— Лена, ты пойми правильно. Квартира одна, а нас двое. Я старший, мне всё-таки по закону положено больше. Ты же сама понимаешь.
Елена Сергеевна стояла у окна и смотрела на двор, где качались голые ветки рябины. Она не плакала. Просто смотрела, как раскачиваются ветки, и думала, что рябина в этом году уродилась густая, красная, и что птицы уже почти всё склевали.
— Я ничего не понимаю, Витя, — сказала она тихо, не оборачиваясь.
— Ну как не понимаешь. Квартира трёхкомнатная, центр города. Я здесь прописан. У меня семья, дети.
— Я тоже здесь прописана.
— Это временно. Мама разрешила тебе пожить, когда ты с мужем развелась. Но это не значит, что ты совладелец.
Елена наконец повернулась. Виктору было пятьдесят семь, ей пятьдесят четыре. Они выросли в одной комнате, делили один стол, одну полку с книгами, одну маму. Теперь он стоял в дверях её комнаты в своём дорогом пальто, с телефоном в руке, и смотрел куда-то поверх её головы.
— Нотариус сказал, что по завещанию квартира делится пополам. Это не твоё решение, Витя.
— Я знаю, что сказал нотариус. — Он наконец посмотрел ей в глаза, но взгляд у него был не злой и не жёсткий, а какой-то усталый, как у человека, который давно уже всё для себя решил. — Я хочу предложить тебе выкуп. Рыночная половина стоит прилично, но ты же понимаешь, что в ипотеку мне влезать нет смысла. Я могу отдать тебе деньгами, но не сразу. Или…
— Или?
— Или ты берёшь дачу. Там ещё мамин дом в Малинках. Он, конечно, старый, но земля хорошая. Шесть соток, дом, сарай. По документам он стоит как вся твоя половина. Ну, почти.
Елена молчала. За окном рябина качнулась сильнее, и последняя гроздь сорвалась вниз.
— Ты хочешь, чтобы я уехала в деревню.
— Я хочу, чтобы мы по-человечески разошлись. Без судов.
— Я подумаю, — сказала она.
Виктор ушёл, не хлопнув дверью. Это было почти обидно. Хлопнуть означало бы, что ему не всё равно.
Малинки были в ста двадцати километрах от города. Елена Сергеевна ездила туда в детстве, потом в молодости с мамой. Последний раз была лет восемь назад, когда мама ещё могла ездить. Дом был тогда уже не новый, пахло сыростью, крыша над верандой провисала, но мама говорила, что там хорошо дышится. Что воздух там другой.
Когда Елена позвонила подруге Нине, та сказала:
— Ты что, с ума сошла? Не соглашайся. Судись. Найди нормального юриста.
— Нина, у меня нет денег на юриста. И сил на суд нет.
— А на деревню есть?
— Не знаю. — Елена помолчала. — Мне туда надо съездить сначала. Посмотреть.
— Посмотришь и сразу всё поймёшь. Там же нет ничего.
— Мама говорила, что там воздух другой.
Нина помолчала, потом вздохнула:
— Лен, тебе просто надо куда-нибудь от этого всего уйти. Я понимаю. Но деревня, это не выход. Это побег.
— Может, мне как раз побег и нужен.
Она поехала в субботу, на электричке. Октябрь был холодный, деревья вдоль путей уже почти облетели. Елена смотрела в окно и ни о чём не думала, просто наблюдала, как мелькают поля, перелески, какие-то садовые товарищества с почерневшими заборами. Думать было больно, и она решила пока не думать.
Малинки оказались небольшим посёлком. Несколько улиц, магазин на углу, церковь без купола. Дом стоял в конце второй улицы, за старыми яблонями, и выглядел так, как выглядят дома, когда в них долго никто не живёт. Краска на ставнях облезла, ворота скособочились, на крыльце нарос мох. Но стены стояли прямо, и труба была целая.
