Я отодвинул тарелку с остатками яичницы и посмотрел на жену. Она стояла у окна нашего гостиничного номера, держала телефон на вытянутой руке и медленно поворачивала голову то влево, то вправо – ловила утренний свет. Мы приехали в этот южный город несколько дней назад, и за всё это время я ещё ни разу не вышел из номера без того, чтобы она не сделала минимум пятнадцать кадров.
– Ты поел? – спросила она, не оборачиваясь. – Тогда надевай голубую рубашку и пойдём к набережной. Там в это время солнце падает на парапет ровно под таким углом, что кожа светится. Я вчера заметила.
Я подошёл к чемодану, открыл его, достал рубашку. Голубая, льняная, купленная ею за неделю до отпуска. Сказала: ‘В ней ты похож на мужчину из европейского кино, а не на завскладом из спального района’. Я и есть завскладом из спального района. Двадцать три года на одном месте, начинал грузчиком, потом кладовщиком, теперь заведую складом строительных материалов. Рубашку я надел.
Мы спустились к морю. Народу на набережной было немного – будний день, утро. Она сразу отошла метров на пять, присела на корточки и направила на меня телефон. Я стоял, сунув руки в карманы шорт.
– Руки вынь. Нет, не так. Одну руку положи на перила. Теперь смотри в сторону моря. Не на меня, а чуть левее. Представь, что ты думаешь о чём-то важном. О чём-то глубоком.
Я представил, что через неделю мне выходить на работу и принимать партию гипсокартона, а поставщик опять задерживает отгрузку. Представил, что в накладной, скорее всего, опять будет недостача по двум позициям. Лицо, видимо, получилось достаточно глубоким, потому что она закричала:
– Вот! Вот так и стой! Не шевелись!
Потом она подбежала, развернула меня на тридцать градусов вправо и снова отошла. Люди обходили нас по газону. Я чувствовал себя памятником неизвестному отдыхающему. За шестнадцать лет брака я привык, что она увлекается. Сначала курсы кройки и шитья, затем йога, после – вышивка лентами, а позже – фотография. Но в этот раз увлечение переросло во что-то другое. Во что-то, что требовало моего постоянного участия.
– Теперь обними меня сзади. Обеими руками. Нет, не так – положи подбородок мне на плечо. Смотри туда же, куда и я.
Я обнял. От её волос пахло шампунем из гостиничного флакончика. Когда-то давно, в наш первый совместный отпуск в Анапе, мы тоже стояли на набережной, и я тоже обнимал её сзади, и никто нас не снимал. Я просто держал её, а она просто стояла, прислонившись спиной к моей груди, и мы молча смотрели на закат. Фотографий того вечера не существует.
– Готово. Ой, подожди, у тебя тут складка на воротнике. – Она потянулась и поправила воротник, не глядя мне в глаза. Она вообще теперь редко смотрела мне в глаза – всё больше в экран телефона. – Теперь отойди к тому киоску с мороженым. Я сниму тебя на фоне кипарисов.
Я отошёл к киоску. Кипарисы были сзади. Я встал, снова засунул руки в карманы и приготовился ждать.
Тремя днями раньше, ещё дома, я разбирал вещи в гараже и нашёл старый фотоальбом. Толстый, в бордовой обложке с золотым тиснением ‘Наша семья’. Мы покупали его лет двенадцать назад, когда сын ещё в школу не пошёл. Я открыл. Первая страница – мы втроём на даче у моих родителей. Мать сидит на скамейке, отец стоит рядом, неуклюже заслонив лицо от солнца рукой, мы с женой и сыном пристроились на траве. Снимок сделал сосед – он тогда проходил мимо с плёночным фотоаппаратом и предложил: ‘Давайте щёлкну, а то вы все в сборе, а карточки нет’. Вторая страница – сын с портфелем, первое сентября. Третья – мы с женой на кухне, она что-то режет на доске, смеётся, я отвернулся и смотрю в окно – она меня окликнула, я обернулся, а щелчок уже раздался. Снимки были разномастные, кривоватые, с обрезанными краями и красными глазами. Но в каждом из них была жизнь. Не постановка, не ‘представь, что ты думаешь о важном’, а просто – наша жизнь.
