился по комнате, хватал то одно, то другое, но в итоге просто складывал все в кучу и говорил, что разберется позже. Анна методично складывала одежду в старый чемодан, сортировала кисти и краски, заворачивала холсты в бумагу. Она поймала себя на мысли, что ей нравится этот процесс. Собирать вещи для новой жизни, отсеивать ненужное, оставлять только самое важное.
Вечером позвонила мать. Анна увидела ее номер на экране и хотела сбросить, но что-то заставило ее ответить.
— Анна, я надеюсь, ты одумалась? — голос Валентины Петровны звучал так же ровно, как всегда, но Анне показалось, что она уловила в нем нотку усталости. — Я готова забыть вчерашний разговор. Приезжай домой, мы все обсудим спокойно. Я запишу тебя к хорошему врачу, все решим быстро и без последствий.
— Мам, я не изменю своего решения. Я оставлю ребенка и уеду с Димой.
— Куда уедешь? В ту конуру на Сенной? Ты серьезно думаешь, что сможешь там растить ребенка? Без денег, без работы, без будущего?
— Мы уезжаем из города. Завтра.
В трубке повисла пауза. Анна слышала дыхание матери, ровное и размеренное. Потом Валентина Петровна заговорила снова, и в ее голосе появились новые нотки, жесткие, металлические.
— Ты совершаешь ошибку. Самую большую ошибку в своей жизни. Я сделала все, чтобы уберечь тебя от этого. Я дала тебе образование, карьеру, положение в обществе. А ты бросаешь все ради какого-то мазилы. Ты еще вспомнишь этот разговор. Но будет поздно.
— Мам, я люблю тебя. Но я не могу жить так, как ты хочешь. Прощай.
Анна нажала отбой и выключила телефон. Руки дрожали, но внутри было странное спокойствие. Словно она перешла невидимую черту и теперь обратной дороги нет. Она повернулась к Диме, который стоял у окна и смотрел на нее с тревогой.
— Все. Теперь точно все.
Вокзал встретил их шумом, суетой и запахом железной дороги. Анна любила вокзалы. Ей нравилось наблюдать за людьми, которые спешат куда-то с чемоданами, за прощаниями и встречами, за бесконечным потоком жизней, пересекающихся на перроне. Сегодня она сама была частью этого потока. Они с Димой стояли у вагона, держа в руках билеты до Ярославля. Поезд отправлялся через пятнадцать минут.
Погода наконец-то смилостивилась. Солнце пробивалось сквозь облака, и лужи на асфальте блестели, как осколки зеркала. Анна подставила лицо теплым лучам и вдохнула полной грудью. Весна все-таки наступала, несмотря ни на что.
В поезде они заняли свои места, плацкарт, конечно, не люкс, но чистый и уютный. Дима сразу же достал альбом и начал делать наброски. Он рисовал попутчиков, пейзажи за окном, Анну, которая задремала, положив голову ему на плечо. Поезд мерно стучал колесами, убаюкивая, унося их все дальше от старой жизни.
Ярославль встретил их тишиной. После шумной столицы город показался Анне каким-то замедленным, более размеренным. Широкие улицы, старинные церкви, Волга, поблескивающая вдали. Они сняли квартиру на окраине, в старом кирпичном доме. Двоюродная тетка Димы помогла найти вариант, недорогой и, по ее словам, приличный.
Квартира была маленькая, однокомнатная, с обшарпанными обоями и скрипучими полами. Но в ней было два окна, и оба выходили на тихий двор с раскидистым кленом. Когда Анна вошла в пустую комнату, она первым делом подошла к окну и распахнула его настежь. В комнату ворвался свежий воздух, пахнущий прелой листвой и близкой рекой.
— Ну вот, это наш дом, — сказал Дима, ставя чемоданы на пол. — Не Версаль, конечно, но жить можно.
— Это наш дом, — повторила Анна и улыбнулась. — Мне нравится. Тут уютно.
Они начали обустраиваться. Дима пошел в магазин за продуктами и чистящими средствами, а Анна осталась наводить порядок. Она отмыла окна, вымела пол, протерла пыль с подоконников. Потом она заметила, что обои в нескольких местах отошли от стен и покрылись темными пятнами, то ли от сырости, то ли от времени. Анна задумалась, а потом полезла в сумку и достала краски, которые захватила из мастерской. Смешала несколько цветов, взяла кисть и начала рисовать прямо на стене.