Елена открыла замок, вошла внутрь. Пахло затхлым, нежилым, но не гнилью. Прошла по комнатам. Кухня с печью, горница, маленькая комнатка с диваном. В сенях висел мамин старый плащ. Елена потрогала его, и что-то сжалось в горле, но плакать она не стала. Просто постояла, держась за ткань.
В огороде всё заросло, но яблони были живые. На них ещё висело несколько поздних яблок, мелких, жёлтых. Елена подняла одно с земли, вытерла о рукав, надкусила. Оно было сладкое и немного вяжущее, с запахом осени.
Она вернулась в город, позвонила Виктору:
— Я согласна. Оформляй дом.
— Хорошо, — сказал он. И всё. Больше ничего не добавил.
Переезд занял две недели. Вещей было немного. Книги в коробках, постельное, посуда, одежда. Подруга Нина помогла грузить, всё время приговаривала, что Лена делает глупость, но молча, уже без убеждений, просто по привычке.
— Ты хоть приедешь иногда? — спросила Нина, когда машина была уже загружена.
— Буду приезжать. И ты приезжай.
— Куда я поеду, в деревню. — Нина засмеялась, но как-то невесело. — Там же комары.
— Октябрь. Комаров нет.
— В следующем году будут.
Дом она начала обживать с кухни. Это правильно, решила Елена. Сначала должна работать печь, должно быть тепло и можно будет сварить суп. Печь оказалась рабочей, только трубу надо было прочистить. Сосед через дорогу, дед Фёдор Кузьмич, пришёл на второй день. Просто заглянул, как будто случайно, и сказал:
— Я слышал, Зинаиды Николаевны дочка приехала.
— Младшая. Елена.
— Фёдор Кузьмич. — Он снял кепку. — Я с вашей мамой дружил, так сказать. По-соседски.
— Заходите.
Он зашёл, огляделся, потрогал печь, посмотрел на трубу и сказал:
— Чистить надо. Я сделаю, не беспокойтесь.
— Я сама могу научиться.
— Можете. — Он усмехнулся. — Но лучше я. Там своя наука.
Пока он чистил трубу, Елена убиралась в горнице. Они разговаривали через открытую дверь, не видя друг друга, и это было неожиданно удобно.
— Вы здесь давно живёте? — спрашивала Елена.
— Всю жизнь. Я здесь родился.
— И никогда не хотелось в город?
— Хотелось. В молодости. Потом прошло.
— Почему?
Он помолчал. Потом сказал:
— Там всё время что-то надо делать. А здесь ты сам решаешь, что делать. Понимаете разницу?
Елена подумала и сказала, что понимает.
Первые дни она жила в каком-то странном оцепенении. Вставала рано, потому что в деревне рано светает и птицы начинают шуметь с рассвета. Пила чай у окна, смотрела на яблони. Потом шла в магазин, покупала самое простое. Потом убиралась, что-то чинила, читала. Вечером ложилась рано.
Мысли о Викторе приходили ночью. Не злые, скорее удивлённые. Как будто она всё время пыталась понять, когда именно это случилось, в какой момент брат стал чужим. Или он всегда был таким, а она просто не замечала. Они выросли вместе, но как-то порознь. Он был старше на три года, и эти три года всегда стояли между ними как невысокий забор. Видно друг друга, но перебраться не хочется.
В конце первой недели она нашла кошку. Та сидела под крыльцом, маленькая, серая, с огромными жёлтыми глазами. Елена вынесла кусок хлеба с маслом, кошка понюхала и отошла в сторону.
— Гордая, — сказала Елена вслух.
На следующий день она принесла молока. Кошка выпила половину и осталась.
Фёдор Кузьмич, увидев кошку, сказал:
— А, это Маруська. Она у нас беспризорная. Ходит от дома к дому. Вы её не берите насовсем, она никому не даётся.
— Посмотрим, — сказала Елена.
Через неделю кошка спала у неё на диване.
