— Валюша, открывай, это мы!
Голос за дверью был такой, что Валентина сразу поняла: просто так не зашли. Она вытерла руки о полотенце, бросила взгляд на чайник, который как раз начинал тихонько шипеть, и пошла открывать.
На пороге стояла Светлана в длинном цветастом пальто, таком широком, что казалось, в нем можно было спрятать еще одного человека. За ней, чуть ссутулившись, переминался Петр. Брат выглядел так, словно его разбудили посреди дня, что, скорее всего, и было правдой.
— Проходите, — сказала Валентина, отступая в сторону.
— Мы ненадолго, — объявила Светлана, протискиваясь в прихожую и сразу же огибая Валентину, чтобы пройти на кухню. Пальто она снимала уже на ходу, и Валентина едва успела поймать его, чтобы не упало на пол.
— Мы как раз были рядом, — добавил Петр, не глядя на сестру, и протянул ей полиэтиленовый пакет. — Вот, с дачи привезли. Яблоки.
Валентина посмотрела в пакет. Яблоки лежали там смятые, потемневшие с боков, с теми характерными вмятинами, которые бывают у плодов, подобранных с земли после первых осенних ветров. Она поставила пакет у порога.
— Чай будете?
— Будем, — за двоих ответила Светлана, уже сидевшая за кухонным столом и оглядывавшаяся по сторонам с тем особенным видом, который Валентина хорошо знала. Взгляд этот замечал всё: новые шторы, разделочную доску из хорошего дерева, стопку журналов на подоконнике, горшок с геранью на полке. И всё это складывалось в Светланиной голове в какую-то общую сумму, точный смысл которой Валентина давно научилась читать без слов.
Петр тяжело сел рядом с женой, поставил локти на стол. Он немного пополнел за последний год, лицо стало рыхловатым, и сейчас в кухонном свете он выглядел старше своих шестидесяти лет. Джемпер на нем был мягкий, дорогой, явно не из тех, что покупают на рынке, брюки отглаженные. Светлана же надела под пальто темно-синее платье с широким поясом и низкими каблуками, которые тем не менее были начищены до блеска. Она явно готовилась к этому визиту.
Валентина поставила на стол чашки, достала из шкафчика печенье в жестяной коробке, налила кипятку. Всё это она делала спокойно, не торопясь, и молчание в кухне было таким, что его можно было потрогать руками.
— Валюша, — начала Светлана после первого глотка, — мы к тебе по делу.
— Я догадалась.
— Ну и хорошо, что догадалась. Значит, сразу к делу. — Светлана обхватила чашку обеими ладонями и наклонилась чуть вперед. — У нас ситуация серьезная. Петру нужна операция.
Валентина посмотрела на брата. Петр взял печенье и смотрел в сторону окна.
— Что случилось, Петь?
— Да вот… — Он пожал плечами, не оборачиваясь.
— Позвоночник, — четко произнесла Светлана. — Грыжа межпозвоночная. Уже три года маемся. Ходим по врачам, таблетки горстями, а толку ноль. Нам говорят, нужна операция. Платная, разумеется. Потому что квоту ждать три года, а он уже сейчас с трудом ходит.
— С трудом, — подтвердил Петр, откусывая печенье.
Валентина взяла свою чашку. Чай был горячим, и она подержала ее двумя руками, грея пальцы.
— И сколько стоит?
— Четыреста тысяч. — Светлана произнесла это твердо, без всякой запинки. — Четыреста тысяч рублей. Мы уже узнавали. Это вместе с реабилитацией, анализами, всем комплексом. Иначе он инвалидом станет, Валя. Инвалидом. Ты понимаешь, что это такое?
Петр при слове «инвалид» опустил голову. Может быть, ему было стыдно. Может быть, он просто разглядывал узор на скатерти.
— Понимаю, — сказала Валентина. — Это серьезно.
— Серьезно! — Светлана немного расслабилась, словно первый барьер был пройден. — Вот именно, что серьезно. И мы бы к тебе не пришли, если бы не совсем уже… Мы не чужие люди, Валя. Петр тебе брат родной.
— Знаю.
— Вот. И помощи нам больше не у кого просить. Мы люди скромные, у нас нет таких средств.
Валентина поставила чашку на блюдце. За окном, в огороде, доцветали последние астры, сиреневые и темно-красные. Грядки уже были прибраны, земля перекопана на половину. Надо было доделать до морозов, а тут гости.
