— Ты опять пересушила мясо, Валя. Я же говорила, надо в фольге.
Голос Тамары Игнатьевны доносился из коридора. Он был негромкий, ровный, из тех голосов, которыми говорят о погоде и о чужих недостатках.
Валентина стояла у плиты с половником в руке. Из духовки тянуло жаром. На столе лежали три доски, две горы нарезанных овощей, миска с майонезом, которую нужно было развести с чесноком. Гранат ждал своей очереди в раковине, красный, тугой, тяжёлый.
— И специй ты жалеешь, — продолжал голос. — Всё пресное. Я у Гены спрашиваю, он молчит. Гена, ты же мужчина, скажи прямо.
Пауза. Валентина знала эту паузу. Она слышала её десять лет подряд.
— Ну, мам, — сказал Геннадий. — Ну, есть немного. Суховато. Но ты же знаешь Валю. Она старается.
— Старается, — повторила свекровь. — Десять лет старается, а всё как в столовой.
— Ладно, мам. Не начинай. Сегодня же праздник.
Валентина положила половник на подставку. Аккуратно, чтобы не звякнуть. Она вытерла руки о фартук и посмотрела на него, будто видела впервые. Синий, с белыми ромашками, застиранный до мягкости. Она купила его в девяносто восьмом, когда они только переехали в эту квартиру. Тогда он был новый и жёсткий, пах магазином.
Она развязала тесёмки на пояснице. Потом на шее. Сняла и повесила на спинку стула.
Из коридора послышались шаги. Вошёл Геннадий, в домашней рубашке, с телефоном в руке. Он был крупный, седеющий, с лёгкой одышкой, которую уже год обещал показать врачу.
— Валь, ты чего встала? Там нарезку надо. Колбасу, сыр, рыбу красную. Гости в семь.
— Я слышала, Гена.
— Что слышала?
— Всё. Про мясо. Про специи. Про столовую.
Он замялся, переступил с ноги на ногу.
— Да ладно тебе. Мама просто так говорит. Ты же её знаешь.
— Знаю. Десять лет знаю.
— Ну и вот. Не обращай внимания.
— Я не буду обращать внимания, Гена. Я больше не буду вообще ничего. Ни мясо, ни нарезку, ни салат. Готовьте сами.
Он усмехнулся. Не зло, а как усмехаются, когда ребёнок заявляет, что убежит из дома.
— Валя, у нас восемнадцать человек. Начальник мой едет. Через четыре часа.
— Вот и хорошо. Времени достаточно.
В дверях появилась Тамара Игнатьевна. Маленькая, сухая, в тёмно-синем платье с брошью, с уложенными волосами. Ей было семьдесят восемь, и она не выглядела на свой возраст, потому что никогда не делала ничего тяжёлого.
— Что тут происходит?
— Валя бастует, — сказал Геннадий.
— Что она делает?
— Говорит, готовьте сами.
Свекровь медленно повернулась к невестке. Смотрела долго, с тем выражением, с каким смотрят на сломавшийся холодильник.
— Валентина, — сказала она. — Ты в своём уме? Женщина в доме обязана накрыть стол. Это не обсуждается. Это женское предназначение.
— Тамара Игнатьевна, вы сегодня сказали, что я всё делаю как в столовой.
— Ну, сказала. И что? Это правда.
— Тогда пусть будет ваш стол. Не столовая.
— Что за глупости!
Валентина прошла мимо них обоих, в спальню. Достала из шкафа дорожную сумку, ту самую, с потёртой ручкой, с которой ездила когда-то в санаторий. Положила в неё бельё, свитер, тёплые носки, зарядку для телефона, косметичку, очки в футляре, паспорт. Книгу с прикроватной тумбочки, ту, что читала последние две недели по десять минут перед сном.
Геннадий стоял в дверях.
— Валя, ты серьёзно?
— Да.
— Куда ты пойдёшь? Тридцать первое декабря.
— Найду куда.
— Если ты сейчас уйдёшь, обратно могут не пустить.