Она рисовала цветы. Простые полевые цветы, ромашки и васильки, которые тянулись вверх, к солнцу. Она рисовала их поверх пятен, превращая недостатки в достоинства. Когда Дима вернулся с пакетами, он застал ее стоящей на табуретке, с кистью в руке и пятном краски на носу.
— Ты что делаешь?
— Украшаю наш дом. Смотри, здесь будет целый луг. А здесь, над кроватью, я нарисую небо с облаками. Чтобы засыпать было уютнее.
Дима поставил пакеты на пол и подошел ближе. Он долго смотрел на ромашки, на тонкие стебли, на лепестки, разбросанные по стене, как будто ветер подул и растрепал их. Потом обнял Анну и поцеловал в макушку.
— Ты невероятная. Я знал, что ты невероятная, но теперь я в этом убедился окончательно.
Вечером они пили чай с пряниками, которые Дима купил в местной пекарне. Пряники назывались ярославскими и были очень вкусными, с начинкой из повидла. Сидели на полу, потому что стола в квартире еще не было, и строили планы. Дима завтра пойдет в городской отдел образования, узнает насчет вакансий учителя рисования. Анна обзвонит местные кафе и рестораны, предложит услуги по росписи стен. У нее есть портфолио, есть опыт, может быть, здесь удастся найти заказы.
— Я боюсь, что мать и сюда дотянется, — сказала Анна тихо. — У нее везде связи.
— Может, и дотянется. Но мы справимся. Не сразу, так постепенно. Главное, мы вместе.
Ночью Анна лежала на надувном матрасе, который они купили по дороге, и смотрела в потолок. На потолке были трещины, которые при свете луны казались руслами неведомых рек. Она думала о том, что завтра нужно будет позвонить старым клиентам, чьи телефоны она сохранила в записной книжке. Может быть, кто-то из них согласится дать ей заказ, несмотря на предупреждения матери. Может быть, здесь, в другом городе, репутация Валентины Петровны не имеет такой силы.
Утро началось с холода. Отопление в старом доме уже отключили, а весеннее солнце еще не прогревало стены достаточно. Анна проснулась оттого, что замерз нос. Она натянула одеяло до самого подбородка и прислушалась к звукам квартиры. Где-то на кухне гремел чайник, слышался голос Димы, который с кем-то разговаривал по телефону. Анна встала, накинула на плечи кофту и вышла в коридор.
— Да, я понял, спасибо. Я подойду завтра к девяти, — говорил Дима в трубку. Увидев Анну, он показал ей большой палец. — Все, договорился. Завтра собеседование в школе, ищут учителя рисования.
— Это же замечательно!
— Ну, не факт, что возьмут. Но попытка не пытка.
Анна умылась холодной водой, потому что горячую еще не подключили, и села завтракать. На столе стояла гречневая каша, опять гречневая, потому что она была дешевой и сытной, и чай с мятой. После завтрака Анна достала телефон и начала обзванивать клиентов по списку.
Первый звонок в ресторан «Волжские огни». Ей ответил приятный мужской голос, представившийся управляющим. Анна рассказала о себе, предложила услуги по росписи стен. Управляющий заинтересовался, попросил прислать портфолио. Анна обрадовалась, быстро отправила фотографии своих работ и стала ждать ответа.
Второй звонок в кафе «Старый город». Трубку взяла женщина, представилась хозяйкой. Анна снова рассказала о себе, упомянула, что недавно переехала из столицы и ищет заказы. Хозяйка вдруг напряглась.
— Анна, простите, а вы случайно не дочь Валентины Петровой? — спросила она осторожно.
— Да, а что?
— Понимаете, мне вчера звонили. Из вашего города. Сказали, что вы имеете проблемы со здоровьем и что с вами лучше не связываться. Простите, но я не могу рисковать. У меня кафе, репутация.
Анна положила трубку и долго смотрела в стену, на нарисованные ромашки. Значит, мать не успокоилась. Она продолжает свою кампанию. Ей мало выгнать дочь из дома, ей нужно полностью лишить ее средств к существованию, чтобы Аня приползла обратно на коленях, признала свою ошибку и согласилась на все условия.
— Что случилось? — Дима подошел сзади и положил руки ей на плечи.
