«Это он, это наш Рекс»: через 3 года пропавший пес вернулся, хозяин не поверил глазам

Три года Фёдор Селезнёв ждал стука в калитку. А когда дождался, сказал:

— Не наш.

Нина стояла рядом, прижав к груди сетку с хлебом, и не могла вздохнуть. Хлеб она только что принесла из магазина. Шла по улице, а у их калитки, в пыли, лежало что-то рыжее, худое, как прошлогодний веник. Она сперва подумала: чужая собака, пристала. А потом собака подняла голову и посмотрела на неё. Одно ухо торчком, другое сломано пополам, висит.

Нина охнула, сумка выпала, хлеб покатился в лопухи.

— Федя! Федя, иди скорей! Это он! Это наш Рекс!

Фёдор вышел с кухонным полотенцем в руках, вытирал после мазута руки. Глянул через плечо жены. Постоял. Полотенце так и повисло в пальцах.

— Нина, ты чего. Мало ли рыжих.

— Какие рыжие! Ухо погляди!

— Ухо, ухо. У каждой второй дворняги ухо порвано. Они ж вечно дерутся.

И пошёл обратно в дом. Спина у него была прямая, как у человека, который несёт на плечах мешок с цементом и боится уронить.

Собака осталась у калитки. Не лаяла, не скулила. Только легла, вытянув передние лапы, и положила на них седую морду.

Как он пропал
Рекс попал к ним щенком, лет двенадцать назад. Ему было два месяца, когда сосед Гаврилыч принёс его за пазухой и сказал: «Бери, Игнатьич, а то суку мою председатель велел извести, приплод некуда девать».

Фёдор тогда отнекивался. У него был дом, огород, печное дело по всему району, и на собаку не хватало ни времени, ни терпения. Но щенок вывалился из-за пазухи прямо на пол, поскользнулся на крашеных досках, проехал на пузе до порога и уткнулся носом Фёдору в сапог. Так там и остался.

— Ну, раз сам выбрал, — сказала Нина.

Назвали Рексом, как положено. Хотя какой там Рекс: чёрно-рыжий, с белым носком на левой задней лапе, глаза как у деда на фотографии, строгие и грустные. Подрос, и оказалось, что он не из тех собак, что бегают на цепи и брешут на каждого прохожего. Он ходил за Фёдором тенью.

Печь класть ездили за тридцать вёрст, Рекс бежал за машиной до самой околицы. Фёдор высунется из окна: «Домой!» Пёс встанет посреди дороги и стоит, пока машина не скроется. А вечером его уже ждёт у калитки, будто весь день там и лежал.

«Это он, это наш Рекс»: через 3 года пропавший пес вернулся, хозяин не поверил глазам

В тот проклятый октябрь Фёдор ехал за кирпичом. Было сыро, дул злой ветер, и накануне вечером они крепко поругались с сыном Петей по телефону. Из-за ерунды, из-за денег, которые Фёдор одолжил и которые не вернули. Всё утро ходил чёрный, как туча.

Рекс, как всегда, побежал за грузовиком. Фёдор раз крикнул: «Домой!» Пёс не отстал. Два крикнул. Пёс бежит, язык на плече, глаза на фару. На повороте у старой водокачки Фёдор не выдержал, остановился, выскочил из кабины, схватил с сиденья брезентовую рукавицу и швырнул в собаку.

— Домой, я сказал, зараза! Что ты за мной бегаешь, как привязанный!

Рукавица ударила Рекса в бок. Не больно, и не в этом дело. Пёс остановился. Поглядел на хозяина. Потом сел в колею, повернул голову в сторону деревни и сидел так, не двигаясь.

Фёдор в зеркало видел: сидит. Видел и не вернулся. Вот в чём было дело, вот что он потом ночами перекатывал в голове, как камень во рту. Не вернулся, не окликнул, не сказал: «Ладно, иди, шучу».

Вернулся из райцентра к вечеру. Калитка закрыта, миска пустая, на крыльце нет никого.