Она застегнула молнию. Выпрямилась.
— Могут, Гена. Может быть, ты даже прав.
Она надела пальто в прихожей. Нашла шапку, шарф. Проверила в кармане ключи, телефон и маленький пластиковый пропуск на синем шнурке. Такой пропуск давали жильцам подъезда Ирины, её коллеги по библиотеке. Ирина улетела вчера к родителям в другой город и оставила Валентине запасной ключ, пропуск и наказ поливать орхидеи. Валентина тогда кивнула и убрала всё в карман, даже не думая, что воспользуется этим сегодня.
— Валентина! — крикнула из кухни свекровь. — Ты что, действительно уходишь? Гена, останови её!
— Валь, ну хватит, — сказал Геннадий уже совсем другим тоном, жалобным, просящим. — Ну не дури.
Она открыла дверь.
— Духовка на двухстах десяти, — сказала она. — Мясо ещё сорок минут. Дальше сами.
Дверь закрылась мягко, без хлопка.
На лестнице пахло чужими праздниками. Из-за одной двери тянуло мандаринами, из-за другой доносился телевизор, где кто-то громко смеялся. Валентина спустилась на два этажа и вдруг остановилась. Ноги сами остановились, будто кто-то потянул за нитку.
Она стояла на площадке между вторым и первым этажом. Сумка оттягивала плечо. Руки пахли луком и чесноком, и запах этот был такой родной, такой въевшийся, что она подняла ладонь к лицу и вдохнула.
«Десять лет, — подумала она. — Десять раз».
Она пошла дальше.
Автобус пришёл через восемь минут. Народу было немного, все с пакетами, с коробками, с ёлками в сетках. Женщина напротив везла торт в прозрачной коробке и держала его на коленях обеими руками, как младенца. Валентина смотрела в окно. Снег шёл мелкий, сухой, колючий. Улицы были пустые и красивые, как в кино, которое смотришь без звука.
Квартира Ирины была на седьмом этаже, в новом доме у парка. Валентина приложила пропуск к замку в подъезде, услышала короткий писк и открыла тяжёлую дверь. Лифт был чистый, с зеркалом. Она увидела себя и не сразу узнала. Растрёпанная шапка, красные пятна на щеках, глаза блестят, как после долгого плача, хотя она не плакала.
Ключ вошёл в замок легко. Дверь открылась.
Тишина.
Она стояла на пороге и слушала. Не было гудения вытяжки. Не было радио, которое свекровь включала на кухне для фона. Не было шагов, не было голосов, не было звона посуды. Пахло чуть-чуть хвоей, потому что на комоде у Ирины стояла маленькая искусственная ёлка с гирляндой, и чуть-чуть свежей краской, потому что ремонт закончили только летом.
Валентина сняла обувь. Прошла в комнату. Поставила сумку на пол.
Орхидеи стояли на подоконнике, четыре горшка в ряд, с белыми и розовыми цветами. Возле них лежала записка, написанная торопливым почерком Ирины. «Валя, спасибо! Поливать по чуть-чуть раз в неделю, из лейки, что в ванной. Не заливай! Целую!»
Валентина взяла лейку, налила воды, полила. Долго стояла и смотрела, как вода уходит в кору.
Потом прошла на кухню. Маленькая, светлая, с двумя стульями и круглым столиком. На столе стояла ваза с мандаринами. Валентина открыла кран, подождала, пока вода станет холодной, налила стакан. Выпила залпом. Налила второй. Села у окна.
За окном был двор с детской площадкой, засыпанной снегом. Горели фонари. В окнах напротив загорались огни, жёлтые, розовые, синие. Где-то мигала гирлянда.
Она сидела и ждала. Ждала, когда придёт привычная мысль: салат надо заправить, мясо перевернуть, тарелки достать, скатерть погладить. Мысль не приходила. Вместо неё в голове было пусто и светло, как в комнате, из которой вынесли мебель.
В сумке зазвонил телефон.
Она достала его. «Гена». Посмотрела на экран, подумала, сняла трубку.