— Она звонила сюда. Моя мать. Она предупредила местных заказчиков. Меня уже знают как ненадежного человека с проблемами.
— Ничего. Прорвемся. Будем искать дальше. Не все же ей подвластны.
Но следующие звонки подтвердили опасения. Из пяти потенциальных заказчиков трое уже знали об Анне и отказались от сотрудничества. Оставшиеся двое взяли паузу, сказали, что подумают, но Анна чувствовала, что и они, скорее всего, откажутся. Репутация в этом бизнесе решала все, а ее репутацию только что растоптали.
Вечером Анна сидела на подоконнике и смотрела на клен во дворе. На дереве набухали почки, готовые вот-вот лопнуть и выпустить первые клейкие листочки. Она вспоминала свою жизнь в столице. Работа в фирме матери, заказы от богатых клиентов, дорогие рестораны, выставки, презентации. Все это казалось теперь далеким и ненастоящим, как фильм, который она посмотрела когда-то давно и уже забыла.
— Ань, иди ужинать. Я картошки нажарил, — позвал Дима.
Они сидели на полу, ели жареную картошку с солеными огурцами, которые дала с собой тетка, и молчали. Анна думала о том, что завтра нужно попробовать поискать заказы через интернет, может быть, разместить объявление на местном форуме. Дима думал о завтрашнем собеседовании, прокручивал в голове возможные вопросы и ответы.
— Знаешь, — сказала вдруг Анна, — я поняла одну вещь. Моя мать всегда говорила, что деньги решают все. Что без денег ты никто. Что репутация важнее чувств. И я верила ей. А сейчас у меня нет ни денег, ни репутации, ни работы. Но я почему-то чувствую себя свободной. Странно, да?
— Ничего странного. Ты просто перестала быть чьей-то собственностью.
— Я была ее собственностью? Ты так думаешь?
— А ты сама как думаешь? Она распоряжалась твоей жизнью, твоим временем, твоими решениями. Ты была частью ее проекта. Успешного, красивого, но проекта. А теперь ты просто Аня. Сама по себе. И это намного ценнее.
Ночью Анне приснился сон. Она шла по длинному коридору, стены которого были увешаны фотографиями. На всех фотографиях была она сама в разном возрасте. Вот Аня в детском саду, с бантиками, с серьезным лицом. Вот Аня в школе, с портфелем, который казался ей тогда огромным. Вот Аня на выпускном, в красивом платье, которое выбирала мать. Вот Аня в институте, с чертежами в руках. И ни на одной фотографии она не улыбалась. Ни на одной.
Она проснулась в холодном поту и долго лежала, глядя в потолок. За окном светало. Пели первые птицы. Где-то вдалеке прогудел поезд. Дима спал рядом, дышал ровно и спокойно. Анна повернулась на бок и положила ладонь на живот.
— Я буду любить тебя, — прошептала она. — Просто так. Не за что-то. Просто потому, что ты есть.
Следующая неделя прошла в поисках работы. Дима сходил на собеседование в школу и его взяли на полставки учителем рисования. Это было немного, но хоть что-то. Анна разместила объявление на местном сайте услуг и стала ждать откликов. Пока что тишина. Зато она нашла бесплатные курсы для беременных при местной поликлинике и записалась на них. Ей хотелось знать все о том, как ухаживать за ребенком, как кормить, как пеленать. Она впитывала информацию как губка.
В один из дней они пошли в магазин «Домовой» покупать кое-какие мелочи для дома. Нужна была лампа, потому что старая люстра мигала и гудела, нужны были шторы, потому что старые хозяйка забрала с собой, нужна была кастрюля побольше. Они долго ходили между рядами, выбирали самое дешевое и практичное, советовались друг с другом. Анна поймала себя на мысли, что это и есть счастье. Просто идти с любимым человеком по магазину, обсуждать, какого цвета шторы лучше подойдут к нарисованным на стене ромашкам, спорить о размере кастрюли.
Вечером того же дня позвонила хозяйка кафе «Уют», маленького заведения на набережной. Она сказала, что видела объявление Анны и хочет встретиться, обсудить роспись стен в детской зоне кафе. Анна чуть не подпрыгнула от радости. Они договорились о встрече на завтра.
Кафе «Уют» оказалось действительно уютным. Небольшой зал с деревянными столиками, плетеные кресла, на окнах ситцевые занавески. Хозяйка, полная женщина по имени Тамара Ивановна, встретила Анну как старую знакомую.