— Скромные, — повторила она, не вкладывая в это слово ничего лишнего.
— Ну, мы не жируем, это точно, — подхватила Светлана. — Петр не работает уже второй год, сама знаешь. Пенсия у него смешная. У меня подработка есть, но это копейки, Валя, реально копейки. Аренда, коммуналка, продукты… На лекарства уже не хватает нормально. А тут операция четыреста тысяч. Для нас это неподъемно. А для тебя… Ну сама понимаешь.
Последние слова она произнесла с особенной интонацией. Той, которая должна была означать, что четыреста тысяч для Валентины это «плюнуть». Это была такая тихая пощечина, завернутая в мягкую ткань.
— Понимаю, — сказала Валентина.
И снова помолчала. Светлана за эти годы так и не научилась читать Валино молчание. Оно казалось ей согласием, тогда как на самом деле это было время, которое Валентина давала себе, чтобы расставить всё по полочкам.
Она думала о том, как в девяносто восьмом, когда Сережа ушел и оставил ее с двумя детьми и кредитом на магазин, который тогда еще только открывался, она позвонила Петру. Ей было тридцать восемь лет, Пете сорок, и у него тогда была стабильная работа на заводе и машина. Она не просила денег. Она просила только помочь с детьми на неделю, пока она разбирается с бумагами в банке. Брат приехал через три дня после звонка. Привез торт. Посидел два часа. Сказал: «Ну, сама виновата, нечего было мужика до такого доводить.» И уехал.
Тогда ей было незачем плакать, потому что некогда. Дочке было двенадцать, сыну восемь, и они оба смотрели на нее такими глазами, что слезы становились просто несерьезными.
Она сделала тогда то, что умела. Открыла первый магазин. Потом второй. Потом пережила кризис девяносто девятого года, который выкосил половину таких же, как она. Потом нулевые, когда пришли сети и начали давить. Но у нее были фермерские продукты, живая птица, своя молочка, и люди это ценили. Дети выросли. Оба окончили институты, оба нашли себя, оба звонили ей каждую неделю и иногда говорили: «Мама, ты у нас железная.» Она отвечала: «Нет, я просто устала быть железной, но выхода другого нет.»
Вот и сейчас.
— Значит, квоту три года ждать? — спросила она.
— Три! — Светлана кивнула, довольная, что разговор пошел в нужную сторону. — Три года, Валя. А он сейчас уже с трудом…
— С трудом, — снова вставил Петр, на этот раз чуть более грустно.
— А в какой клинике вы планируете делать?
— Ну… мы смотрели несколько вариантов.
— Конкретно? Название?
Светлана чуть замялась.
— «Медицинский центр Альфа». Там хороший хирург.
— Как хирурга зовут?
— Ну… Коробков, кажется. Или Короленко. Что-то на «К».
— Я спрашиваю потому, — спокойно сказала Валентина, — что если речь о четырехстах тысячах, то хотелось бы понять, что за клиника, какой врач, какая у него практика по межпозвоночным грыжам. Это логично, ты не находишь?
— Ну, мы же не к тебе за консультацией пришли, — слегка напряглась Светлана. — Мы к тебе за помощью. Деньги нам нужны, Валя, а не советы.
— Деньги и советы вещи связанные. — Валентина встала, налила себе еще чаю. — Петь, чаю добавить?
— Добавь, — буркнул Петр.
Она налила ему чашку, снова села.
— Скажи мне вот что. У вас же внедорожник стоит во дворе. Я видела летом, когда вы к Нине Семеновне на день рождения приезжали.
Светлана, которая уже открыла рот, чтобы продолжить про операцию, на секунду закрыла его.
— Ну, стоит. И что?
— Блестящий такой, иностранной сборки. Хороший автомобиль. За сколько продадите?
В кухне стало очень тихо.
— Это… — Светлана побагровела, но взяла себя в руки. — Это наш семейный автомобиль. Мы на нём ездим.
— Петр же с трудом ходит, — заметила Валентина. — Куда ездите?
— По делам. Мало ли. На рынок, в поликлинику… Нельзя же совсем без машины.
— Можно. Я первые пять лет без машины жила. Автобус ходит исправно.
Петр тихо кашлянул в кулак.