— Валя, у меня тут духовка мигает, — сказал он без приветствия. Голос был растерянный. — Пишет какую-то ошибку. Что делать?
— Какую ошибку?
— Не знаю. Цифры. И мясо там сырое. Совсем сырое, я проверил.
— Она мигает, потому что ты кнопки нажимал?
— Ну, нажимал. Там непонятно.
— Зажми кнопку с замочком на пять секунд. Потом выбери режим заново. Или прочитай инструкцию, она в верхнем ящике слева.
— Какую инструкцию, Валя? Гости через три часа!
— Тогда отвари макароны, Гена. Или купи сосиски. Их можно быстро приготовить.
— Ты издеваешься?
— Нет. Я советую.
— Мать сидит, пьёт капли. Ей нездоровится.
— Дай ей воды. И пусть посидит.
— Валя!
— Гена, я тебе всё сказала. Поздравляю с наступающим.
Она нажала отбой. Положила телефон на стол экраном вниз. Руки чуть-чуть дрожали, и она сцепила их на коленях.
«Поздравляю с наступающим». Она произнесла это вслух, почти без голоса. Смешно. Сказала мужу, с которым прожила двадцать девять лет, поздравляю с наступающим, как соседу по лестнице.
Телефон зазвонил снова. Она не стала переворачивать его. Звонил долго, потом замолчал. Потом ещё раз. Потом пришло сообщение, она видела, как засветился край экрана, но не прочитала.
Она встала, заглянула в холодильник. Там стоял пакет молока, кусок сыра, банка с огурцами, два яйца. Ирина оставила ей записку и там: «Бери что хочешь». Валентина вынула сыр, отрезала кусок, положила на хлеб, найденный в хлебнице. Села, съела, запила чаем.
Она ела впервые за день. С утра стояла у плиты и только пробовала на кончике ложки, то соль, то перец, то кислинку в соусе. Ей вдруг стало смешно. Пятьдесят четыре года. Никто не сказал ей, что сыр с хлебом может быть таким вкусным.
Телефон зазвонил опять. Она перевернула его. «Тамара Игнатьевна».
Валентина посмотрела на имя. Глубоко вдохнула. Ответила.
— Валентина!
— Слушаю вас.
— Ты что натворила? У меня сын в слезах, у меня гости через два часа, а ты сидишь где-то! Мясо пересохло, слышишь? Пересохло! Запах на весь дом!
— Тамара Игнатьевна, но вы говорили, что оно сухое. Значит, теперь наоборот.
— Не остри! Ты вообще понимаешь, что делаешь? Дядя Толя на диете, ему нельзя жирное, а салат ты сделала с майонезом! И сельдь под шубой, а он лук не ест! Кто теперь что будет есть?
— Не знаю. Я не в курсе меню, я в отпуске.
— В каком отпуске?
— В длинном.
— Ты бессердечная, Валентина. Я всегда знала. Я говорила Гене, не бери её, тихая да тихая, а тихие самые опасные. Женщина обязана, слышишь, обязана!
— Тамара Игнатьевна, у вас голос бодрый. Значит, вам уже лучше.
— Ты…
Валентина нажала отбой. Посидела. Внутри было странно спокойно, только сердце стучало чуть чаще обычного. Она подумала, что должна бы плакать или хотя бы злиться. Но злости не было. Была одна лёгкая усталость, как после длинной дороги.
Телефон снова замигал. «Лариса».
Золовка. Тридцать девять лет, две дочки и сын Мишка, семи лет, с аллергией на яйца, орехи и цитрусовые. Лариса работала администратором в салоне красоты и любила рассказывать, как мало у неё времени. Валентина помнила, как в прошлый Новый год Лариса пришла с пустыми руками, села за стол и сказала: «Валечка, ты же знаешь, Мишке ничего нельзя, сделай ему отдельную кашу». Валентина сделала кашу.
Она ответила.