Я перевернул страницу и увидел пустой кармашек. Потом ещё один. И ещё. После десятой страницы альбом был совсем пуст. Мы перестали печатать фотографии. Сначала перешли на цифровые снимки, потом на облако, потом на личные страницы в сети. И вот теперь я стою у киоска с мороженым, а жена снимает меня на фоне кипарисов для её страницы.
В обед мы вернулись в номер. Она сразу села на кровать, скрестила ноги и принялась обрабатывать снимки: обрезала, осветляла, накладывала фильтры. Я включил телевизор, нашёл программу про ремонт, убавил звук почти до нуля.
– Ты только посмотри, какой свет, – сказала она, не отрываясь от телефона. – А вот здесь лицо вышло усталым. Надо было тебя снизу снимать, а не сверху. В следующий раз напомни.
Я промолчал. На экране ведущий показывал, как правильно шпаклевать стыки гипсокартона. Я знал, как правильно, получше ведущего, но смотрел.
– Слушай, я хочу сегодня на закате пойти к старой крепости. Там потрясающая текстура камня. Ты наденешь белую футболку, она будет контрастировать. И я свою новую юбку, ту, с разрезом.
– Может, просто погуляем? – спросил я. – Без камеры. Просто посидим где-нибудь, посмотрим на море.
Она подняла глаза от телефона и посмотрела на меня. Это был долгий, оценивающий взгляд. Так смотрят на вещь, которая перестала работать.
– А что мы будем делать, если просто сидеть и смотреть на море? – спросила она. – Мы через месяц забудем, как оно выглядело. А так останутся снимки. Красивые снимки. Люди смотрят, радуются. Мама звонила, сказала, что подруги её спрашивают, где мы отдыхаем, – так красиво. Представляешь? Подруги моей мамы обсуждают наши фотографии.
Я представил. Две женщины, примерно того же возраста, что и моя тёща, сидят на кухне, листают телефон и говорят: ‘Ой, а это где такие кипарисы? Надо же, как интересно’. А потом перелистывают дальше, к чужим детям, чужим обедам и чужим котам. И через минуту забывают. И мама забывает. И сама жена, выложив снимок, через день его не вспоминает, потому что уже делает новый.
Но вслух я этого не сказал. Я сказал:
– Ладно, надевай свою юбку.
Вечером мы пошли к крепости. Она действительно была красивая, старая, с зубчатой стеной и круглой башней. Солнце садилось, камень казался розовым. Жена выбрала место у арки, поставила меня слева, отошла.
– Теперь подойди ко мне. Медленно. Представь, что мы только встретились и ты меня видишь впервые.
Я пошёл. Медленно. Представил, что мы только встретились. Представил её – молодую девушку с короткой стрижкой и смешливыми глазами, которая пришла устраиваться на работу в строительную компанию, где я тогда работал простым кладовщиком. Она оформляла накладные, сидела в соседнем кабинете, и я заходил к ней по пять раз на дню с какими-то нелепыми вопросами, лишь бы увидеть. Она смеялась над моими шутками, даже над несмешными. Мы встречались полгода, а потом поженились. Сыну сейчас шестнадцать, он остался с моими родителями и, судя по редким сообщениям, неплохо проводит время без нас.
– Стоп. У тебя опять лицо каменное. Расслабься.
Я расслабился. Я думал о том, что хочу есть. Что в гостиничном ресторане кормят невкусно, а хорошее кафе мы проходим мимо, потому что у него неподходящий интерьер для снимков. Что у меня болят ноги в новых сандалиях, которые она купила – ‘потому что старые кроссовки портят весь вид’. Что завтра она захочет ехать в горы, потому что там водопад и ‘представляешь, какой фон’.