— Валя, ты сейчас про что? — спросила Светлана, и в голосе у нее появилось что-то острое.
— Про то, что четыреста тысяч это серьезная сумма, и прежде чем ее давать, хочется понять, все ли возможности уже исчерпаны. Машину, например, можно продать. Или взять кредит под нее.
— Под нашу машину?! Ты в своем уме, Валентина?
— Вполне. Я, когда магазин открывала, вообще под квартиру кредит брала. Без квартиры жила три года, дети по углам ютились. Ничего, справились.
Светлана набрала воздуху в грудь.
— Так. Мы пришли не за тем, чтобы ты нам лекции читала про свой героический путь. Мы пришли, потому что у нас беда. У твоего родного брата позвоночник разрушается, а ты тут про машину…
— Кредит пробовали оформить? — спросила Валентина.
— Что?
— Банковский кредит. Четыреста тысяч. Под разумный процент, с рассрочкой. Пенсия у Петра есть, у тебя подработка. Платежи небольшие получатся.
— Нам откажут!
— Почему?
— Потому что у нас уже есть кредит. — Светлана произнесла это и тут же пожалела. Она поняла это по тому, как собственный рот ее чуть подвел.
— Есть кредит, — повторила Валентина. — Понятно. На что брали, если не секрет?
— Это не твое дело!
— Не мое, — согласилась Валентина. — Тогда и четыреста тысяч, которые вы хотите у меня взять, тоже мое дело. Или мы разговариваем честно, или никак.
Петр снова покашлял. Он взял еще одно печенье, но не ел его, только держал в пальцах.
— Машину купили в кредит, — сказал он вдруг, не глядя на жену.
— Петя! — резко выдохнула Светлана.
— Ну а что, она же спрашивает.
— Я же говорила, не надо было сюда ехать…
— Сама говорила, что она поможет, что у нее деньги есть!
— Тихо. — Это слово Валентина произнесла спокойно, почти мягко, но оба умолкли. — Значит, машина в кредит. Окей. Теперь скажи мне еще вот что. У вас Аркадий сын. Он сейчас где?
— На Мальдивах, — снова ляпнул Петр и снова получил взгляд от жены.
— На Мальдивах, — кивнула Валентина. — Это хорошо, что он отдыхает. Он вам помочь не может?
— У него свои расходы!
— Конечно. Мальдивы дорогое удовольствие. Это понятно. — Валентина поставила чашку и встала, подошла к окну. Астры покачивались от слабого ветра. — Свет, скажи мне точно название клиники и имя врача. Я хочу сейчас посмотреть.
— Зачем тебе…
— Чтобы понять, о чем вообще речь.
Светлана помолчала, потом сказала, чуть устало:
— «Альфа-Медикал». Хирург… Константин Борисович. Фамилию не помню точно.
Валентина взяла со стола свой телефон. Нашла нужный сайт. Некоторое время листала, чуть прищурившись.
— «Альфа-Медикал», значит. Хорошая клиника. — Она помолчала. — Они там специализируются в основном на… косметологии и пластической хирургии. Нейрохирургии в профиле нет. Смотрю страницу врачей. Здесь есть Константин Борисович… Соколов. Пластический хирург. Специализация: коррекция носогубных складок, блефаропластика, липофилинг… — Она подняла взгляд от телефона. — Это он?
Тишина в кухне стала другой. Она стала плотной.
— Мы в другую клинику планировали, — произнесла Светлана.
— В другую?
— Да. Это я не то название сказала. Я перепутала.
— Перепутала, — повторила Валентина без всякого удивления. — Бывает.
Она вернулась к столу и снова села. Петр смотрел в скатерть. На лице у него что-то появилось, не стыд даже, а что-то вроде усталости от самого себя.
— Понимаешь, в чем дело, Света, — сказала Валентина. — Я не враг тебе и не враг Петру. Брат мне один на свете. Не самый близкий, жизнь так сложилась, но один. И если бы у него и вправду была такая проблема со здоровьем, я бы… — Она запнулась на секунду. — Я бы думала, как помочь. Не просто дала деньги, потому что деньги просто так не помогают, но думала бы. А вот так… когда клиника пластической хирургии, когда перепутанный хирург, когда машина в кредит и сын на Мальдивах… Это другая история.
— Ты нас в чем-то обвиняешь? — Голос Светланы стал острым и высоким.