— Ты что, с ума сошла? — громко заговорила Лариса без вступления. — У меня дети голодные! Мишка плачет! Ему нельзя то, нельзя это, а ты убежала! Мать расстроена, Гена не знает, что делать! Доставка обещала через два часа, а уже поздно, они не успеют!
— Лариса, я тебя слышу. Не кричи, пожалуйста.
— Я не кричу! Я говорю! Ты обязана быть здесь, это твоя семья!
— Пусть готовит бабушка. Или ты.
— Что?
— Пусть Тамара Игнатьевна приготовит для внука. Или ты. Вы же взрослые, вам не привыкать.
— Ты поступаешь неправильно! Слышишь? Мой брат завтра же с тобой разведётся! Завтра же! Я ему скажу!
— Скажи. Он взрослый человек, сам решит.
— Ты пожалеешь!
— Возможно. Но не сегодня. С наступающим, Лариса.
Она отключила звонок, потом нажала на боковую кнопку и выключила телефон совсем. Экран погас. Она положила его в сумку.
За окном что-то бахнуло, тихо, издалека. Она подошла. Над крышами соседнего квартала расцветал небольшой салют, зелёный, потом золотой. Кто-то не стал ждать полуночи.
Валентина открыла форточку. Воздух был холодный, пахнул снегом и дымом. Где-то внизу смеялись дети. Она стояла и дышала.
Потом села, поджала под себя ноги. В комнате у Ирины стояло кресло, широкое, глубокое, с пледом. Она села в него и накинула плед на колени. Достала из сумки книгу. Открыла на закладке. Прочитала полстраницы, потом ещё одну. Слова шли легко, не цеплялись за мысли о гостях и посуде.
Она не заметила, как стемнело совсем. Не заметила, как в соседней квартире включили музыку и пошли гости, топая по коридору. Она читала и слушала эти звуки, как слушают дождь за окном. Они были чужие и не касались её.
В одиннадцать вечера она включила телефон. Ей было нужно позвонить Ирине, поздравить, ведь та оставила ключ и просила. Экран ожил и начал вибрировать. Двадцать три пропущенных. Одиннадцать сообщений.
Валентина позвонила Ирине. Та сняла почти сразу, за её голосом гудела чужая большая семья.
— Валечка! С наступающим! Ты как, нашла всё?
— Нашла, Ирочка. Спасибо тебе. Орхидеи полила.
— Ой, да не надо было сегодня! Ты бы дома праздновала!
— Я потом расскажу.
— У тебя голос какой-то странный. Всё хорошо?
Валентина помолчала.
— Не знаю, Ира. Но, кажется, да.
— Расскажешь? Позвони завтра.
— Позвоню.
Она положила трубку и открыла сообщения. Там было длинное письмо от Геннадия. Она села на край кресла и стала читать.
«Валентина. Я не думал, что ты способна на такое. Ты опозорила меня перед всеми. Мой начальник приехал, а на столе ничего. Мама расстроилась, ей стало нездоровится, пришлось объясняться с посторонними людьми. Дядя Толя уехал голодный, сказал, что больше не приедет. Лариса вся в слезах, Мишка не ел до одиннадцати. Ты думаешь только о себе. Ты поступаешь неправильно. Я двадцать девять лет тебя терпел, и вот твоя благодарность. Требую, чтобы ты завтра вернулась, извинилась перед матерью и передо мной, и возместила расходы за испорченные продукты и за заказанную доставку. Это около шести тысяч. Если нет, между нами всё кончено. Решай».
Она прочитала дважды. Потом ещё раз, медленно, останавливаясь на каждой фразе. «Я двадцать девять лет тебя терпел». Она усмехнулась.
Пальцы сами написали ответ. Короткий, в одно слово.
«Расстаёмся».
Она посмотрела на него секунд десять, потом нажала «отправить». Сообщение ушло. Рядом появились две серые отметки, потом посинели.
Она положила телефон на подлокотник кресла. Он тут же засветился, потом ещё раз. Она не стала смотреть. Выключила звук. Встала и пошла на кухню.