Работы в доме оказалось много, и это было хорошо. Хорошо, потому что пока руки заняты, голова не так много думает. Елена заменила петлю на воротах, покрасила ставни, перебрала стеллаж в сенях. Фёдор Кузьмич принёс дрова и сложил их в поленницу. Она сопротивлялась, говорила, что сама справится, он отмахнулся:
— Вы городская. Дрова складывать надо уметь, иначе намокнут.
— Я хочу научиться.
— Научитесь. На следующий год сами сложите. — Он посмотрел на неё чуть более внимательно, чем обычно. — Вы что, насовсем сюда?
— Не знаю ещё.
— На зиму остаётесь?
— Наверное.
Он кивнул и ничего больше не сказал. Но дрова сложил так, чтобы хватило надолго.
Ноябрь принёс холода. Деревня притихла, соседи почти не выходили, только дым шёл из труб. Елена затопила печь и обнаружила, что это занятие её успокаивает. Что-то в нём было простое и настоящее. Открыть заслонку, положить щепки, поднести огонь, подождать, пока займётся. Потом подложить поленья. Потом закрыть дверцу и слушать, как гудит огонь.
Она позвонила Нине:
— Ты знаешь, я топлю печь.
— И как?
— Хорошо. Мне нравится.
— Лен, — Нина помолчала. — Ты как вообще?
— Нормально. Лучше, чем я думала.
— Ну и слава богу. Я боялась, что ты там сопьёшься с тоски.
— Нина.
— Ну ладно, ладно. Мне приехать?
— Приедь. Но не сейчас. Весной. Яблони посмотришь.
— Ты говоришь про яблони так, как будто это что-то особенное.
— Они особенные. Мама их сажала.
Нина вздохнула:
— Весной приеду.
В конце ноября Елена начала печь. Это случилось случайно. Она нашла в кухонном ящике мамину записную книжку с рецептами. Почерк у мамы был мелкий, аккуратный, каждый рецепт был подписан. «Пирог с яблоками на сухих дрожжах». «Шаньги тётиной Клавы». «Медовик по-простому». Елена прочитала и решила попробовать яблочный пирог. Яблоки у неё были. Собранные с огорода, лежали в ящике в сенях.
Пирог вышел не идеальным. Немного пригорел снизу, и корочка была толстовата. Но пах хорошо. Елена отрезала кусок и позвала Фёдора Кузьмича.
Он пришёл, сел за стол, попробовал и сказал:
— Хороший пирог. Яблоки свои?
— С нашего огорода.
— Сорт называется «антоновка». Ваша мама говорила, что это самый лучший сорт для пирогов. Она часто пекла.
— Я не знала. — Елена смотрела на кусок пирога на его тарелке. — Мы редко сюда приезжали в последние годы.
— Она скучала, — сказал Фёдор Кузьмич просто, без упрёка.
— Я знаю, — сказала Елена. — Я тоже скучала.
Они помолчали. Маруська запрыгнула на подоконник и стала смотреть во двор.
— У вас работа была в городе? — спросил он.
— Бухгалтер. Двадцать лет в одной фирме. Потом сократили. Это было два года назад.
— А сейчас?
— Ничего. Живу на сбережения. Их не очень много.
Он кивнул, не предложил ничего и не стал жалеть. Просто кивнул, и это было правильно.
— Здесь есть что продать? — спросила Елена. — Пироги, например. Или что-нибудь ещё. Есть рынок?
— В пятницу. В соседнем посёлке, в Краснове. Восемь километров. Там торгуют. Берут домашнее хорошо.
— Восемь километров, — повторила Елена.
— У меня машина есть. — Он поднялся, взял шапку. — Я в пятницу туда езжу за продуктами. Могу подвезти.
— Я ещё подумаю.
— Думайте. Времени достаточно.
Первая пятница прошла. Потом вторая. На третьей Елена напекла пирогов с яблоками, четыре штуки, завернула в полотенца и поехала с Фёдором Кузьмичом в Красново. Рынок был небольшой, крытый навес, несколько рядов. Торговали варенье, картошку, солёные огурцы, вязаные носки. Елена нашла место, разложила пироги.