— Нет. Я просто спрашиваю.
— Ты намекаешь, что мы врем!
— Я ничего не намекаю. Я сижу у себя на кухне и пью чай.
— Вот! Вот оно что! — Светлана откинулась на спинку стула, и в этом откидывании было что-то театральное, заготовленное. — Ты нас принимаешь за обманщиков! Мы к тебе с душой, с бедой, а ты нас допрашиваешь, как следователь! Родная сестра!
— Невестка, — тихо поправил Петр.
— Что?
— Она тебе невестка. Не сестра.
— Это сейчас важно?!
— Не важно, — сказала Валентина. — Не обижайся, Света.
— Не обижаться?! — Светлана встала. Она была высокой женщиной, и сейчас, стоя над столом, выглядела внушительно. — Ты знаешь, как мы живем? Знаешь? У меня зубы… — Она запнулась.
— Что с зубами?
— Ничего!
— Ты начала про зубы.
— Я говорю про другое! Я говорю про то, что вы вот живете тут в большом доме, у вас бизнес, у вас всё есть, а мы там загибаемся, и ты еще смеешь задавать вопросы!
— Смею. — Валентина снова поднялась, подошла к чайнику. — Еще чаю налить?
— Не надо!
— Зубы-то что? — Валентина говорила это спокойно, почти участливо, и именно это, видимо, и сломало что-то в Светлане.
— У меня свои зубы, как у лошади, — выпалила та. — Мне надо голливудскую улыбку сделать. Виниры. Знаешь, сколько стоит нормальная работа? Это не дешево. И не надо на меня так смотреть, это не блажь, это здоровье!
Валентина не смотрела на нее никак особенно. Она просто стояла у плиты с чайником в руке.
— Я понимаю, — сказала она.
— Вот именно! И машина! Мы взяли машину, потому что нам надо было. Нам нужна нормальная жизнь, а не как в девяностых! Мы не можем всё время экономить, в конце концов! Петр заслужил нормальную жизнь!
— Заслужил, — тихо согласился Петр, но в его голосе не было уверенности.
— И почему я должна ходить с этими зубами, когда любая баба сейчас ходит с нормальной улыбкой?! Это не роскошь, это нормально! А денег нет! Потому что всё в кредиты ушло, а Аркашка сам едва сводит концы… — Она говорила уже громко, и слова вылетали быстро, опережая мысли, и чем дальше, тем более ясным становился общий контур истории, который она, видимо, не планировала рисовать так подробно.
— Понятно, — сказала Валентина.
— Что тебе понятно?!
— Всё.
Светлана замолчала. Она стояла посреди кухни с покрасневшими щеками и тяжелым дыханием, и Валентина подумала, что она, в общем-то, не такой плохой человек. Просто привыкла жить по-другому. Привыкла, что если надавить правильно, в нужную точку, то человек сломается и даст то, что нужно. Это работало с другими. С Валентиной не работало, и это было для нее непонятно и злило ее.
— Значит, операции нет, — произнесла Валентина.
— Это ты так говоришь!
— Или есть, но это другая история. Если у Петра правда что-то болит, пусть идет в районную поликлинику, берет направление к неврологу, делает МРТ. Это бесплатно. Если МРТ покажет грыжу, и если грыжа требует операции, я помогу разобраться с клиникой. Не с деньгами, с клиникой. Помогу найти нормального врача, проверю отзывы, узнаю про квоту. Может, и не три года ждать, а меньше. Это нормальная помощь, которую я могу предложить.
— Нам не нужна такая помощь, — сказала Светлана. Она уже взяла свое пальто со спинки стула.
— Как хочешь.
— Мы ждали от тебя другого.
— Знаю.
— Мы думали, что ты всё-таки… что у тебя совесть есть.
— Совесть у меня есть, — ответила Валентина ровно. — Именно поэтому я не даю деньги, не понимая, на что.
Петр медленно встал. Он был тяжелее жены, и поднимался он действительно с некоторым усилием. Может быть, у него что-то и правда болело. Может, и нет. Валентина не могла знать этого наверняка, и именно это было самой неудобной частью всей этой истории.
— Петь, — сказала она. — Если тебе больно, скажи мне честно. Я помогу, как смогу. Правда.
Он посмотрел на нее. Во взгляде было что-то, что не вписывалось в сценарий, который они с женой написали, приезжая сюда. Что-то живое, неловкое.
