— А ты уверена, что мы имеем моральное право заводить ребенка в городе, где индекс загрязнения воздуха превышает норму в четыре раза? Ты хочешь, чтобы он с рождения сидел на ингаляторах?
Игорь аккуратно, словно хирург скальпелем, отрезал кусочек стейка средней прожарки. На его тарелке не было ни капли лишнего соуса, ни одной небрежно упавшей крошки. Всё в этой кухне — от идеально отполированной гранитной столешницы до немецких светильников, свисающих с потолка строгими геометрическими фигурами, — подчинялось его маниакальному стремлению к порядку.
— Игорь, мы только вчера подписали акт приемки дачи, — Светлана отложила вилку, чувствуя, как аппетит, еще минуту назад бывший вполне здоровым, исчезает, растворяясь в холодной стерильности разговора. — Мы строили её три года. Ты сам выбирал место в сосновом бору именно из-за «кристально чистого воздуха», как ты выразился. Ты потратил состояние на систему вентиляции с какими-то космическими фильтрами. И теперь ты говоришь про загрязнение?
— Дача — это выходные, Света. Два дня в неделю, — муж даже не поднял глаз от тарелки, продолжая методично пережевывать мясо. Его лицо, гладкое, ухоженное, с печатью дорогого барбершопа, не выражало никаких эмоций. Только легкая, едва заметная складка между бровями выдавала его недовольство тем, что жена не улавливает очевидных вещей. — А ребенок дышит двадцать четыре на семь. Я изучил статистику респираторных заболеваний. Это ужас. Мы не можем так рисковать.
Светлана обвела взглядом их огромную кухню-гостиную. Пять лет назад, когда они покупали эту квартиру, Игорь называл её «базой». Он говорил: «Вот сделаем ремонт, выплатим ипотеку, и тогда можно думать о наследнике». Ремонт длился вечность, потому что Игорь заставлял рабочих перекладывать плитку в ванной четыре раза — оттенок затирки отличался от каталожного на полтона. Потом была покупка безопасного внедорожника, потому что «в седане возить ребенка — самоубийство». Потом строительство загородного дома. Каждый раз, когда они приближались к финишу, Игорь отодвигал ленточку еще на километр.
— Мы договаривались, Игорь, — голос Светланы звучал ровно, но в нём звенело напряжение, как в перетянутой струне. — Мы закрыли все материальные цели. Квартира, машина, дача, счета в банке. Ты обещал, что после дачи мы перестанем предохраняться. Я не молодею, мне тридцать четыре.
— Не начинай эти манипуляции возрастом, сейчас рожают и в пятьдесят, — отмахнулся он, наконец проглотив кусок и промокнув губы льняной салфеткой. — Я не отказываюсь от слов. Я просто корректирую стратегию под текущие реалии. Я не хочу, чтобы мой сын или дочь росли в серости, видя солнце по праздникам. Нам нужна база у моря.
Он потянулся к своему планшету, который всегда лежал слева от тарелки под углом девяносто градусов к краю стола, и разблокировал экран.
— Вот, посмотри. Я нашел отличный вариант в закрытом поселке под Сочи. Или, если хочешь, можем рассмотреть побережье Коста-Бланки, хотя там сейчас сложнее с документами. Но ради будущего ребенка я готов напрячься.
Игорь развернул планшет к ней. С экрана на Светлану смотрела белоснежная вилла с бассейном, больше похожая на офис IT-компании, чем на уютный дом. Стекло, бетон, прямые линии. Никакой жизни, только дорогая архитектура.
— Ты предлагаешь купить еще один дом? — Светлана смотрела не на экран, а в холодные, расчетливые глаза мужа. — Прежде чем мы станем родителями?