— Мне ваше портфолио понравилось, — сказала она, наливая чай. — Особенно вот эта работа, с цветами. У нас тут как раз детский уголок нужно оформить. Чтобы весело было, красочно. Справитесь?
— Конечно, справлюсь. Я люблю рисовать для детей.
— А что же вы из столицы-то уехали? Там, говорят, работы больше.
— Так сложилось, — уклончиво ответила Анна. — Захотелось перемен.
— Ну, перемены дело хорошее. Я сама когда-то сюда из Вологды переехала. И не жалею. Тихий город, добрый.
Они обсудили детали, сроки, оплату. Тамара Ивановна предложила не очень много, но для начала это было спасением. Анна вышла из кафе окрыленная. Она шла по набережной, вдыхала свежий волжский ветер и улыбалась. Первый заказ! Настоящий, не через мать, не по знакомству. Сама нашла, сама договорилась.
Она достала телефон и набрала Диму.
— Меня взяли! Я буду расписывать стены в кафе!
— Я же говорил, что ты невероятная. Когда приступаешь?
— Завтра. Завтра же и приступлю.
Работа в кафе захватила Анну целиком. Она приходила рано утром, раскладывала кисти и краски и погружалась в рисование. На стенах детского уголка постепенно проступали сказочные персонажи, веселые зверюшки, волшебные деревья. Тамара Ивановна периодически заглядывала, ахала и хвалила. Посетители кафе тоже с интересом наблюдали за процессом, некоторые даже просили разрешения сфотографировать.
Дима тем временем осваивался в школе. Дети его полюбили сразу. Он рассказывал им о великих художниках, учил смешивать краски, показывал, как из простых линий рождается рисунок. У него это получалось легко и естественно, потому что он сам был как ребенок, увлеченный и искренний.
По вечерам они сидели на кухне, пили чай и рассказывали друг другу о прошедшем дне. Анна показывала фотографии своих работ, Дима смешил ее историями о школьниках. Им было хорошо вместе. Просто хорошо. Без роскоши, без ресторанов, без светских мероприятий. Но хорошо.
Однажды вечером Анна сидела на балконе их квартиры и смотрела на закат. Небо над Ярославлем было окрашено в розовые и оранжевые тона, Волга блестела вдалеке, как жидкое золото. Она думала о матери. О том, что Валентина Петровна сейчас, наверное, сидит в своем кабинете, окруженная чертежами и макетами, или ужинает в одиночестве за идеально сервированным столом. И никого нет рядом. Только работа, только репутация, только холодный порядок.
Анна вдруг почувствовала укол жалости. Не обиды, не злости, а именно жалости. Ее мать, при всех своих деньгах и связях, была глубоко одиноким человеком. Она не умела любить, не умела прощать, не умела отпускать. Она считала, что любовь это контроль, а забота это дисциплина. И от этого страдала в первую очередь она сама. Но понять это она, наверное, не могла. И уже никогда не сможет.
— Ты чего загрустила? — Дима вышел на балкон и встал рядом.
— Я не грущу. Я думаю о маме.
— Скучаешь?
— Не знаю. Наверное, скучаю по той маме, которой у меня никогда не было. По той, которая обнимала бы меня перед сном и говорила, что любит. Но моя мама другая. Она не умеет так.
— Может, когда-нибудь научится?
— Вряд ли. Ей почти шестьдесят. Люди в этом возрасте редко меняются. Но знаешь, мне ее жаль. Она одинока. У нее есть фирма, деньги, квартира, а счастья нет. И она даже не понимает этого.
Дима ничего не ответил, только обнял ее за плечи. Они стояли на балконе, смотрели на закат, и Анна чувствовала, как внутри нее растет что-то новое. Спокойствие. Уверенность. Осознание того, что она сделала правильный выбор.
Месяцы летели незаметно. Апрель сменился маем, май июнем. Живот Анны округлился, она уже не могла подолгу стоять у стены с кистью, но все равно продолжала работать. Заказы, к ее удивлению, пошли. После кафе «Уют» ее пригласили расписать стены в детской поликлинике, потом в частном детском саду, потом еще в одном кафе. Сарафанное радио работало лучше любых объявлений. Люди видели ее работы, спрашивали контакты, передавали друг другу.