В одиннадцать сорок она налила себе чаю, положила в чашку ломтик лимона, который нашла в холодильнике. Села к окну. Двор внизу ожил, там собирались люди, вытаскивали хлопушки, кто-то включил колонку. Дети в пуховиках носились по площадке.
В двенадцать ноль-ноль небо над домами вспыхнуло разом. Хлопки, свист, крики, красный, зелёный, серебряный. Валентина сидела с чашкой в руках и смотрела, как светятся снежинки в отблесках. Кто-то во дворе закричал «ура». Кто-то засмеялся.
Она подумала, что никогда не видела салют из окна в новогоднюю ночь. Всегда была на кухне. Слышала хлопки сквозь вытяжку, слышала, как весь дом кричит «с Новым годом», а у неё в руках были нож или половник, и на плите стояло то, что нельзя бросить.
Она чокнулась чашкой с воздухом.
— С Новым годом, Валя.
Голос в пустой кухне прозвучал странно, но не одиноко. Скорее так, как разговаривают с давней подругой, которую давно не видели.
Ночью она спала как в детстве, глубоко, без снов, накрывшись пледом на диване.
Первого января, ближе к обеду, она проснулась от яркого света на лице. Часы показывали двенадцать тридцать. Она лежала и смотрела в потолок. Потолок был белый, гладкий, без трещин. Она сама не понимала, что чувствует. Голова была лёгкая, тело тоже.
Телефон лежал на полу возле дивана. Она подняла. Тридцать четыре пропущенных. От Гены семнадцать. От Ларисы восемь. От Тамары Игнатьевны шесть. Ещё три от неизвестных номеров, видимо, родственников, которым дали её контакт.
Она не стала перезванивать. Встала, умылась холодной водой, заварила чай, сделала бутерброд с сыром. Полила орхидеи. Заглянула в записку Ирины ещё раз и улыбнулась.
Потом села за столик и достала из сумки блокнот. Раскрыла на чистой странице. Написала сверху «Что делать» и подчеркнула. Сидела, покусывая колпачок ручки, и не могла придумать ни единого пункта. Хотела написать про квартиру, про вещи, про работу, но мысли расплывались.
Тогда она зачеркнула «Что делать» и написала «Что я хочу».
Первое, что пришло в голову: «Тишину».
Второе: «Чтобы никто не говорил, как мне резать лук».
Третье: «Читать до трёх ночи».
Она посмотрела на этот список, и в горле что-то защекотало. Не от горя, а от того, как просто и мало.
В обед пришло сообщение от Ларисы. Она открыла его почти машинально. Там была фотография: Мишка, в пижаме с машинками, с красными глазами и мокрыми щеками, сидел за столом, а перед ним стояла тарелка с холодной кашей. Подпись гласила: «Смотри, до чего довела ребёнка. Ты эгоистка, Валя. Совесть тебе судья».
Валентина смотрела на фотографию. Мишка был хороший мальчик, тихий, с ямочками. Она любила его. В прошлый день рождения подарила ему набор красок и альбом, он нарисовал ей кошку, которая походила на гриб. Она хранила рисунок в ящике письменного стола.
Сердце сжалось. Она долго не отвечала. Потом написала:
«Мишку жаль. Пусть его накормит папа или бабушка. Позвони, если хочешь поговорить спокойно».
И отправила. Ответа не пришло. Но через минуту рядом с именем Ларисы появилась надпись, что она больше не отвечает. Валентина слегка кивнула.
Она провела в квартире Ирины ещё неделю. Ходила на работу. В библиотеке все были такие же, как всегда. Начальница Зинаида Павловна, полная, строгая, с седой косой вокруг головы, посмотрела на неё поверх очков и ничего не спросила. Только положила на стол банку с вареньем и сказала:
— Кушай. Худая стала.
Валентина расплакалась в подсобке, между стеллажами с подшивками газет. Тихо, без всхлипов, просто слёзы текли. Зинаида Павловна вошла, постояла рядом, не сказала ни слова, потом подала носовой платок, клетчатый, мужской, пахнущий одеколоном.