Она сделала ещё несколько кадров, потом села на камень и начала пересматривать. Я стоял рядом и молчал. Солнце уже наполовину ушло за гору, воздух стал прохладным. Мимо прошла пара – мужчина и женщина, оба явно старше меня. Они держались за руки и не фотографировали. Они просто шли.
– Вот это хороший получился, – сказала жена и повернула ко мне телефон. – Смотри, какая композиция. Ты здесь вылитый герой-любовник. Девочки мои обзавидуются.
– Какие девочки? – спросил я, хотя знал ответ.
– Ну, девчонки мои. С работы. И школьные, из общей переписки. Я им ещё утренние скидывала, они уже написали – ‘красавчик’, ‘везёт тебе’. – Она улыбнулась, польщённая.
Я ничего не ответил. Я думал о том, что её ‘девочкам’ невдомёк, что этот ‘красавчик’ полчаса стоял на ветру в тонкой рубашке и мечтал о тарелке горячего супа. Что ‘везёт тебе’ – это не про то, как мужчина обнимает тебя на рассвете просто потому, что хочет обнять, а не потому, что ‘свет удачный’.
На следующее утро она запланировала съёмку на пирсе. Сказала, что нужно встать в шесть, потому что в семь солнце уже высокое и тени слишком резкие. Я встал в пять сорок пять, умылся, надел шорты и футболку.
– Не эту, – сказала она, выглянув из ванной. – Ту, с воротником. И надень часы. Часы в кадре – это стильно.
Часы я не ношу уже года три. Последние сломались, новые покупать не стал – время вижу в телефоне. Но в чемодане лежали те самые, старые, которые я взял с собой на всякий случай. С давно разрядившейся батарейкой. Она об этом не знала. Я надел часы, которые просто висели мёртвым грузом на запястье.
Пирс был пуст. Только чайки и рыбак на дальнем конце. Жена огляделась, выбрала точку.
– Встань сюда. Теперь развернись к солнцу. Нет, не жмурься. Прищурься. Как Клинт Иствуд.
Я не знал, как щурится Клинт Иствуд. Я вообще мало смотрел вестернов. Я смотрел передачи про ремонт и обзоры рынка стройматериалов. Я прищурился, как смог.
– Ну и вид, у тебя лицо слишком напряжено. Открой глаза. Теперь смотри на меня. С любовью.
Я посмотрел. Я попытался изобразить любовь. Я думал о ней, о нас, о том, как мы в первый раз поехали к морю – ей было двадцать пять, мне двадцать восемь. Мы жили в частном секторе в десяти минутах ходьбы от пляжа, в комнате без удобств, но счастливее нас не было никого на всём побережье. Мы ели варёную кукурузу, плавали наперегонки до буйков, а вечером сидели на песке и считали проходящие корабли. У нас не было телефона с камерой. У нас был фотоаппарат-мыльница и одна плёнка на тридцать шесть кадров. Мы растянули её на две недели.
– Ну вот, уже лучше, – сказала она, опуская телефон. – Пойдём теперь к тем лодкам.
Я пошёл. Мои старые кроссовки – я втихаря запихнул их в чемодан, пока она не видела, – стояли в номере, под кроватью. Завтра, подумал я, надену их. А рубашки и футболки, которые она выбирала, пусть отдохнут.
В тот вечер я впервые сказал ‘нет’. Не резко, не грубо – просто отказался. Она хотела идти на вечернюю съёмку к маяку. Маяк, говорила она, подсвечивается, и это будут просто потрясающие снимки.
– Я не пойду, – сказал я, сидя на кровати. – Устал. Иди одна, сними маяк, сними закат. Я побуду здесь.
Она замерла с юбкой в руках.
– Как это – не пойдёшь? А кто меня снимать будет?
– Попроси кого-нибудь. Вон, на ресепшене парень вежливый.
– Ты шутишь? Посторонний человек не снимет так, как надо. Он не знает мой ракурс, мою сторону. Он не знает, как я выгляжу в движении.
Я молча смотрел на неё. Она стояла посреди номера с юбкой в руках, и лицо у неё было растерянное и обиженное. Такой обиды я не видел у неё давно. Искренней, не наигранной.