— Я предлагаю создать условия, — поправил её Игорь назидательным тоном, каким объясняют сложную теорему двоечнику. — Ты же понимаешь, что ребенку нужен йод, солнце, плавание круглый год. Здесь, в этом бетонном мешке, мы вырастим хилого аллергика. А там — здоровье. Это инвестиция в генофонд. Мы купим дом, сделаем качественный ремонт — там сейчас всё убогое, придется сносить под ноль и переделывать, — наймем персонал, и тогда, в спокойной обстановке, приступим к зачатию.
— Сносить под ноль и переделывать… — эхом повторила Светлана. Она знала, что это значит. Это еще три года. Три года выбора паркета, споров о цвете стен, скандалов с прорабами и бесконечных вложений, которые никогда не окупаются. — Игорь, это бесконечная гонка. Мы живем в музее. У нас на диванах сидеть страшно, чтобы подушки не помять. Ты хочешь построить еще один музей на берегу моря?
— Я хочу комфорта! — голос Игоря стал жестче. Он отодвинул тарелку, показывая, что разговор начинает его утомлять своей непродуктивностью. — Я перфекционист, Света, и ты это знала. Я не собираюсь плодить нищету или посредственность. Если мы делаем ребенка, это должен быть проект высшего качества. С лучшим стартом. А ты предлагаешь мне полумеры. «И так сойдет» — это не мой девиз.
— Ребенок — это не бизнес-проект, Игорь. Его нельзя запланировать в Excel и поместить в стерильный бокс, — Светлана почувствовала, как внутри закипает глухая злость. Не истеричная, а тяжелая, свинцовая. — У нас есть всё, о чем люди мечтают десятилетиями. Но тебе всё мало. Ты просто ищешь повод, чтобы не менять свой уклад.
— Я ищу повод улучшить наш уклад! — он резко встал, прошел к винному шкафу и начал изучать этикетки, словно ища там поддержку. — Ты мыслишь слишком узко. Квартира, дача… Это уровень среднего класса. А я хочу дать наследнику элитный уровень. Ты должна меня поддерживать, а не тянуть назад в болото мещанства.
Светлана смотрела на его идеальную спину, обтянутую дорогой кашемировой водолазкой. Она видела, как он проводит пальцем по стеклу винного шкафа, проверяя, нет ли там пыли. Ему не нужен был ребенок. Ему нужен был еще один объект для гордости, еще одна галочка в списке достижений, но только при условии, что этот объект не нарушит его стерильный, выверенный до миллиметра комфорт.
— А если я не хочу ждать еще три года? — тихо спросила она.
Игорь обернулся, держа в руках бутылку вина. Его брови удивленно поползли вверх, словно тостер вдруг заговорил о философии.
— Тогда ты безответственная эгоистка, которая думает только о своих биологических часах, а не о благополучии будущего человека, — отчеканил он, ставя бутылку на стол с глухим стуком. — Но я глава семьи, и решения о стратегических инвестициях принимаю я. Мы покупаем дом у моря. Точка.
— Инвестиции в генофонд, значит? — Светлана почувствовала, как внутри лопнула невидимая пружина, сдерживавшая её все эти годы. Она встала из-за стола, но не бросилась к окну, не стала заламывать руки, а подошла к мужу вплотную, глядя в его бесстрастное лицо. — А давай посмотрим на твои «стратегические планы» без прикрас.
Игорь, явно не ожидавший такого напора, отступил на полшага, его рука с бокалом застыла в воздухе. В его глазах читалось легкое раздражение, как у человека, которому мешают насладиться дорогим вином, включив громкую музыку.
— Света, не начинай истерику на пустом месте. Я же объяснил: сначала база, потом дети. Это логично. Это взвешенно.
— Логично? — она усмехнулась, и этот звук резанул по идеальной тишине кухни. — Хорошо. Давай посчитаем. Сначала была квартира. Ты говорил: «Вот выплатим ипотеку, сделаем ремонт, и тогда…» Мы сделали. Ремонт длился два года, потому что ты менял бригады, как перчатки, из-за криво положенного плинтуса. Потом ты сказал, что нужна машина. Не просто машина, а танк, чтобы возить «наследника» в безопасности. Купили. Потом — дача. «Экология, чистый воздух, сосны». Мы вбухали туда бюджет маленькой африканской страны. И что теперь? Теперь — дом у моря?