Три осени
Искали две недели. Всей деревней. Гаврилыч прошёл с палкой весь Лисий лог, заглядывал в каждую яму. Нина развесила объявления на столбах до самой трассы. Фёдор взял отгул у себя же самого, то есть бросил работу, и ходил по лесу, по полям, по берегу Лужи. Так речку у них называли, хотя была она не лужа, а вполне себе речка, с омутами.

Свистел. Особенным, двухколенным свистом, который знали только они двое: короткий и длинный, вверх и вниз. Он выходил на край поля и свистел, пока губы не распухали.

Лес молчал.

На пятнадцатый день Нина сказала:

— Хватит, Федя. Он, может, на трассе. Может, машина…

Фёдор встал, ушёл в сарай и просидел там до ночи. Никто его не трогал.

Зиму пережили тяжело, молча. Каждый думал о своём и боялся сказать вслух. Нина по привычке ещё месяц оставляла у порога миску с кашей, потом убрала. Фёдор отвернулся, когда она убирала.

Прошло лето. Прошла вторая осень. Пётр приезжал на Покров с женой и маленьким сыном, привёз гостинцев, извинялся про деньги. Внук Мишка, четырёх лет, бегал по двору и спрашивал:

— А где у вас собака? В каждом доме должна быть собака!

Нина заплакала. Фёдор вышел во двор, взял мальчишку на руки и сказал:

— Была. Хорошая была. Ушла.

— Куда?

— Далеко.

— А вернётся?

Фёдор ничего не ответил. Мишка вывернулся и убежал.

Прошла и третья осень. Он перестал ходить на край поля. Перестал свистеть. И когда в начале октября Нина сказала: «Давай хоть щенка возьмём, у Гаврилыча сука опять разродилась», он вдруг рассердился так, что сам испугался.

— Не будет у меня другой собаки! Никогда! Слышишь?

— Слышу, Федя, слышу, — сказала Нина тихо. — Не кричи.

А в конце октября, в пасмурный день, когда с утра сеял мелкий дождь, к калитке пришла собака.

Чужой пёс
Фёдор сидел у окна и смотрел на неё сквозь занавеску. Нина возилась на кухне, гремела посудой. Она всегда так делала, когда не знала, куда деть руки.

Собака лежала в мокрой пыли. Рыжая шерсть слиплась, на спине проплешины, на боку длинный рубец, давно зажитый. Морда белая, будто в муке. Седина вокруг глаз и на подбородке. Старик, а не пёс.

«Не он, — сказал себе Фёдор. — Рексу было бы сейчас пятнадцать. Это если живой. А пятнадцать лет собаки не живут, особенно дворовые».

Он сказал это себе три раза подряд, как заговор.

— Федя, — Нина вошла в комнату и встала у него за спиной. — Он лежит и не уходит.

— Ну и пусть лежит.

— Мокрый ведь весь. Дождь.

— Дождь у всех.

— Федя.

Он повернулся. Нина стояла, сцепив руки на животе. Лицо у неё стало другое, молодое, как тогда, когда принесли щенка.

— Ты что, не узнал его? — спросила она шёпотом. — Я по тебе вижу, ты узнал.

— Я? Ничего я не узнал. Нет у меня оснований.

— Ухо.

— Ухо.

— Носок на лапе.

— У каждой пятой собаки носок.

— А глаза?

Фёдор встал. Он был крупный человек, с тяжёлыми плечами печника, а тут будто весь осел. Прошёл к двери, взялся за косяк.

— Нина, — сказал он глухо. — Я три года. Понимаешь? Три года. Я каждую ночь… Я себе слово дал: больше не буду. Я второй раз не выдержу.

Нина молчала. Потом подошла, положила ему ладонь на спину, между лопаток, где у него всегда болело от тяжёлой работы.

— Сходи, посмотри. Просто посмотри. Ничего ж не обязан.

— Ага. Не обязан.

И не пошёл. Остался стоять в дверях, держась за косяк.

Что помнит собака
Если бы Рекс умел говорить, он рассказал бы так.