Дима тоже не сидел без дела. Летом он устроился вожатым в школьный лагерь, вел кружок рисования. Дети его обожали, родители хвалили, директор школы обещал увеличить нагрузку с сентября. Денег все еще было мало, но на еду и самое необходимое хватало. А большего им и не нужно было.
В один из жарких июльских дней Анна сидела в сквере на лавочке и ела мороженое. Рядом сидел Дима и рисовал в альбоме голубей, которые суетились у фонтана. Анна смотрела на него и думала, что он ничуть не изменился с их первой встречи. Такой же спокойный, такой же уверенный в своей правоте, такой же добрый. Только в волосах появилось несколько седых волосков, но это его ничуть не портило.
— Слушай, я тут подумала, — сказала Анна. — Мы до сих пор не выбрали имя для дочки.
— А ты что предлагаешь?
— Мне нравится Варя. Варвара. Простое имя, но красивое. И значение хорошее, «чужестранка» или «дикарка». Ей подойдет, учитывая нашу историю.
— Варя, — Дима попробовал имя на вкус. — Варя, Варюша, Варенька. Мне нравится. А отчество?
— Дмитриевна, конечно. Варвара Дмитриевна. Звучит солидно.
— Как у декабристки. Будет у нас своя маленькая декабристка.
Они рассмеялись. Солнце пекло макушку, мороженое таяло и капало на асфальт, голуби ворковали и хлопали крыльями. Анна чувствовала себя абсолютно счастливой. Не потому, что все было идеально. Нет, идеальным в их жизни не было почти ничего. Квартира все еще требовала ремонта, денег едва хватало, до родов оставалось два месяца, а они еще не купили кроватку. Но счастье было в чем-то другом. В ощущении правильности происходящего. В уверенности, что она на своем месте.
В конце июля Анна получила письмо. Оно пришло на адрес их старой квартиры в столице, но новые жильцы, к счастью, не выбросили его, а переслали соседям, которые знали, куда уехала Анна. Конверт был плотный, из дорогой бумаги, с обратным адресом матери. Анна долго держала его в руках, не решаясь вскрыть.
— Что там? — спросил Дима.
— От мамы. Не знаю, читать или нет.
— Прочитай. Хуже уже не будет.
Анна вскрыла конверт и достала лист бумаги. Почерк матери, ровный и четкий, как архитектурный чертеж.
«Анна. Я знаю, что ты не хочешь меня слышать, но я считаю своим долгом сообщить тебе следующее. Я получила премию за проект торгового центра и теперь являюсь лауреатом государственной премии. Церемония награждения состоится в сентябре. Если ты одумаешься и вернешься, я готова восстановить тебя в должности. Твое место в фирме все еще свободно. Подумай о своем будущем. Мать.»
Анна перечитала письмо два раза. Ни слова о ребенке. Ни вопроса о ее здоровье. Ни намека на примирение без условий. Только премия, только фирма, только «одумайся и вернись». Она сложила письмо обратно в конверт и отложила в сторону.
— Ну что там? — повторил Дима.
— Мать получила премию. Предлагает мне вернуться. Говорит, мое место все еще свободно.
— И что ты думаешь?
— Ничего. Я не вернусь. Даже если она умолять будет. Мой дом здесь. С тобой. С Варей. С нашими ромашками на стене.
Дима ничего не сказал, только взял ее руку и поцеловал. Анна почувствовала, как к горлу подступает ком. Не от обиды, не от злости, а от осознания того, что она наконец-то свободна. По-настоящему свободна. Не от матери, не от обстоятельств, а от внутренней зависимости. От чувства вины, которое мучило ее все эти месяцы. От страха, что она поступает неправильно. От вечного оглядывания назад.
Она встала и подошла к стене, на которой уже полгода красовались ее ромашки. Краски немного выцвели, но это даже придавало рисунку особое очарование, как старым фрескам в древних храмах. Анна провела рукой по шершавой поверхности и улыбнулась.
— Знаешь, Дима, я только сейчас поняла одну важную вещь. Настоящая любовь это не когда тебя контролируют и направляют. Настоящая любовь это когда тебя отпускают. А если не отпускают, значит, это не любовь. И тогда нужно уходить самой. Просто встать и уйти.
— Ты это сейчас про свою мать?