— Да ладно, — сказал он. — Ладно, Валь.
— Петя, пошли, — позвала Светлана из прихожей.
Он пошел. Уже у двери обернулся.
— Яблоки-то возьми.
— Оставьте себе, — сказала Валентина. — Я на рынке купила уже.
— Мы привезли.
— Я вижу.
Светлана в прихожей громко надевала сапоги, и этот звук заполнял всё пространство.
— Забери, Петь, — тихо сказала Валентина. — Тебе нужнее.
Он постоял еще секунду, потом поднял пакет с пола. Вышел. Дверь закрылась без хлопка, просто щелкнул замок.
Валентина постояла в прихожей, прислушиваясь к тому, как во дворе завелся мотор блестящего внедорожника иностранной сборки. Потом вернулась на кухню.
Чай в чашках остыл. Она вылила его, налила свежего. Взяла одно печенье из коробки, которую они с гостями так и не доели до конца. Посмотрела в окно на астры.
Жизненные истории из жизни обычных людей никогда не бывают простыми, думала она. В них нет злодеев с рогами и нет святых с нимбами. Есть просто люди, которые хотят разного и не могут друг другу это объяснить, потому что не умеют говорить правду, когда правда неудобна.
Она вымыла чашки. Сложила коробку с печеньем обратно. Взяла куртку с вешалки.
В огороде было холодно, но хорошо. Земля пахла так, как она умеет пахнуть только в октябре, когда уже нет никаких иллюзий насчет лета, но зима еще не пришла. Такое честное время года.
Валентина взяла лопату и стала копать вторую половину грядки.
Через неделю ей позвонила дочка.
— Мам, ты как?
— Хорошо. Грядки закапываю.
— Дядя Петя с тетей Светой приезжали, слышала.
— Приезжали.
— Ну и как?
— Нормально. Чай попили.
Дочка помолчала секунду.
— Мам, ты им дала что-нибудь?
— Яблоки отдала обратно.
— Мама!
— Что «мама»? Падалица была, всё равно бы сгнили.
Дочка засмеялась, тот редкий смех, когда человек смеется и сердится одновременно.
— Ты у меня железная, — сказала она.
— Нет. Просто устала быть другой.
После разговора Валентина долго стояла у окна и смотрела, как темнеет небо над полем за огородом. Где-то там, за три часа езды, Петр сидел на своем диване, и жена его что-то говорила, и, скорее всего, это были слова о том, как Валентина «всегда такая», «никогда не помогала», «думает только о себе». Это был уже знакомый спектакль, и у него была своя аудитория.
Но её в той аудитории не было.
Психология отношений с родственниками устроена странно: самые болезненные точки там, где больше всего несказанного. Между ней и Петром было столько несказанного, что хватило бы на отдельную книгу. Как он не приехал в девяносто восьмом, когда она осталась одна с детьми и долгами. Как в две тысячи третьем на похоронах мамы он сказал, что дом надо делить, и она отдала ему его долю, хотя по закону имела право на большее, потому что она за мамой ухаживала последние два года. Как он ни разу не спросил, как у нее дела, а если и спрашивал, то это была такая форма вопроса, в которую не нужно было вкладывать ответ.
Она его не ненавидела. Вот что было самым странным. Она его просто… знала. Знала так хорошо, что всё удивление, весь возможный гнев давно превратились во что-то спокойное, почти архивное.
Манипуляции в семье потому и работают, что рассчитаны на любовь. На то, что любящий человек в конце концов дрогнет, потому что ему жалко. Но Валентина давно поняла: жалость и любовь это разные вещи. Жалость можно эксплуатировать. Любовь нет.
Она любила брата той спокойной, почти беспомощной любовью, которая остается, когда все обиды уже прожиты и осели на дно. Но именно эта любовь не позволяла ей дать деньги на виниры и очередной кредит. Потому что это было бы не про него. Это было бы про нее, про ее желание ощутить себя той, кто помог. А это уже другая история.
Теперь о том, как это всё выглядело со стороны, она узнала через месяц.
Был ноябрь. В теплице уже доживали последние томаты черри, и Валентина возилась там с горшками, пересаживая рассаду укропа на зиму, когда позвонила Зинаида, дальняя родственница со стороны мужа, та самая, которая знала всё обо всех и делилась этим знанием с искренней щедростью человека, убежденного, что делает доброе дело.