— Держи, — сказала она. — Это моего мужа, ему не нужен.
— Спасибо, — выдавила Валентина.
— Хватит благодарить. Иди работай.
Через неделю вернулась Ирина. Приехала загорелая, довольная, с подарками для всех сразу. Привезла Валентине шерстяные носки, красные, с оленями. Услышав историю, Ирина ахнула и села прямо на чемодан.
— Валя, — сказала она. — Родная моя. Да ты в своём праве.
— Я не знаю, Ира.
— А я знаю. Я про тебя десять лет слышу. Знаешь, сколько раз ты мне жаловалась? Каждый декабрь одно и то же. Я уже думала, ты такая, тебе нравится терпеть.
— Мне не нравилось.
— Тогда почему терпела?
Валентина задумалась.
— Потому что думала, что так надо. А если не надо, то что тогда делать?
— Жить, — сказала Ирина. — Вот что делать.
Они сидели на кухне, пили чай с привезённым печеньем. Ирина рассказывала про своих родителей, про их дом, про то, как отец на праздник сам испёк пирог и обжёг пальцы. Валентина слушала и вдруг подумала, что вот такие вещи и бывают, оказывается, в других семьях. Отец печёт пирог. Все смеются. Никто не проверяет, сухой или влажный.
— Оставайся у меня, сколько нужно, — предложила Ирина.
— Нет. Я найду квартиру.
— Тебе не тяжело будет?
— Тяжело, — честно ответила Валентина. — Но мне кажется, что так нужно.
Она нашла квартиру за десять дней. Однокомнатную, на пятом этаже старого кирпичного дома, в двадцати минутах пешком от библиотеки. Хозяйка, седая женщина по имени Клавдия Михайловна, показывала её с гордостью, будто продавала, а не сдавала. Окна выходили на тихий двор с двумя тополями. Кухня была узкая, с газовой плитой старого образца и подоконником, на который можно было поставить горшки. Комната была светлая, с высоким потолком и книжной полкой, оставшейся от прежних жильцов.
— Тихо у нас, — сказала Клавдия Михайловна. — Соседи хорошие. Сверху пенсионерка, снизу семья с кошкой. Кошка орёт иногда, но не пугает.
— Я беру, — сказала Валентина.
— Вы не хотите подумать?
— Нет.
Она подписала договор в тот же день. Внесла залог, все деньги, что откладывала на новую духовку. Духовка, которая уже двенадцать лет мигала и сбивала время, так и не была куплена. Теперь это казалось почти смешным.
Гена звонил ещё не раз. Она то отвечала, то нет. Первый разговор состоялся через три дня после Нового года. Он говорил тихо, устало, будто после болезни.
— Валя, давай поговорим по-человечески.
— Давай.
— Я погорячился тогда. Написал лишнее.
— Написал.
— Но ты тоже должна понять. Ты так резко ушла.
— Резко, — согласилась она. — Десять лет медленно шла к этому. А ушла быстро.
— Что?
— Ничего. Говори.
— Возвращайся, а. Мама переживает, ей нездоровится. Я не могу так. В квартире беспорядок, посуда, стирка. Я не привык.
— Гена, ты живёшь в этой квартире двадцать девять лет. Как ты мог не привыкнуть?
— Я работаю.
— Я тоже.
Он замолчал. В трубке слышалось его дыхание, тяжёлое, с присвистом. Валентина вдруг подумала, что ей его жаль. Не как мужа, а как большого растерянного ребёнка, у которого забрали любимую игрушку.
— Ты подумай, — сказал он наконец.
— Подумала уже.
— Тогда я не знаю.
— Я тоже не знаю. Но возвращаться не буду.
Он положил трубку. Она ещё долго сидела с телефоном в руках.
Через пару недель начались звонки другого рода. Гена требовал денег за доставку еды. Шесть тысяч четыреста рублей. Присылал фотографии чеков, писал, что платил из своих. Потом добавил сообщением, что подаст в суд из-за машины, ведь она оформлена на него, но покупалась в браке.