Игорь демонстративно поставил бокал на стол, стараясь не стукнуть им слишком громко.
— Ты утрируешь. Я просто повышаю планку. Я не хочу, чтобы мой ребенок рос в…
— В чем? — перебила она, обводя рукой их просторную, стерильную гостиную, похожую на операционную из фантастического фильма. — В роскоши? В достатке? У нас есть всё, Игорь! Всё! Но ты придумываешь новые цели. Знаешь почему? Потому что ты боишься.
Игорь поморщился, словно от зубной боли.
— Чего я боюсь? Ответственности? Не смеши. Я руковожу компанией, где работает триста человек. Я принимаю решения на миллионы.
— Ты боишься не ответственности за миллионы, — Светлана подошла к огромному белому дивану, на который они садились только в домашней одежде, прошедшей химчистку, и провела рукой по бархатной обивке. — Ты боишься, что ребенок испортит твой идеальный мир. Ты боишься, что он срыгнет на этот диван. Что он разрисует твои стены фломастерами. Что он будет орать по ночам и мешать тебе высыпаться перед важными встречами. Ты боишься, что в твоем стерильном аквариуме появится жизнь, которая не подчиняется твоим правилам и не вписывается в дизайн-проект.
— Это глупости, — фыркнул Игорь, но его взгляд метнулся к дивану, словно он уже видел на нем пятно от детского пюре. — Я просто люблю порядок. Дети могут быть воспитанными.
— Воспитанными с рождения? — Светлана грустно улыбнулась. — Ты хоть представляешь, что такое младенец, Игорь? Это хаос. Это пеленки, игрушки, крошки, шум. Это жизнь, которая не знает слова «нельзя» и «дизайнерский ремонт». И ты это понимаешь. Поэтому ты и отодвигаешь этот момент. Дом у моря — это просто отговорка. Ты будешь строить его три года, потом еще два года обставлять мебелью из Италии, которую будут везти спецрейсом. А потом придумаешь, что нам нужен личный педиатр из Швейцарии, и мы будем копить на клинику в Альпах.
Игорь подошел к окну, заложив руки за спину. Его силуэт четко вырисовывался на фоне ночного города, холодный и отстраненный.
— Ты говоришь так, будто я монстр, — произнес он, не оборачиваясь. — Я просто хочу лучшего. Неужели это плохо? Неужели плохо хотеть, чтобы ребенок дышал морским бризом, а не выхлопными газами? Я думал, ты меня поддержишь. Ты же мать. Будущая мать. Ты должна думать о здоровье потомства в первую очередь.
— Я думаю о времени, Игорь, — тихо сказала Светлана. — О времени, которое уходит. Пока мы строим замки из песка и бетона, жизнь проходит мимо. Мы могли бы быть счастливы здесь и сейчас, в этой квартире, с этой машиной, на этой даче. Но тебе всегда мало. Тебе важен фасад, картинка. Ты готов пожертвовать настоящим ради идеального будущего, которое никогда не наступит, потому что идеал недостижим.
Игорь резко развернулся.
— Хватит! — его голос стал жестким, в нем зазвенели металлические нотки. — Я не собираюсь оправдываться за свое стремление к совершенству. Если тебе нравится жить в грязи и хаосе — пожалуйста. Но я не позволю превратить мой дом в свинарник. Ребенок будет тогда, когда будут созданы идеальные условия. И точка. Дом у моря — это не обсуждается. Это цель. И если ты не готова идти к этой цели со мной, значит, ты просто ленивая и недальновидная женщина, которая привыкла довольствоваться малым.