Сначала он сидел в колее. Хозяин уехал. Пахло бензином, мокрой глиной и обидой. Рекс долго сидел, потому что собаки не умеют обижаться долго, но умеют долго ждать. Он ждал, что машина вернётся. Она не вернулась.

Тогда он пошёл по дороге. Не домой, а вслед. Это важно: сперва он пошёл туда, куда уехал хозяин. Чтобы быть рядом. Он бежал по обочине до самой трассы. Там грохотали фуры, пахло горелым. Он испугался и свернул в лес.

В лесу он нашёл нору под корнями и две ночи там отлёживался. На третий день его увидел человек в зелёной куртке. У человека была сетка. Он ловил собак для лесничества: бродячие, говорили, режут лосей. Рекса поймали, посадили в железную клетку, повезли.

Он долго ехал. Клетка воняла чужой собачьей тоской. Привезли в какой-то посёлок, километров за девяносто, отдали молчаливому мужику, у которого был двор с высоким забором и вечная цепь.

Мужик его не бил. Но и не гладил ни разу. Кормил, ставил миску, уходил. Рекс сидел на цепи год. Потом ещё год. Научился дремать с открытыми глазами. Научился не скулить.

Каждый вечер, когда солнце садилось справа от забора, он поворачивал морду в одну сторону. Туда, где пахло, если ветер дул оттуда, дымом печной трубы. Не его дымом, нет, чужим, но похожим. И он вспоминал, как пахнет сапог. Простой кирзовый сапог с запахом глины, мазута и махорки. Лучше этого запаха ничего на свете не было.

На третью осень цепь проржавела. Мужик сам был виноват: не менял звено. Однажды ночью, когда по двору пронёсся вихрь с дождём, Рекс дёрнулся, и звено лопнуло.

Он не сразу понял. Постоял. Потрогал лапой кусок цепи. Потом перемахнул через забор, неловко, больным боком, потому что ему было уже много лет.

И пошёл.

Он шёл ночью и днём. Не знал дороги, но знал запах. Ветер приносил его редкими, тонкими нитями: дым, печной дым, дым, дым. Он шёл на этот дым, как слепой идёт на голос.

Обходил деревни, потому что боялся людей. Ел то, что находил: мышей, объедки у дороги, раз целый день жевал сырую рыбу, выброшенную на берег. Спал под мостами. Шёл, шёл. Хромал всё больше.

В конце второй недели он поднялся на холм и увидел внизу поле, речку Лужу и деревенскую крышу. Крыша была та самая, с кривой трубой. Он узнал её раньше, чем увидели глаза.

Он спустился. Дошёл до калитки. Остановился.

Дальше он не знал, что делать. Ждать он умел.

Проверка
Дождь к вечеру перестал. Нина вышла с миской тёплого супа, поставила перед собакой. Собака посмотрела на миску, потом на Нину. Не стала есть. Только лизнула её руку один раз, коротко, и опять положила морду на лапы.

Нина вернулась в дом, села на табуретку и заплакала. Совсем тихо, чтобы муж не слышал.

— Он не ест, — сказала она, когда Фёдор прошёл мимо. — Он хозяина ждёт.

— Все собаки ждут хозяев.

— Дурак ты, Федя, — сказала Нина впервые за сорок лет совместной жизни.

Он остановился. Хотел что-то сказать. Потом махнул рукой, вышел во двор, к сараю, и сделал вид, что ему что-то надо поправить на верстаке.

Верстак стоял прямо напротив калитки. Фёдор перебирал стамески и боковым зрением, украдкой, как мальчишка, смотрел на собаку. Она лежала спокойно, не двигаясь. Только глаза за ним следили. Эти глаза.

Он взял молоток. Положил. Взял напильник.

Потом, не поворачивая головы, будто самому себе, тихо свистнул. Коротко. И длинно. Вверх и вниз.

Собака вздрогнула всем телом.

Уши, целое и сломанное, прянули вперёд. Она подняла голову, поднялась на передние лапы, задние подвели её, мышцы за три года чужой цепи отвыкли слушаться. Она попыталась встать, не удалось, упала на бок. Поднялась снова. Села. И замерла, смотря на Фёдора.