Первый купила пожилая женщина в зелёном пуховике. Понюхала, спросила:
— Что внутри?
— Яблоки. Из своего огорода.
— А корица есть?
— Нет.
— Жаль. Но возьму.
К концу рынка всё было продано. Елена посчитала деньги. Немного, но это были деньги, которые она заработала своими руками.
В машине по дороге домой Фёдор Кузьмич спросил:
— Ну как?
— Продала всё.
— Я видел. — Он смотрел на дорогу. — Научитесь печь пряники, они идут лучше. И к Новому году.
— Мама пряники не пекла.
— Мама не пекла, а вы испечёте. — Он чуть повернул голову. — У вас хорошо получается. Не бойтесь.
Декабрь Елена провела на кухне. Она пробовала рецепты, записывала, что вышло, что нет. Испекла пряники, два вида. Один с имбирём и мёдом, другой с лимонной цедрой. Фёдор Кузьмич попробовал и сказал, что первые лучше. Маруська понюхала и отошла, как делала всегда с едой, которая ей не предназначалась.
В один из вечеров Елена достала телефон и начала фотографировать. Просто так. Пирог на деревянном столе. Кошку на подоконнике. Закат за яблонями. Печь с открытой дверцей. Потом посмотрела на фотографии и подумала, что они красивые. Что в них есть что-то настоящее.
Подруга Нина написала сообщение в ответ на фото:
«Это невозможно красиво. Ты в деревне, Лен. В деревне так не бывает.»
«Бывает, — написала Елена. — Просто ты не видела.»
«Выложи куда-нибудь. На «Мирок» хотя бы. Там сейчас все смотрят такое.»
Елена зарегистрировалась на платформе «Мирок», назвала страницу «Яблони в октябре». Выложила несколько фото. Через неделю у неё было пятьдесят подписчиков. Через две. двести.
Это её удивило. Она не понимала, что им нравится. Просто кухня, просто пироги, просто кошка на подоконнике. Но люди писали в комментариях: «Как у бабушки», «Хочу туда», «Покажите рецепт».
Она начала снимать коротко, как делает тесто, как топит печь, как раскатывает. Голос у неё был негромкий, без наигрыша, она просто говорила, что делает. Подписчиков становилось больше.
Нина позвонила:
— Ты уже звезда интернета, слышала?
— Ну какая звезда. Там пятьсот человек.
— Пятьсот, это уже не ноль. Тебе пишут?
— Пишут. Спрашивают рецепты. Одна дама из Самары говорит, что печёт по моим рецептам и у неё получается.
— Видишь. — Нина засмеялась. — Я боялась, что ты там зачахнешь. А ты расцветаешь.
— Нина, не преувеличивай.
— Не преувеличиваю. Ты звучишь по-другому. Голос другой стал.
Елена не ответила сразу. Потом сказала:
— Мне здесь хорошо. Я не ожидала, что мне здесь будет хорошо.
— Я рада. Честно рада.
В январе случилась метель. Три дня снег шёл почти без остановки. Дорогу занесло, в магазин было не пройти. Елена сидела дома, топила печь, кормила Маруську. Запасов хватало. Фёдор Кузьмич принёс картошки и варенье в стеклянной банке, постучал в окно, чтобы не заходить и не тащить снег в дом.
— Всё в порядке? — спросил через стекло.
— Всё в порядке! — крикнула она в ответ.
Он кивнул и ушёл обратно через сугробы. Елена смотрела ему вслед и думала, что не знает о нём почти ничего. Что у него есть прошлое, семья или нет семьи, какие-то истории. Но он не рассказывал, и она не спрашивала. Это тоже было как-то правильно.
В метельные дни она нашла деньги.