Светлана смотрела на него и видела не мужа, а капризного мальчика, который выстроил вокруг себя крепость из дорогих игрушек и боится, что кто-то придет и сломает хоть один кубик. В его мире не было места людям, только вещам и статусу.
— Ленивая? — переспросила она, чувствуя, как внутри разливается холодное спокойствие. — Я работала наравне с тобой, Игорь. Я вкладывала в эти ремонты столько же сил и нервов. Я терпела твои истерики из-за царапины на паркете. Я поддерживала тебя, когда ты увольнял прорабов за косой взгляд. Я думала, мы строим дом для семьи. А оказалось, мы строим мавзолей для твоего эго.
— Не драматизируй, — скривился он. — Ты живешь в условиях, о которых 99% населения даже мечтать не могут. И вместо благодарности я слышу претензии. Тебе просто скучно, Света. Займись чем-нибудь. Выбери шторы для виллы, найди архитектора. Займись делом, а не ной.
Он снова взял планшет и углубился в изучение каталога, всем видом показывая, что разговор окончен. Для него люди были функциями: жена — для уюта и статуса, ребенок — для продолжения рода в будущем, когда всё будет готово. Но он не понимал одного: жизнь нельзя отложить на потом, как бутылку дорогого вина в погреб. Она скисает.
— Я не буду выбирать шторы, Игорь, — произнесла Светлана, глядя на его склоненную голову. — И архитектора я искать не буду.
— Почему? — он даже не поднял глаз, уверенный в своей правоте. — У тебя отличный вкус, ты же знаешь.
— Потому что мне не нужен дом у моря ценой моей жизни, — ответила она, но он уже не слушал, увлеченно увеличивая фотографию бассейна на экране.
Игорь был уверен, что контролирует всё: свои счета, свои эмоции, свою жену. Он не заметил, как в его идеально выстроенном уравнении появилась переменная, которую он не учел. Переменная под названием «человеческое достоинство».
— А ты не думал, что мне плевать на твой индекс Доу-Джонса и котировки недвижимости в Аликанте, когда речь идет о живом человеке? — Светлана опёрлась бедром о край столешницы, скрестив руки на груди. Её голос звучал тихо, но в этой идеальной акустике, рассчитанной лучшими инженерами, каждое слово падало весомо, как камень в воду. — Ты говоришь о ребенке как о новом филиале фирмы, который нужно открывать только при благоприятном инвестиционном климате. Но климат в нашей семье сейчас похож на ледниковый период.
Игорь медленно отложил планшет в сторону. Экран погас, отразив его недовольное лицо. Он снял очки в тонкой оправе, протер их краем кашемирового джемпера и посмотрел на жену так, словно она была досадным пятном на его безупречной репутации.
— Давай начистоту, Света, раз уж ты решила устроить этот балаган, — его тон изменился. Исчезла снисходительность, появилась холодная, бритвенная жесткость. — Ты одержима примитивным инстинктом размножения. Это просто гормоны, биология. Тебе кажется, что ребенок — это розовые пяточки и смех в рекламе йогурта. А я реалист. Я вижу дальше.
— И что же ты видишь, реалист? — спросила она, чувствуя, как внутри нарастает ледяной ком.
— Я вижу деградацию, — отчеканил Игорь. Он встал и начал медленно ходить по кухне, касаясь кончиками пальцев поверхностей, словно проверяя свои владения. — Сейчас мы свободны. Мы принадлежим себе. Мы можем сорваться в любой момент, полететь на выходные в Милан, поужинать в ресторане с тремя звездами Мишлен. Мы спим столько, сколько хотим. В моем доме тишина, которая стоит дороже золота. Я могу сосредоточиться, я могу творить, я могу отдыхать.
Он остановился напротив неё, но смотрел не в глаза, а куда-то поверх головы, на идеально ровный стык потолка и стены.