— И про нее тоже. Но вообще про жизнь. Я хочу, чтобы наша Варя никогда не боялась меня. Чтобы она знала, что я приму любой ее выбор. Даже если он будет казаться мне неправильным. Даже если он будет противоречить всем моим планам. Потому что ее жизнь это ее жизнь, а не мой проект.
Дима подошел к ней и обнял сзади, положив руки на ее округлившийся живот.
— Ты будешь замечательной матерью. Я знаю.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты уже научилась главному. Ты научилась любить без условий.
Вечером они сидели на балконе и смотрели на звезды. В Ярославле звезды были ярче, чем в столице, потому что не было такого количества огней. Анна откинулась на спинку старого кресла, которое Дима подобрал на помойке и собственноручно починил, и смотрела в небо. Там, в бесконечной черноте, рассыпались миллионы светящихся точек, далеких и прекрасных.
— Завтра пойдем покупать кроватку? — спросил Дима.
— Пойдем. И качели. Я хочу повесить качели на этом балконе. Чтобы Варя могла качаться и смотреть на звезды.
— А если соседи снизу будут ругаться?
— Ничего. Мы им тоже что-нибудь нарисуем. Успокаивающее. Море, например. Или лес.
Они рассмеялись и замолчали. Ветер шелестел листьями клена, где-то вдалеке лаяла собака, из открытого окна соседней квартиры доносилась музыка, старая, наверное, из советского кино. Анна закрыла глаза и представила, как через много лет она будет сидеть на этом же балконе, а рядом будет стоять маленькая Варя и спрашивать про звезды. И она расскажет ей про созвездия, про далекие галактики, про то, что каждая звезда это чей-то дом. И про то, что их дом тоже где-то там, среди звезд, только он не на небе, а здесь, на земле, в старом кирпичном доме на окраине Ярославля.
Перед сном Анна взяла конверт с письмом матери и положила его в ящик стола, подальше с глаз. Она не будет отвечать. Не потому, что обижена или зла. Просто ей нечего сказать. Все слова уже сказаны, все мосты сожжены. Теперь у нее другая жизнь и другие приоритеты.
Она легла в постель, укрылась одеялом и прислушалась к звукам ночи. Тиканье ходиков, дыхание Димы, шум ветра за окном. И еще один звук, самый тихий и самый важный. Маленькое сердечко билось внутри нее, отсчитывая секунды до встречи с миром.
Прошло еще два месяца. В конце сентября, когда листья клена за окном стали желтыми и красными, у Анны родилась дочь. Роды прошли в местном роддоме, старом, но чистом, с заботливыми медсестрами и уставшими врачами. Дима ждал в коридоре, меряя шагами линолеум, а когда ему вынесли маленький сверток с красным личиком и сморщенными кулачками, он заплакал. Первый раз за все время их знакомства.
Варя оказалась спокойным ребенком. Она мало плакала, много спала и смотрела на мир огромными серыми глазами, которые напоминали Анне глаза ее матери. Только в этих глазах не было холода. Только любопытство и покой.
Дома их встретили ромашки на стене, запах мяты и старые ходики, которые Дима специально завел к приезду жены и дочери. Анна вошла в квартиру, держа на руках Варю, и почувствовала, как внутри разливается тепло. Это был их дом. Настоящий, живой, теплый. Не музей, не выставочный зал, а дом, где можно ходить в тапочках по скрипучему полу и не бояться оставить крошки на столе.
В один из осенних вечеров, когда Варя уже спала в своей новой кроватке, а за окном моросил мелкий дождь, Анна сидела на кухне и смотрела на огонь в плите. Газовая горелка гудела, чайник закипал, и пар оседал на оконном стекле капельками воды. Дима сидел рядом и что-то рисовал в своем вечном альбоме.
— Знаешь, о чем я думаю? — спросила Анна.
— О чем?
— О том, что я ни разу не пожалела о своем выборе. Ни разу. Даже когда было трудно, даже когда не было денег, даже когда казалось, что все пропало. Я ни разу не захотела вернуться.
— Это хорошо. Значит, мы все делаем правильно.
— Мы делаем правильно. Я уверена.
Чайник закипел, и Анна заварила чай. Мятный, как всегда, с ложечкой меда для сладости. Они сидели вдвоем на маленькой кухне, пили чай и молчали. И в этом молчании было больше любви, чем во всех словах, которые они могли бы сказать друг другу.