Это случилось, когда она полезла на полку над печью за старой кастрюлей. Полка была высокая, пришлось встать на табурет. Кастрюлю она нащупала, но вместе с ней нащупала что-то ещё. Жестяная банка из-под чая, тяжёлая. Елена слезла, открыла банку. Внутри были деньги, перетянутые резинкой, и маленький листок.
На листке было написано маминым почерком: «Лене. На хорошую жизнь».
Елена долго сидела за столом с банкой в руках. Считать она не стала. Просто сидела и смотрела на листок. Потом Маруська запрыгнула на стол и ткнулась носом в её руку.
— Ты знала? — спросила Елена кошку.
Маруська потёрлась щекой о её пальцы.
Деньги оказались немалые. Не огромные, но достаточные, чтобы спокойно перезимовать, а потом купить нормальную плиту для летней кухни, привести в порядок веранду и, возможно, поставить новую печку на будущее. Мама, оказывается, откладывала сюда годами. По чуть-чуть, незаметно. Для Лены.
Елена позвонила Виктору. Просто чтобы сказать.
— Витя, я нашла у мамы в доме сбережения. В жестяной банке. С запиской.
Пауза.
— Много?
— Достаточно.
— Это… ну, — он помолчал, — это ведь тоже наследство. По закону надо делить.
Елена помолчала. Потом сказала ровно:
— Там написано «Лене». Это мамин почерк.
— Лена, закон есть закон.
— Я слышала тебя, Витя.
Она положила трубку. Посидела минуту. Потом встала, поставила чайник. Маруська следила за ней с подоконника. Елена достала чашку, насыпала чай, подождала, пока закипит. Выпила. Больше не перезванивала.
Февраль был ясный и тихий. Снег лежал ровно, деревья стояли в инее. Елена выходила утром с телефоном и снимала яблони. Они выглядели зимой совсем иначе, строго и красиво. Фотографии получались хорошие.
На «Мирке» уже было больше трёх тысяч подписчиков. Ей написала женщина по имени Рита, она вела небольшой магазин домашней выпечки в другом городе и спрашивала, не согласится ли Елена поставлять пряники. Елена ответила, что надо подумать. Потом подумала и согласилась. Рита заказала первую партию, сто штук, к Восьмому марта.
Фёдор Кузьмич помог найти картонные коробки для упаковки, привёз их из Краснова.
— Серьёзное дело начинается, — сказал он, когда увидел, как Елена раскладывает пряники рядами.
— Может, серьёзное, может, нет. Посмотрим.
— Вы знаете, — сказал он и присел на табурет, — я в молодости тоже хотел что-нибудь своё. Не получилось.
— Почему?
Он пожал плечами:
— Время было другое. И я был другой. Робкий.
— Вы не похожи на робкого.
— Сейчас нет. — Он посмотрел на коробки. — Это хорошо, что вы не ждёте. Вы сразу делаете.
Елена хотела ответить, что она тоже раньше ждала. Ждала, что жизнь сама устроится. Ждала, пока муж решит, пока начальник заметит, пока брат поступит по совести. Но ничего этого не сказала. Просто продолжила укладывать пряники.
К весне она выровнялась. Это трудно было назвать точным словом, но она это чувствовала. Что-то внутри, что было сжато и напряжено, постепенно распрямилось. Не сразу, не в один день. Просто в какое-то утро она проснулась и не почувствовала той тяжести, которая лежала в груди с осени. Маруська лежала рядом и мурлыкала. За окном набухали почки на яблонях.
Нина приехала в апреле, как обещала. Увидела дом, яблони, Маруську, Фёдора Кузьмича, который пришёл помочь поднять провисшую доску на веранде, и долго молчала. Потом сказала:
— Я думала, что ты прячешься. А ты живёшь.
— Одно другому не мешает.
— Нет, правда, Лен. — Нина смотрела на двор. — Здесь хорошо. Я не ожидала, что здесь так хорошо.
— Ты говоришь, как я в октябре.
— Наверное. — Нина засмеялась. — Покажи мне, как топить печь.