— А теперь представь, что сюда врывается хаос. Ребенок — это не только радость, Света. Это ор. Это бессонные ночи. Это запах, — он брезгливо сморщил нос. — Запах скисшего молока, присыпки и экскрементов, который не выведет ни одна химчистка. Ты хочешь превратить наш элитный пентхаус в ясли? Ты хочешь, чтобы здесь постоянно околачивалась какая-то чужая женщина — няня? Филиппинка или, упаси бог, какая-нибудь тетка из агентства, которая будет шаркать тапочками по моему паркету и трогать мои вещи?
— Так вот в чем дело, — Светлана горько усмехнулась. — Тебе просто противно. Тебе противна сама жизнь в её естественном проявлении. Ты не о будущем ребенка печешься, ты боишься, что он нарушит твою стерильность.
— Я не хочу снижать качество своей жизни! — резко повысил голос Игорь, и эхо метнулось под высокие потолки. — Да, я эгоист. И я имею на это право. Я заработал каждый сантиметр этого комфорта своим горбом. Я пахал двадцать лет не для того, чтобы сейчас спотыкаться о разбросанные кубики и слушать нытье. Я люблю свой режим. Свой спортзал в семь утра. Свой кофе в тишине. Свои чистые рубашки.
Он подошел к ней вплотную, нависая, давя своим авторитетом, который привык использовать на совещаниях.
— Ты предлагаешь мне всё это пустить под откос ради чего? Ради того, чтобы ты реализовала свою «материнскую функцию»? А обо мне ты подумала? О том, кто оплачивает этот банкет? Ты хочешь, чтобы я приходил домой не в оазис спокойствия, а в дурдом? Нет уж, увольте. Сначала — отдельный дом. Отдельное крыло для ребенка и персонала. Звукоизоляция. Чтобы я даже не слышал, как он плачет. Вот это — цивилизованный подход. А то, что предлагаешь ты — это мещанство и коммуналка.
Светлана смотрела на него и не узнавала. Или, наоборот, впервые видела настоящего Игоря. Не успешного бизнесмена, не заботливого мужа, а человека-футляра, для которого любая живая эмоция — это грязь и беспорядок. Он был мертв внутри, забальзамирован в своих деньгах и правилах.
— Ты называешь это качеством жизни? — тихо спросила она. — Игорь, ты же болен. Ты выстроил вокруг себя мавзолей. Тебе не нужны люди. Тебе нужны функции. Жена — чтобы красиво выглядеть на приемах и следить за порядком. Ребенок — чтобы передать фамилию. Но только так, чтобы не мешал, не пах, не звучал. Ты хочешь не сына или дочь, ты хочешь тамагочи. Выключил звук, когда надоело, и убрал в карман.
— Не передергивай! — рявкнул он, его лицо пошло красными пятнами, нарушая идеальный тон кожи. — Ты должна быть мне благодарна! Я вытащил тебя из твоей хрущевки, одел в бренды, посадил в машину, которая стоит как квартира твоих родителей. Ты живешь как королева! И тебе всё мало? Ты смеешь ставить мне условия? Ты смеешь требовать, чтобы я терпел неудобства в собственном доме?
— Я не требую неудобств, я прошу семьи, — Светлана отступила на шаг, словно боясь испачкаться об его стерильную злобу. — Но я вижу, что семьи у нас нет. Есть ООО «Семья», где ты — генеральный директор, а я — наемный сотрудник с расширенным соцпакетом. И сейчас я, кажется, прошусь в декрет, который не предусмотрен штатным расписанием.
— Именно! — Игорь торжествующе поднял палец. — Не предусмотрен! Пока мы не расширим активы. Это бизнес-план, Света. Если ты не умеешь мыслить стратегически, сиди и молчи. Или учись. Дом в Испании — это компромисс. Я иду тебе навстречу, соглашаюсь на ребенка, но на своих условиях. А ты вместо «спасибо» устраиваешь бунт на корабле.