Не подбежала. Не завиляла. Просто сидела.

Фёдор уронил напильник.

Звон по двору. Нина выскочила на крыльцо, вскрикнула, закрыла рот ладонью.

А Фёдор стоял и смотрел. Смотрел на дрожащего старого пса, который почему-то не бежал к нему, не прыгал, не лаял. И вдруг понял почему.

Тот боялся. Так же, как и он. Боялся, что его не признают. Боялся, что подойдёт, а хозяин снова скажет: «Пошёл вон».

— Рекс, — сказал Фёдор. Голос сорвался. Он откашлялся и повторил: — Рекс.

Собака закрыла глаза.

Фёдор подошёл, опустился на корточки. Он был совсем близко теперь и видел всё: седую бороду на морде, засохшую кровь на подушечке передней лапы, репей в хвосте, белый шрам над глазом. И глаза. Тёмные, глубокие, со знакомой грустной строгостью.

— Ты где был, дурак? — тихо спросил Фёдор. — Где ты был столько?

Собака ткнулась носом ему в ладонь. Нос был сухой и тёплый.

И вот тогда Фёдор заплакал. Некрасиво, всхлипывая, как мальчишка. Нина отвернулась, чтобы не видеть: мужчины не любят, когда их видят такими.

— Прости меня, — говорил он, уткнувшись лбом в рыжую шею. — Прости, слышишь? Я не хотел. Я на тебя тогда… рукавицей… Господи, какая глупость. Дурак старый. Ну прости. Рекс. Рексик.

Собака вздохнула. Длинно, с дрожью, как вздыхает человек, наконец сбросивший с плеч мешок. Положила голову на колено Фёдору и больше не шевелилась.

Ночь на крыльце
Пса занесли в дом. Фёдор постелил ему на веранде старый ватник, тот самый, в котором когда-то спал щенком. Нина вымыла лапы тёплой водой, обработала йодом. Рекс терпел всё, не издав ни звука. Поел осторожно, по маленькому кусочку, и вылизал миску дочиста.

Спать ушли поздно. Нина уснула сразу, как провалилась, устала от слёз.

А Фёдор не мог. Лежал на спине, смотрел в потолок и слушал. Из-за двери доносилось тихое дыхание. Посапывание. Какой-то сонный собачий вздох.

Он не выдержал. Встал, вышел на веранду в одних подштанниках. Включил лампочку. Пёс поднял голову и посмотрел на него.

— Спи, — прошептал Фёдор. — Я просто так.

Сел рядом на ящик. Долго молчали.

— Знаешь, — начал он наконец, потому что молчать было невыносимо, — я тогда в машине думал: вернусь, поглажу тебя. Прощения попрошу. Приехал, а тебя нет.

Пёс слушал.

— Я после искал тебя. Два месяца ходил. Нина говорит, зря. Может, зря. А может, и нет, раз ты пришёл.

Он замолчал, провёл ладонью по жёсткой рыжей шерсти.

Рекс придвинулся ближе и положил подбородок ему на босую ногу. Тяжёлый тёплый подбородок. Фёдор замер.

— Вот так, — прошептал он. — Вот так и лежи.

На рассвете Нина нашла их обоих на веранде. Фёдор спал на ящике, прислонившись к стене, склонив голову на грудь. Рекс спал у его ног, свернувшись калачиком, и во сне подёргивал лапой, будто всё ещё бежал.

Она тихо прикрыла дверь, чтобы не разбудить.

Правда про дорогу
Утром в деревне все уже знали. Новости у них летали быстрее ветра. К полудню у калитки собралось полдеревни: бабы с хозяйственными сумками, мужики с папиросами, ребятишки, которым никто не мешал.

— Живой, надо же! Три года!

— Чудо.

Пришёл и Гаврилыч, тот самый, что принёс щенка. Старик опирался на палку, щурился. Подошёл к Рексу, присел на корточки, долго смотрел, потом погладил по голове сухой, морщинистой ладонью.

— Он, — сказал Гаврилыч твёрдо. — Ей-богу, он. Видишь, у него в левом глазу крапинка? Я ещё когда щенком принёс, заметил. Ни у кого такой нету.