— Валюша, я слышала, вы с Петей поссорились?
— Зин, я в теплице, говори коротко.
— Ну вот… Света говорит, ты им отказала. Что Петя болен, а ты денег не дала.
— Ага.
— Валюш, ну как же так… Родной же брат.
— Родной.
— Люди говорят… — Зинаида понизила голос, хотя непонятно зачем, ведь она звонила по телефону, — что ты жадная стала. Что бизнес тебя испортил.
Валентина посмотрела на зеленый стебель, который она держала в пальцах. Укроп пах остро и хорошо.
— Зин, — сказала она, — ты сама как?
— Что? Я нормально. Но вот про тебя…
— Давление как? Ты же жаловалась летом.
— Ну… нормально, таблетки пью. Но ты мне ответь, Валюша…
— Зинаида, я рада, что у тебя всё хорошо. Будь здорова.
И нажала отбой.
В теплице было тепло. Пахло землей и зеленью. Снаружи шел первый ноябрьский снег, мягкий, нерешительный, такой, который в первый день всегда тает, не долетев до земли.
Как понять что тебя используют родственники? Наверное, когда ты замечаешь, что звонят только тогда, когда что-то нужно. Когда разговор всегда в итоге приходит к одной теме. Когда твое молчание трактуется как согласие, а твои вопросы как оскорбление. Когда твоя помощь само собой разумеется, а твой отказ требует объяснений на весь квартал.
Это были истории со смыслом, только смысл в них был такой, что его не хотелось произносить вслух, потому что произнесенный вслух, он звучал слишком просто для всей той сложности, которая за ним стояла.
Валентина пересадила укроп. Потом помидоры черри. Потом немного постояла, прислонившись к деревянному борту грядки, и смотрела, как за стеклом теплицы кружатся снежинки.
Женская проза это не про то, как женщина победила. Это про то, как женщина устала побеждать и наконец просто стала жить.
Аркадий, сын Петра и Светланы, вернулся с Мальдивов в начале ноября. Об этом Валентина узнала случайно, от той же Зинаиды, которая позвонила на следующей неделе, уже с другой новостью. Аркадий, по словам Зинаиды, купил подружке кольцо с камнем, который «чуть не с кулак», и они собираются свадьбу делать по весне.
— Красиво, — сказала Валентина.
— А ты знаешь, что Света говорит, что ты им отказала в такую минуту…
— Зин, мне рассаду надо полить.
— Одну секунду! Говорят, Петин позвоночник совсем…
— Буду рада, если ему лучше станет. Правда. Передай.
Потом она вышла из теплицы и долго стояла под открытым небом, подставив лицо снегу.
Помирятся ли они когда-нибудь? Этот вопрос она не задавала себе. Он казался ей неточным. Как будто примирение это такая точка, после которой всё меняется. Но точек таких в жизни почти не бывает. Есть только дни, которые идут один за другим, и в каждом из них ты либо живешь своим, либо тратишь себя на чужое.
Она давно выбрала первое.
Рассказ о жизни всегда проще снаружи, чем изнутри. Снаружи видно, что человек сделал или не сделал. Изнутри чувствуешь, почему.
Петр был ее братом. Он звонил редко и не о том. Она брала трубку каждый раз. Это и было ее ответом на вопрос, который никто не задавал.
В декабре, за неделю до Нового года, она получила сообщение. Просто три слова, без подписи, но номер был братской: «Спина получше. Пока.»
Она ответила одним словом: «Хорошо.»
И пошла открывать магазин. Первый, самый старый, тот, который она открыла еще тогда, в девяносто восьмом, на кредит под квартиру. Он стоял на той же улице, только теперь был больше и лучше, и над дверью висела вывеска, которую она поменяла три года назад. Не потому что старая износилась. Просто потому что захотела другую.
Внутри пахло хлебом и хвоей. Продавщица Оля уже расставляла на полках новогодние коробки с медовиком, и всё это было таким обычным, таким своим, что Валентина на минуту просто остановилась у порога и подышала этим воздухом.
— Валентина Ивановна, вам чай сделать? — крикнула Оля из глубины.
— Сделай, — ответила она. — С молоком.
Она прошла за прилавок. Взяла блокнот, в который записывала заказы у поставщиков. Нашла нужную страницу.
Жила дальше.