Перед сном Анна подошла к кроватке и посмотрела на дочь. Варя спала, раскинув ручки и смешно причмокивая во сне. Анна поправила одеяльце и прошептала.
— Я обещаю тебе, что ты никогда не будешь бояться меня. Я буду любить тебя просто так. Не за оценки, не за достижения, не за то, что ты оправдываешь мои ожидания. Просто за то, что ты есть. И когда ты вырастешь и захочешь уйти, я отпущу тебя. Даже если мне будет больно. Потому что это твоя жизнь. И только ты можешь решать, как ее прожить.
Она поцеловала дочь в лоб и выключила свет. В комнате стало темно, только лунный свет пробивался сквозь занавески и рисовал на полу серебристые узоры. Анна легла в постель и закрыла глаза.
Последняя мысль перед сном была о матери. Где-то там, в далекой столице, Валентина Петровна, наверное, сидит сейчас одна в своей идеальной квартире, пьет чай из дорогой чашки и смотрит в окно на ночной город. И не знает, что у нее есть внучка. И не знает, что ее дочь счастлива. И, наверное, никогда не узнает.
Анна вдруг представила, как однажды, много лет спустя, она получит еще одно письмо от матери. Или звонок. Или сообщение. И что-то подсказывало ей, что она ответит. Не потому, что простила. Не потому, что забыла. А просто потому, что она теперь сильнее. Сильнее своих обид, сильнее своего прошлого, сильнее материнского контроля. Она теперь сама мать, и она знает, что такое настоящая любовь.
За окном шелестел дождь. Где-то вдалеке прогудел поезд, унося кого-то в новую жизнь. Варя тихо вздохнула во сне. Анна повернулась на бок и обняла подушку. Завтра будет новый день. Завтра нужно будет варить кашу, стирать пеленки, рисовать эскизы для нового заказа. Завтра нужно будет жить.
Она уснула с улыбкой на губах. И ей приснилось лето. Теплое, солнечное, с запахом мяты и ромашек. С голосами детей во дворе. С облаками, плывущими по небу, как белые корабли. И она стояла на балконе своей квартиры, а рядом стояла Варя, уже большая, и спрашивала.
— Мама, а почему ты выбрала папу?
— Потому что он нарисовал нашу семью еще до того, как мы появились. Он поверил в нас раньше, чем мы сами в себя поверили.
— А бабушка? Почему она не с нами?
— Бабушка выбрала другой путь. Она выбрала дело вместо чувств. И это ее право. Каждый человек сам решает, как ему жить.
— А ты? Что выбрала ты?
— Я выбрала тебя. И папу. И этот город. И эту квартиру с ромашками на стене. Я выбрала свободу.
И тут Варя улыбнулась, и ее улыбка была точь-в-точь как у Димы, открытая и добрая. Она обняла мать и сказала.
— Это лучший выбор, мама.
И Анна проснулась. За окном светало. Дождь кончился, и небо на востоке окрасилось в нежно-розовые тона. Начинался новый день. И нужно было жить.
Она встала, накинула халат и пошла на кухню. Поставила чайник, достала банку с мятой, насыпала заварку в старый керамический чайник, который они купили на блошином рынке за сущие копейки. За окном чирикали воробьи, купаясь в лужах на карнизе. Где-то в соседней квартире заиграло радио. Город просыпался.
Анна налила себе чаю и села у окна. На подоконнике стояла герань, которую Дима перевез из мастерской. Она разрослась, выпустила новые листья и собиралась цвести. Анна погладила ее по листочку.
— Ну что, подружка, как тебе тут живется? Хорошо? Вот и мне хорошо.
В комнате заплакала Варя. Анна отставила чашку и пошла к дочери. Взяла ее на руки, теплую и сонную, прижала к груди.
— Доброе утро, моя хорошая. Доброе утро.
Она стояла у окна с ребенком на руках и смотрела, как солнце поднимается над крышами старых домов. Новый день обещал быть ясным. Осень в этом году выдалась теплая, почти как лето. Можно будет погулять с коляской в сквере, покормить голубей, зайти в кафе к Тамаре Ивановне, выпить чаю с пирожными.
Жизнь продолжалась. Простая, скромная, но такая настоящая. И Анна была благодарна ей за каждый прожитый день. За каждый рассвет, за каждую улыбку дочери, за каждое объятие мужа, за каждый глоток мятного чая.
Она ни о чем не жалела.