— Компромисс… — повторила она, глядя на огромный пустой стол, за которым могли бы сидеть их дети, друзья, родные, но сидели только двое чужих людей и их раздутое эго. — Знаешь, Игорь, ты прав. Я действительно неблагодарная. Я не ценю твой паркет из редкой породы дерева больше, чем возможность обнять своего ребенка. Я такая примитивная, такая земная. Мне не нужен дом у моря через пять лет. Мне нужна жизнь сейчас.
— Тогда ты дура, — холодно бросил он, возвращаясь к своему стулу и снова беря в руки планшет, всем видом показывая, что аудиенция окончена. — Просто капризная, недалекая дура, которая не понимает своего счастья. Иди проспись. Завтра поговорим, когда ты успокоишься и перестанешь нести чушь про «жизнь». Жизнь — это то, что я для нас построил. А остальное — лирика для бедных.
Светлана смотрела на его склоненную голову, на идеальный пробор, на дорогие часы, отсчитывающие время их пустого существования. Внутри неё что-то щелкнуло. Не громко, не истерично. Просто часы остановились. Механизм, который она смазывала своим терпением семь лет, сломался окончательно.
— Ты даже не смотришь на меня, — произнесла Светлана, и её голос вдруг стал таким же холодным и твердым, как тот самый мрамор, который они выбирали полгода. — Ты смотришь в экран, выбирая плитку для бассейна, в котором никогда не будет купаться твой сын. Потому что ты не дашь ему родиться.
Игорь, не меняя позы, сделал еще один свайп по экрану планшета. Его лицо выражало смертельную скуку человека, которого отвлекают от спасения мира ради обсуждения цвета салфеток.
— Я занят делом, Света. Я планирую наше будущее. А ты занимаешься самокопанием. Иди, прими ванну, выпей успокоительного. Утром ты поймешь, какую глупость сейчас несла.
— Нет, Игорь. Утра здесь больше не будет, — она подошла к столу и с силой, плашмя, ударила ладонью по полированной поверхности. Звук вышел резким, сухим, как выстрел. Игорь вздрогнул, и планшет чуть не выскользнул из его рук. Впервые за вечер в его глазах мелькнул испуг — не за жену, а за дорогой гаджет и столешницу.
— Ты с ума сошла? — прошипел он, хватая салфетку и начиная яростно протирать то место, куда ударила её рука, проверяя, не осталось ли жирного следа. — Это натуральный камень! Ты хоть понимаешь, сколько стоит полировка?
Светлана смотрела на него, на его судорожные движения, на эту тряпку в его руках, которой он дорожил больше, чем их семилетним браком. И в этот момент последние сомнения рассыпались в прах.
— Знаешь, я всё поняла, — сказала она, чеканя каждое слово.
— Да неужели?
— Мы купили дом, машину и дачу, но тебе всё еще мало для того, чтобы завести ребенка! Ты теперь хочешь домик у моря, прежде чем стать папой! Ты просто придумываешь новые цели, чтобы отодвинуть этот момент! Ты эгоист, который любит только свой комфорт! Я не буду ждать старости, чтобы стать мамой! Оставайся со своими деньгами, а я ухожу!
Игорь замер с салфеткой в руке. Он медленно выпрямился, оправил джемпер и посмотрел на неё с ледяным прищуром.
— Уходишь? — переспросил он с издевкой. — Куда? В свою однушку в спальном районе, которую ты сдаешь студентам? На автобусе поедешь? Машина, кстати, оформлена на фирму. Счета — мои. Ты выйдешь отсюда с тем, с чем пришла. С чемоданом тряпок и своими амбициями. Ты готова променять уровень жизни, о котором мечтают миллионы, на нищету и пеленки в бетонной коробке?
— Я готова променять твой золотой склеп на жизнь, — ответила Светлана, разворачиваясь и направляясь в спальню.
Игорь пошел за ней. Он не пытался её остановить, не преграждал путь. Он шел следом, как надзиратель, следящий за тем, чтобы заключенный при освобождении не прихватил казенное имущество.