– Ты просто не хочешь, – сказала она тихо. – Ты не хочешь делить со мной радость. Ты вообще не хочешь ничего делать вместе. Тебе проще уткнуться в свой телевизор или в книгу, чем провести время со мной.
– Я провожу с тобой время. Я всё утро провёл с тобой. Я стоял на пирсе, изображал Клинта Иствуда. Я замёрз в рубашке у крепости. Я обнимал тебя на набережной. Мы вместе уже почти целый отпуск.
– Ты стоял и мучился! – Она бросила юбку на стул. – Я же вижу. У тебя на всех снимках лицо как у человека, который ждёт, когда это закончится. Ты ни разу не улыбнулся искренне. Ни разу за четыре дня.
– Может, потому что я не умею улыбаться по команде?
– А что тут уметь? Просто радуйся! Мы на море, погода отличная, у нас отпуск. Что тебе ещё нужно? Чего ты такой?
Я не ответил. Я не знал, как объяснить. Что я радуюсь иначе. Что для меня радость – это не когда меня снимают для чужих людей, а когда я просто иду рядом с ней, держу её за руку и мне не надо думать о том, как я выгляжу в кадре. Что я устал быть аксессуаром. Реквизитом. Что я не манекен из магазина, которому можно менять наряды и позы.
Она ушла на маяк одна. Вернулась поздно, злая, с сотней снимков, на которых не было меня. Села на кровать и молча пересылала их в переписки. Я читал книгу – взял с собой детектив в мягкой обложке, ещё дома купил в супермаркете. Она мельком глянула на обложку.
– Хоть бы что-то приличное почитал. Классику какую-нибудь. А то детективы эти…
Я перевернул страницу. Книга была не очень интересная, но я упрямо читал.
На следующий день я надел старые кроссовки. Она посмотрела на мои ноги, и лицо её на мгновение стало жёстким, но она ничего не сказала. Мы пошли завтракать. Она молчала, я тоже. В кафе она всё-таки достала телефон и сфотографировала свой кофе и круассан. Потом попросила меня подвинуть тарелку, чтобы в кадр попал кусочек моря из окна. Я подвинул.
– Спасибо, – сказала она сухо и снова уткнулась в телефон.
Мы прожили так ещё три дня. Она ходила на съёмки одна. Иногда просила меня что-то подержать или подвинуть, но уже без энтузиазма, как одолжение. Я читал книгу, смотрел телевизор, ходил купаться. Вечером мы сидели в номере на расстоянии метра друг от друга и молчали.
В последний вечер перед отъездом она отложила телефон и сказала:
– Ты меня стесняешься, да? Ты поэтому не хочешь фотографироваться. Тебе стыдно, что жена у тебя всё время выкладывает наши снимки на обозрение? Так?
Я закрыл книгу и посмотрел на неё. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на меня так, как не смотрела уже много лет – не на объектив, не на экран, а прямо в лицо, с тревогой и ожиданием.
– Мне не стыдно, – сказал я. – Мне не нравится, что наш отдых превратился в работу. Я не против фотографий. Я против того, что мы больше ничем не занимаемся вместе. Мы не разговариваем. Мы не смотрим друг на друга. Мы всё время смотрим в телефон.
– Но я же для нас стараюсь. Для семьи. Чтобы память осталась. Чтобы детям потом было что показать.
– Детям? – Я усмехнулся. – Ты переслала сыну хоть один снимок? Он тебе написал, что видел их? Или он вообще не заходит на твою страницу?
Она промолчала. Сын действительно не заходил. У него своя жизнь, свои друзья, свои приложения для общения. Материнская лента с красивыми закатами и нарядами интересовала его меньше всего.
– Ты просто не понимаешь, – сказала она наконец. – Ты вообще ничего не понимаешь в этом. Для тебя фотография – это так, баловство. А для меня это важно. Я чувствую себя нужной, когда люди смотрят, комментируют, спрашивают совета. Я чувствую, что живу интересно. Что мы живём интересно.