— Пойдём.
Они провозились полдня. Нина была неловкая с дровами, щепки разлетались, она смеялась над собой. Елена смотрела на неё и думала, что давно не видела подругу вот такой, расслабленной и лёгкой. В городе Нина всегда была немного торопливая, немного напряжённая. А здесь просто сидела у печки и смотрела на огонь.
— Слушай, — сказала Нина вечером, — а тот мужчина, Фёдор Кузьмич, он что, вдовец?
— Я не спрашивала.
— Лен.
— Нина.
— Я просто говорю. Он смотрит на тебя как-то… внимательно.
— Он вежливый человек.
— Ну, может, — согласилась Нина, но по голосу было слышно, что не согласилась.
Майские праздники Елена встретила в огороде. Она решила посадить не только цветы, но и что-нибудь полезное. Кабачки, укроп, несколько кустов смородины. Фёдор Кузьмич принёс рассаду помидоров.
— Своя, из своих семян. Хорошо держит, — сказал он.
— Сколько я должна?
— Ничего. Соседская помощь.
— Фёдор Кузьмич, вы слишком часто мне помогаете.
Он поставил лоток с рассадой на землю, посмотрел на неё:
— Вас это беспокоит?
— Немного. Я не хочу быть в долгу.
— Вы не в долгу. — Он говорил спокойно, без обиды. — Вы мне тоже помогаете. Пироги носите, разговариваете. Я один живу, давно один. Разговоры мне нужны не меньше, чем рассада вам.
Елена смотрела на него и думала, что он хороший человек. Просто хороший, без лишних слов и без условий. Такие люди редко встречаются.
— Тогда спасибо, — сказала она.
— Пожалуйста, — сказал он и начал разбирать лоток.
Лето пришло тёплое. Яблони зацвели, и это было так красиво, что Елена не могла наглядеться. Белые цветы на старых корявых ветках, запах, от которого кружилась голова. Она сняла видео и выложила на «Мирок». Написала просто: «Яблони цветут. Это лучшее, что я видела в этом году». Видео набрало тысячи просмотров. Люди писали, что плакали. Что тоже хотят так. Что забыли, как пахнет яблоневый цвет.
Рита из магазина написала, что заказы на пряники растут и хочет заключить постоянный договор. Елена согласилась.
В июне позвонил Виктор. Она увидела имя на экране и не сразу ответила. Потом всё-таки взяла трубку.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Как ты?
— Нормально. Лето, огород.
— Да, слышал, ты там обустроилась. — Пауза. — Мне Нина рассказывала.
— Нина много рассказывает.
— Лена, у меня… — Он кашлянул. — У меня дела плохо идут. Та стройка, в которую я вложился, встала. Партнёр оказался нечестным человеком. Деньги ушли.
Елена молчала.
— Я не прошу ничего, — торопливо добавил он. — Просто хотел сказать.
— Зачем?
— Не знаю. Наверное, надо было. — Его голос стал тише. — Как там мамин дом?
— Хороший дом. Я его починила.
— Крышу?
— Крышу потом. Сначала печь, веранду, ворота.
— Один?
— С соседом помогли.
— Понятно. — Долгая пауза. — Лена, ты не сердишься?
— На что?
— Ну… на всё. На то, как получилось.
Елена посмотрела в окно. Маруська сидела на подоконнике снаружи, смотрела на огород.
— Я не сержусь, Витя. Я живу.
Он не сразу ответил. Потом сказал тихо:
— Ты всегда была умнее меня. Просто молчала.
— Не умнее. Просто другая.
Они ещё немного поговорили, ни о чём конкретном, и попрощались. Елена положила телефон и долго стояла у окна. Потом вышла на огород, взяла лейку, начала поливать помидоры. Думать не хотелось. Она и не думала. Просто поливала.