Фёдор стоял рядом. Он был небрит, глаза красные, но спокойный.

— Я ж говорил, что он, — сказал он вдруг. И Нина улыбнулась: это он-то говорил! — Я ж с первого взгляда.

Гаврилыч ухмыльнулся в усы.

— Ты, Игнатьич, не ври. Нинка мне рассказала, как ты вчера отнекивался.

— Да я просто… проверял.

— Проверял он! — захохотал кто-то в толпе.

— А откуда он взялся, никто не знает, — сказал Фёдор. — Три года.

— На цепи держали, — сказал Гаврилыч и осторожно приподнял шерсть на шее. — Видишь, след от ошейника.

Фёдор смотрел на стёртую кожу, и в груди у него поднималась тихая тяжёлая ярость на того неизвестного мужика. Но она быстро прошла. Куда её девать, если пёс здесь, живой, у его ног?

— Ладно, — сказал он. — Что было, то прошло. Главное, дома.

Свой
Вечером, когда все разошлись, Фёдор вышел на крыльцо. Накинул старую телогрейку, потому что холодало. В небе уже зажглись первые звёзды. Откуда-то тянуло дымом из соседской трубы, и пахло этой тихой осенней грустью, которая бывает только в деревне, в конце октября.

Рядом тяжело вздохнуло. Он обернулся. Рекс стоял в дверях веранды, переминаясь на больной лапе. Смотрел на Фёдора.

— Ну что, — сказал Фёдор. — Пойдём прогуляемся? До калитки только.

Они вышли во двор. Фёдор шёл медленно, подстраиваясь под хромой собачий шаг. У калитки остановились. Дорога уходила в сумерки, к водокачке, к трассе, туда, откуда три года назад ушёл Рекс и откуда он вернулся.

Рекс сел у его сапога. Сапог был тот же самый, старый, кирзовый, с запахом глины и мазута. Пёс уткнулся в него носом и долго, шумно втягивал воздух. И тогда стало совершенно ясно, что за весь этот путь, через реки, леса и дождь, он нёс в голове один запах. Вот этот. Не человека даже, а сапога.

Фёдор постоял. Потом нагнулся к собаке.

— Слушай, — сказал он тихо. — Я тебе кое-что обещаю. Больше я тебя не прогоню. Никогда. Хоть что случись, хоть небо упади. Понял?

Рекс посмотрел на него снизу вверх. Пошевелил сломанным ухом. Потом, первый раз за два дня, махнул хвостом. Раз. Другой. Неуверенно, будто разучился.

— Ну вот, — выдохнул Фёдор. — Ну вот и ладно.

Сзади скрипнула дверь. Вышла Нина с платком на плечах.

— Вы что тут мёрзнете? Ужин остынет.

— Идём, — отозвался Фёдор.

Он открыл калитку, чтобы закрыть её как следует на засов. Запер. Дёрнул для верности. Повернулся.

— Не волнуйся, — сказал он собаке. — Теперь никуда.

И в ту же минуту, сам не заметив как, свистнул. Коротко и длинно. Вверх и вниз.

Рекс, который стоял в двух шагах, радостно рванулся вперёд и, забыв про больную лапу, ткнулся лбом ему в колени. Фёдор рассмеялся. Громко, по-мальчишески, от души, и этот смех полетел над тихой деревней, над речкой Лужей, над полем, по которому три года назад бежала маленькая рыжая точка.

Нина смотрела на них с крыльца и улыбалась. Утирала слёзы концом платка и улыбалась.

В ту ночь Фёдор так и не лёг, сидел рядом с псом на веранде и рассказывал ему всё, что накопилось за три года: про Мишку, про новую печь у Гаврилыча, про лис, которые утащили всех кур. Рекс слушал. Иногда открывал один глаз, проверял, тут ли хозяин.

Хозяин был тут.

Источник

Оцініть цю статтю
( Пока оценок нет )
Поділитися з друзями
Журнал ГЛАМУРНО
Добавить комментарий