– А ты уверена, что это ‘мы’ живём? – спросил я тихо. – Мне кажется, живёшь ты, а я – просто деталь. Как твоя юбка с разрезом или часы с разряженной батарейкой. Меня можно заменить. На другой ракурс, на другую рубашку, на другого мужчину. Лишь бы в кадре кто-то стоял.
Она ничего не ответила. Легла, отвернулась к стене. Я выключил свет и ещё долго лежал в темноте, слушая, как за окном шумит море.
Утром мы собрали чемоданы и поехали в аэропорт. В самолёте она спала или делала вид, что спит. Я смотрел в иллюминатор на уходящее вниз побережье и думал о том, что отпуск кончился, а я так и не сфотографировал её ни разу. Не потому, что не хотел. А потому, что боялся – она решит, что я вторгаюсь в её территорию, что мне нужен какой-то свой, особенный ракурс. Хотя на самом деле мне был нужен один-единственный кадр – она на фоне заката, живая, смеющаяся, без постановки.
Дома всё пошло по-прежнему, но с едва заметной трещиной. Она продолжала выкладывать снимки – уже другие, осенние, в парках и у витрин. Я продолжал читать по вечерам. Мы почти не говорили о поездке. Только однажды, спустя месяц, когда я вернулся со склада и разогревал ужин, она подошла и положила на стол распечатанную фотографию. Ту самую, с пирса, где я пытаюсь изображать любовь.
– Знаешь, – сказала она, – мне этот кадр сначала не понравился. Ты там слишком серьёзный. А потом я присмотрелась. Ты там – настоящий. Не ‘красавчик’, не ‘герой-любовник’. Просто ты.
Я взял снимок в руки. Да, я действительно был там собой. Тем самым завскладом из спального района. С утомлённым лицом, с неидеально выбритой щетиной. И смотрел я на неё, а не в объектив.
– Может, напечатаем ещё? – спросил я. – Из старых, с мыльницы. Плёнку, которую мы не распечатывали.
Она помолчала, а потом сказала:
– Давай.
Я полез в шкаф, где в коробке из-под обуви лежали старые негативы. Мы их так и не перевели в цифру. И, может, оно и к лучшему. Хотя бы эти снимки останутся только нашими. Я поставил коробку на стол и открыл крышку. Сверху лежал конверт с надписью ‘Море-2007’. Она протянула руку и достала первый негатив, поднесла к лампе.
– Смотри, это же тот кадр, где ты строишь замок из песка. Помнишь? Мы его полдня строили, а ночью смыло волной.
– Помню. Ты тогда расстроилась, а я сказал – ‘построим новый, ещё лучше’.
Она улыбнулась – без камеры, просто мне.
Мы просидели на кухне до полуночи. Перебирали негативы, вспоминали, смеялись. Телефон её лежал на подоконнике, экраном вниз. Один раз он пиликнул – пришло уведомление, кажется, из переписки подруг, – но она не обернулась. Я достал из шкафа старый альбом и положил на стол. Тот самый, бордовый, с золотым тиснением. Она провела ладонью по обложке.
– Надо заполнить, – сказал я. – Там половина пустая.
– Успеем, – ответила она. – У нас теперь знаешь сколько снимков. И отпускных, и домашних. Выберем самое важное.
‘Самое важное’. Вот именно. Я посмотрел на коробку с негативами. Там были кадры, которые никогда не попадут в её телефон, – случайные, несовершенные, живые. И, может быть, именно они и есть самое важное. Потому что на них мы были не аксессуарами друг для друга. Мы были семьёй.
Я не знаю, сколько мы ещё так просидим над этими коробками. Может, месяц, может, год. Но я точно знаю, что в следующем отпуске я надену старые кроссовки. А телефон она уберёт в сумку. Хотя бы на один вечер. А там посмотрим.
И вот я думаю: когда жена требует, чтобы муж всё время снимался для её страницы, – это она делится с подругами нашей жизнью или прячет за красивой картинкой, что нам и поговорить-то не о чем?