В спальне Светлана достала чемодан. Она открыла гардеробную и начала методично, без лишних движений, перекладывать вещи. Никаких слез, никаких истерично брошенных вешалок. Она брала только то, что действительно носила, оставляя висеть вечерние платья, купленные для его корпоративов, и шубы, в которых она чувствовала себя манекеном.
— Осторожнее с фурнитурой, — бросил Игорь, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. — Не поцарапай панели шпоном зебрано. Они делались на заказ в Италии. И колесики у чемодана протри, прежде чем катить по паркету. Я только вчера вызывал мастера для натирки воском.
Светлана на секунду замерла с блузкой в руках, но не обернулась. Она просто положила вещь в чемодан и застегнула молнию.
— Ты слышишь меня? — продолжал он, явно наслаждаясь моментом. — Ты совершаешь самую большую ошибку в своей жизни. Ты уходишь от мужчины, который создал для тебя рай. И ради чего? Ради мифического ребенка? А кто его будет содержать? Ты? На свою зарплату менеджера? Не смеши меня. Через месяц ты приползешь назад, умоляя пустить тебя обратно. Но я подумаю, Света. Я очень крепко подумаю, нужна ли мне жена, которая не ценит стабильность.
Она выпрямилась, взяла ручку чемодана и наконец посмотрела на него. В её взгляде не было ни ненависти, ни любви. Только пустота. Как будто она смотрела на пустой стул.
— Я не вернусь, Игорь. Потому что рая без людей не бывает. А здесь только вещи. Дорогие, качественные, мертвые вещи. И ты — главная из них. Самый дорогой и самый бесполезный экспонат в этой коллекции.
Она покатила чемодан к выходу. Колесики мягко шуршали по драгоценному паркету, и этот звук казался Игорю невыносимо громким, почти оглушающим в идеальной тишине его квартиры.
— Ключи оставь на консоли, — сухо бросил он ей в спину, когда она уже открывала входную дверь. — И карту от фитнес-клуба. Я аннулирую абонемент завтра же.
Светлана молча положила связку ключей и пластиковую карту на стеклянный столик. Металл звякнул о стекло. Она вышла в подъезд, и тяжелая, бронированная дверь с итальянскими замками мягко, почти бесшумно закрылась за ней, отсекая её от мира люкса и стерильности.
Игорь остался один. Он стоял посреди огромной прихожей, слушая, как стихают шаги жены за дверью.
Первым делом он подошел к консоли. Взял ключи, проверил, не оставила ли связка царапину на стекле. Затем прошел в спальню. Осмотрел гардеробную — несколько пустых вешалок нарушали идеальную геометрию ряда. Это раздражало. Он снял их и убрал в дальний угол, сдвинув оставшиеся платья так, чтобы пробелов не было видно.
Потом он вернулся в гостиную. Взгляд упал на паркет, где проехал чемодан. Игорь присел на корточки, включил фонарик на телефоне и внимательно, сантиметр за сантиметром, осмотрел лаковое покрытие. Вроде бы чисто. Ни вмятин, ни царапин.
Он выпрямился и глубоко вздохнул. В квартире было тихо. Идеально, звеняще тихо. Никто не спорил, никто не требовал внимания, никто не угрожал принести сюда грязь, шум и детские болезни.
Он подошел к столу, снова взял планшет и разблокировал экран. Вилла в Испании всё еще светилась на дисплее манящей белизной.
— Ну вот, — пробормотал Игорь, чувствуя странное облегчение, смешанное с торжеством. — Теперь можно спокойно выбрать мрамор. Никто не будет мешать.
Он сел на диван, поправил подушку, чтобы она лежала ровно под углом сорок пять градусов, и углубился в каталог, окончательно забыв о женщине, которая только что вышла из его жизни. Вещи были надежнее. Вещи не предавали и не старели, если за ними правильно ухаживать. И это был единственный вид любви, на который он был способен…