Она ответила:
«Машина мне не нужна. Пусть будет твоей. Деньги за доставку я не отдам. Я не просила заказывать».
Он написал: «Ты ещё пожалеешь».
Она не ответила.
Тамара Игнатьевна прислала ей длинное голосовое сообщение на четыре минуты. Валентина включила, села на диван и слушала. Голос свекрови был другой, не тот ровный, привычный, а дрожащий, хриплый. Она говорила, что всю жизнь положила на семью, что женщина без мужа ничто, что Валентина сломала жизнь Гене, что у неё нет ни сердца, ни совести, ни стыда. Что предназначение женщины в том, чтобы кормить, беречь и терпеть. Что она, Тамара Игнатьевна, терпела своего мужа сорок лет и никогда не бросала кухню.
Валентина выслушала до конца. Потом положила телефон на колени.
«Терпела сорок лет», — повторила она про себя. И вдруг поняла, что впервые пожалела не себя, а старую женщину с брошью. Ту самую, что так яростно цеплялась за свою правду, потому что иной у неё не было.
Она не ответила. Через час пришло последнее сообщение от свекрови: «Ты для меня больше не существуешь». И тут же контакт исчез. Контакт стал недоступен.
Валентина посидела, потом встала, вымыла чашку и поставила её на сушилку.
Вещи она перевозила потихоньку. Сначала одну сумку, потом другую. Гена в эти дни уходил на работу рано, возвращался поздно. Она приходила днём, собирала вещи молча, быстро, по списку. Одежда, бельё, документы, две любимые кастрюли, чайник, который подарила Ирина. Книги.
Книг было много. Семь коробок. Она упаковывала их вечерами, по одной полке, оберегая корешки. Тут были старые издания, купленные на уличных развалах ещё в молодости, и новые, из последних лет. Чехов, Тургенев, Бунин, сборники стихов. Валентина подержала в руках одну из них, потом положила поверх остальных.
Они с Геной жили тихо, без больших ссор и без больших разговоров. Он никогда её не упрекал, но иногда в его взгляде она видела какую-то тень, и ей хотелось выдохнуть и попросить прощения, хотя вины не было. Может быть, отчасти из-за этой тени она и терпела так долго. Хотела загладить то, чего не могла изменить.
Она закрыла коробку, заклеила скотчем, написала маркером «Классика».
Последний раз она пришла в старую квартиру в конце января. Гена был на работе. В прихожей пахло чем-то кислым. На кухне громоздилась посуда, в раковине стояла горка тарелок с засохшей едой. На плите застыл жир. Валентина прошла мимо, не стала мыть. Фартук так и висел на спинке стула, синий с ромашками. Она посмотрела на него, помедлила, а потом сняла и сложила вчетверо.
Взяла с собой.
Не для того, чтобы носить. Она сама не знала зачем. Может быть, чтобы помнить.
Внизу, у подъезда, её ждал Пётр, племянник Ирины, с машиной. Он помог погрузить коробки, вёз молча, только один раз спросил:
— Вам удобно?
— Удобно, — сказала она.
— Хорошая квартира?
— Тихая.
Он кивнул. Довёз, поднял вместе с ней коробки на пятый этаж, распрощался, не взяв денег.
И вот она осталась одна.
Двадцать пятое февраля. Вечер. За окном темнело, и голые тополя стояли чёрными кружевами на фоне серого неба. В квартире пахло свежим бельём и немного пылью. Вещей было мало. Диван, который ей отдала Ирина. Стол, купленный на распродаже. Два стула. Электрочайник. Пять коробок с книгами стояли вдоль стены, одна лежала на подоконнике, ещё одна на кровати.
Валентина стояла посреди комнаты в новых тапочках. Тихо. Так тихо, что слышно было, как гудит холодильник и как за стеной сосед двигает стул.
Она пошла на кухню. Из пакета достала рыбу, купленную по дороге с работы. Филе, свежее, розовое. К нему кабачок, морковь, лук, помидоры. Всё это нужно было запечь, и она знала, как. Просто разложила в форму, посолила, добавила немного лимона и чёрного перца, залила ложкой масла. Поставила в духовку.