Август был урожайный. Яблоки уродились крупнее, чем в прошлом году. Елена собирала их каждое утро, раскладывала в ящики. Часть шла в пироги, часть на варенье. Рецепт варенья тоже нашла в мамин книжке. Варенье вышло тёмное, густое, с корицей и гвоздикой. Фёдор Кузьмич сказал, что вкус точно как у Зинаиды Николаевны.
— Вы помните, какое у неё было? — удивилась Елена.
— Помню. Она угощала. — Он улыбнулся, и это была другая улыбка, чем обычно, что-то тёплое и чуть далёкое. — Ваша мама была хорошая женщина.
— Я знаю.
— Вы на неё похожи. Не лицом. Руками.
— Как это, руками?
— Она тоже, когда делала что-нибудь, делала внимательно. Как будто это важно. Вы так же.
Елена не ответила. Просто мешала варенье в тазу, слушала, как булькает, и думала, что это хорошее сравнение. Что она рада такому сравнению.
На «Мирке» появились рекламодатели. Небольшие, но настоящие. Магазин кухонных принадлежностей написал, что хочет сотрудничество. Елена согласилась на одно видео, потом на второе. Деньги небольшие, но это было неожиданно приятно. Она рассказала Фёдору Кузьмичу.
— Вам теперь платят за то, что вы печёте? — спросил он с нескрываемым интересом.
— И за то, что рассказываю, как. Странно, правда?
— Не странно. Раньше за это книги покупали. Теперь смотрят.
— Вы бы смотрели?
Он подумал серьёзно:
— Ваши, наверное, смотрел бы.
— Почему?
— Потому что у вас настоящее. — Он встал, начал собираться уходить. — Люди чувствуют разницу между настоящим и красивым. Иногда они хотят красивого. Но если устали от красивого, ищут настоящее.
— А вы не устали от красивого?
Он остановился у двери:
— Я всю жизнь жил среди настоящего. Так что не от чего было уставать.
В сентябре Виктор приехал. Без предупреждения. Просто появился на пороге в воскресенье утром, с дорожной сумкой и видом человека, который долго собирался и всё-таки решился.
Елена открыла дверь, посмотрела на него. Он за год как-то сдал. Стал меньше, что ли. Не в росте, в другом.
— Можно войти? — спросил он.
— Входи.
Она поставила чайник. Виктор сел за стол, оглядел кухню, увидел Маруську, та смотрела на него с подоконника с явным недоверием.
— Кошка, — сказал он.
— Маруська.
— Ты всегда говорила, что не любишь кошек.
— Она первая решила. Я только согласилась.
Чайник закипел. Елена налила чай, поставила на стол варенье и пряники. Виктор взял пряник, откусил, медленно жевал.
— Вкусно, — сказал.
— Мамин рецепт.
Они помолчали. Потом он сказал:
— Я всё потерял, Лена. Почти всё. Квартиру под залог отдал, не отдал долг. Сейчас снимаем с Катей комнату у её сестры.
— Дети?
— Дети у нас. Теснота, но пока так.
Елена слушала и ничего не чувствовала, кроме усталого понимания. Не злорадства, не жалости. Просто понимание, что жизнь расставляет людей туда, куда они сами идут.
— Ты хочешь что-то у меня попросить? — спросила она прямо.
— Нет. — Он поднял на неё взгляд. — Просто… хочу сказать, что был неправ. Тогда. С квартирой. Я думал, что поступаю разумно. Но это было неправильно.
— Ты думал о своей семье.
— Я думал о деньгах. Это разные вещи.
Маруська спрыгнула с подоконника и осторожно подошла к Виктору. Понюхала его руку. Он протянул ей пальцы, она отстранилась, но не ушла.
— Хороший дом, — сказал Виктор, оглядываясь. — Здесь стало лучше, чем было.
— Я работала.
— Я вижу. — Он смотрел на занавески, на полки, на печь. — Ты правда здесь живёшь? Насовсем?
— Правда.
— И тебе хорошо?
Елена взяла свою чашку, подержала в ладонях:
— Мне хорошо.