Духовка была маленькая, старая, но исправная. Никаких мигающих цифр. Она повернула ручку, зажгла газ, выставила температуру. Всё было понятно, всё слушалось.
Она стояла и смотрела на огонь. Через окошко видно было, как оранжевое пламя лижет дно.
«Не надо рассчитывать на восемнадцать человек», — подумала она.
Она достала одну тарелку. Белую, с тонкой голубой каймой, из набора, который Ирина подарила на новоселье. Одну вилку, один нож. Один бокал для воды. Расставила на столе. Постояла над этим. Странно выглядело: одно место, один прибор.
Не грустно, а просто непривычно.
Через двадцать минут запах рыбы, лимона и запечённых овощей заполнил кухню. Она вытащила форму, положила порцию на тарелку, села. Первый кусок оказался мягким, нежным, чуть сладким от лука. Она жевала медленно и чувствовала, как расслабляются плечи.
Никто не сказал, что нужно больше соли. Никто не посоветовал замариновать в кефире. Никто не вздохнул, глядя в тарелку.
Она съела всё. Посидела, глядя в окно, на котором горел одинокий фонарь. Потом отнесла тарелку в раковину, включила воду, вымыла её и вилку с ножом. Поставила на сушилку. Одна тарелка, одна вилка, один нож.
Вытерла руки.
Фартука на кухне не было. Он лежал в нижнем ящике комода, на самом дне, под стопкой свежих полотенец. Валентина не собиралась доставать его ни сегодня, ни завтра. Но и выбросить не решалась.
Она пошла в комнату, включила торшер. Мягкий жёлтый свет упал на коробки. Присела перед ближайшей, ножницами разрезала скотч. Открыла. Книги лежали плотно, корешок к корешку. Она вынула первую. Потом вторую. Расставила на полке, которая осталась от прежних жильцов. Чехов слева, Бунин справа. Тургенев посередине.
Работа шла медленно, размеренно. Она ставила книги, перебирала, меняла местами. Некоторые открывала и читала пару строк. Одна книга раскрылась на странице, где были подчёркнуты слова карандашом ещё в молодости.
Вдруг в кармане халата завибрировал телефон.
Она достала. Незнакомый номер. Сообщение.
Открыла.
«Валя, это Гена. С другого номера, потому что ты меня везде заблокировала. Мама приболела. Не пугайся, просто давление. Она просит, чтобы ты пришла. Хочет что-то сказать. Я не знаю, что. Может, извиниться, а может, нет. Приходи завтра, если можешь. Или не приходи. Я не буду больше просить».
Валентина стояла с телефоном в руке. В комнате было тихо. Из-за стены доносился телевизор соседа, приглушённо, как далёкое море. В окне отражался торшер и её собственное лицо, спокойное, немного постаревшее, с тонкими морщинками у глаз.
Она посмотрела на книги. Потом на телефон.
Потом на дверь, ведущую в коридор, где стояла её сумка с потёртой ручкой.
Что ей было ответить женщине, которая десять лет говорила о женском предназначении, и человеку, который двадцать девять лет молчал?
Она медленно опустилась на край дивана. Телефон лежал на ладони, экран светился в полумраке.
Ей вдруг вспомнилось, как Тамара Игнатьевна однажды, лет семь назад, в один из редких моментов слабости, сидя на её кухне после праздника, сказала: «А я ведь тоже хотела быть учительницей, Валя». И тут же замолчала, будто испугалась собственных слов, и спросила, где лежат чистые полотенца.
Валентина поднесла пальцы к экрану.
Написала несколько слов. Стёрла.
Написала снова.
Может быть, пойти? Услышать. Или пусть всё остаётся как есть, и первая тарелка на сушилке стоит одна?
Она подняла глаза на пустую полку, где ещё оставалось место для двух десятков книг, и тихо сказала вслух, самой себе, комнате, тополям за окном:
— А если она правда хочет что-то сказать?