Виктор помолчал. Потом сказал тихо:
— Ты не обязана прощать меня. Я понимаю.
— Я не держусь за это, Витя. — Она говорила ровно, без напора. — Я устала держаться. Проще отпустить.
— Это и есть прощение?
— Наверное.
Он пробыл до вечера. Они ходили по огороду, Елена показывала яблони, объясняла, что есть антоновка, что есть другие сорта. Виктор слушал, иногда задавал вопросы. Это было странно и в то же время просто, как бывает, когда давно чужие люди вдруг оказываются рядом и замечают, что чужими стали не навсегда.
Фёдор Кузьмич прошёл мимо забора, увидел их в огороде, помахал рукой. Елена помахала в ответ.
— Это тот самый сосед? — спросил Виктор.
— Да.
— Хороший мужик?
— Хороший.
Виктор посмотрел на него, потом на Елену:
— Ты не одна здесь.
— Нет, не одна.
Он уехал, когда стемнело. Сел в свою машину, немного помялся у двери, потом сказал:
— Я могу приехать ещё? Просто так?
— Можешь.
Он кивнул. Уехал. Фары растворились в темноте за поворотом.
Елена постояла у ворот, потом вернулась в дом. Маруська ждала у порога. Елена взяла её на руки, прижала, кошка замурлыкала сразу, без паузы.
На следующий день Фёдор Кузьмич пришёл с утра, принёс яблоки из своего сада. Другой сорт, крупные, красно-жёлтые.
— Попробуйте. Это «слава победителю». Мягче антоновки.
— Красивые. — Елена взяла одно. — Приедете в пятницу на рынок?
— Конечно.
— Вы всегда едете.
— Вы всегда едете вместе со мной. — Он смотрел на неё просто, без лишнего. — Это уже привычка.
Елена откусила яблоко. Мягкое, сладкое, чуть с кислинкой. Октябрь снова подступал, деревья начинали желтеть. Год прошёл. Она прожила его весь.
— Фёдор Кузьмич, — сказала она, — вы вообще счастливы здесь? В Малинках?
Он не торопился с ответом. Смотрел на яблони.
— Я не думал об этом в таких словах. Но если думать… да. Наверное, да.
— Я тоже, — сказала Елена. И немного помолчала. — Это меня удивляет до сих пор.
— Что удивляет?
— Что можно вот так. Начать всё заново. В пятьдесят четыре года.
Он повернулся к ней:
— А почему нет?
— Ну… кажется, что поздно.
— Кому кажется?
Елена не ответила сразу. Маруська вышла на крыльцо, потянулась, зевнула, снова свернулась.
— Мне раньше казалось. Сейчас меньше.
— Это хорошо, что меньше. — Он поднял один из ящиков с яблоками, примерился, хорошо ли держать. — В пятницу во сколько выезжаем?
— В восемь.
— В восемь, — повторил он и пошёл к воротам.
Елена стояла на крыльце и смотрела ему вслед. Октябрьское утро было чистое, холодноватое. Яблони стояли в жёлтом, несколько яблок качалось на ветках, последних, самых поздних. Где-то за домами лаяла собака, и этот звук разлетался в тихом воздухе далеко-далеко.
Телефон пиликнул. Нина написала сообщение:
«Ты там? Всё хорошо?»
Елена посмотрела на экран. Потом на яблони. Потом написала:
«Всё хорошо. Октябрь начался.»
Нина ответила быстро:
«И что это значит?»
Елена подумала. Маруська подошла, потёрлась о её ногу.
«Это значит, что скоро яблочный пирог. Приедешь?»
Нина не ответила сразу. Потом прислала:
«Дай подумать.»
«Думай,» — написала Елена.
Убрала телефон. Спустилась с крыльца, подошла к яблоням. Подняла одно яблоко с земли, вытерла о рукав. Надкусила. Сладкое и чуть вяжущее. Точно такое, как год назад.
