Дима стоял в дверях кухни и не спешил снимать куртку.
— Баб Валь, ты вообще в курсе, сколько сейчас аренда стоит?
Валентина Егоровна не подняла головы от кастрюли.
— Здравствуй сначала, а потом уже про аренду.
— Здравствуй. Я серьёзно спрашиваю.
— Двадцать семь тысяч, ты мне уже говорил раза три.
Он прошёл в кухню, бросил рюкзак от доставки на табурет у двери. Рюкзак глухо стукнулся о стену, из бокового кармана торчал термочехол с логотипом службы «Скороход».
— Ты садись, будешь есть? — спросила бабушка.
— Не хочу я есть. Я поговорить пришёл.
Кухня была маленькая, метров шесть, с потрескавшейся клеёнкой в мелкий цветочек и старым буфетом, который скрипел при каждом открытии дверцы. Пахло луком и чем то травяным, кажется, чабрецом, бабушка заваривала его от давления.
Дима сел напротив, облокотился на стол, посмотрел на бабушку в упор.
— Баб Валь, у меня к тебе разговор серьёзный. Про деньги.
— Про какие деньги?
— Про твою пенсию.
Валентина Егоровна наконец выключила плиту, вытерла руки о полотенце и села напротив внука. Ей было семьдесят восемь, но спину она держала прямо, только пальцы на руках чуть скрючены от суставов, это было видно, когда она перебирала полотенце.
— Ну давай, послушаю. Что там с моей пенсией.
— Ты получаешь двадцать четыре тысячи в месяц. Одна живёшь. А я вот, смотри, — он достал телефон, начал листать, — плачу за квартиру двадцать семь, плюс кредит, плюс жрать что то надо. У меня минус каждый месяц выходит, понимаешь? Минус.
— Понимаю.
— А у тебя деньги просто лежат. На книжке. Гниют. Ты их даже не тратишь толком.
Бабушка молчала, смотрела на него внимательно, будто изучала.
— Кто тебе сказал, что они гниют?
— Ну а как ещё назвать? Ты одна, тебе много не надо. А я реально выживаю. Курьером бегаю по двенадцать часов, колени убитые, а денег всё равно не хватает.
— И что ты предлагаешь?
Дима выдохнул, будто это было самое сложное в разговоре.
— Помоги мне. По совести. Ты же родная бабушка, не чужой человек. Дай хотя бы часть, я потом отдам, когда встану на ноги.
— Часть чего?
— Ну пенсии. Или что там у тебя накоплено.
Валентина Егоровна поднялась, подошла к буфету, достала из нижнего ящика толстую канцелярскую папку, перетянутую резинкой. Резинка была старая, растянутая, местами треснувшая.
— Хорошо, — сказала она. — Давай посчитаем.
Дима напрягся, не ожидал такого поворота.
— Что считать?
— То, что у меня, по твоим словам, гниёт.
Она открыла папку, там лежали квитанции, аккуратно сложенные по месяцам, чеки из аптеки, скреплённые скрепками, тетрадный лист в клетку с колонкой цифр, написанных ровным, старательным почерком.
— Смотри сюда, — сказала она, разложив перед ним листки. — Пенсия у меня двадцать четыре тысячи двести. С доплатой за вредный стаж, я на заводе сорок лет отработала, в литейном цеху.
— Ну и что?
— А то, что слушай дальше. Коммуналка, — она подвинула квитанцию, — восемь тысяч девятьсот. Зимой бывает и до десяти доходит, отопление у нас дорогое.
Дима покосился на цифры, но промолчал.
— Дальше лекарства, — продолжала бабушка, доставая чеки. — Вот это от сердца, называется по другому, но суть одна, три тысячи двести в месяц, если без перебоев пить. Вот это от суставов, у меня руки не гнутся уже который год, ещё две тысячи семьсот. Итого шесть тысяч на одни лекарства.
— Ты, наверное, преувеличиваешь.
— Иди в аптеку и проверь сам, — она пододвинула к нему чек. — Вот дата, вот цена. Хочешь, позвоню тебе завтра из аптеки, будешь стоять рядом.
Дима взял чек, повертел в руках, положил обратно.
— Ладно, я понял, лекарства дорогие. Но всё равно остаётся.
— Остаётся, — согласилась Валентина Егоровна. — Считай сам. Двадцать четыре двести минус восемь девятьсот минус шесть тысяч. Сколько выходит?
Он быстро прикинул в уме.
— Девять три.
— Верно. Девять тысяч триста. На еду, на всё остальное, на весь месяц.
— Ну вот, девять тысяч это уже неплохо.
Бабушка усмехнулась, и в этой усмешке не было злости, только усталость.
— А теперь вычти хлеб, молоко, крупу, мыло, зубную пасту, за квартиру доплаты, если труба прорвёт, если холодильник сломается. У меня в прошлом году холодильник умер, извини за слово, перегорел мотор, три тысячи мастеру заплатила.
— Хорошо, ну какая то сумма всё равно остаётся каждый месяц.
— Остаётся. Тысячи полторы, две. И знаешь, куда я их складываю?
— Куда?
— В сундучок, — она кивнула на старый деревянный ящик, стоявший в углу кухни, покрытый вязаной салфеткой. — Откладываю понемногу. На то, чтобы потом не быть обузой никому. Чтобы если что случится, не бегала мать твоя по знакомым занимать.
Дима сглотнул, но упрямства в нём было ещё много.
— Баб Валь, ну это же копейки, тысяча две в месяц. А у тебя там наверняка накоплено уже прилично. Сколько лет ты откладываешь?
— Много лет.
— Ну вот. Значит, набежала сумма. И ты можешь мне помочь. Хотя бы разово, я тебе не прошу постоянно.
В этот момент в прихожей хлопнула дверь. Раздались быстрые шаги, и в кухню вошла женщина лет пятидесяти трёх, невысокая, с сумками в обеих руках, лицо усталое, под глазами тёмные круги.
— Мама, я тебе творог принесла, — сказала она, ставя пакеты на стол, и только тогда заметила сына. — Дима? Ты почему тут?
— Привет, мам.
Людмила Викторовна перевела взгляд с сына на мать, на разложенные квитанции, и лицо её сразу изменилось, будто она поняла, о чём разговор.
— Опять? — тихо спросила она.
— Мам, я просто зашёл поговорить.
— Поговорить, — она сняла куртку, повесила на спинку стула, села рядом с бабушкой, устало потёрла лицо руками. — Дима, я тебя умоляю. Я две работы тяну, чтобы маме на лекарства хватало, а ты приходишь и требуешь у неё денег?
— Я не требую, я прошу помочь.
— Ты требуешь. Я по голосу слышу, ещё с прихожей слышала.
Она посмотрела на квитанции, взяла одну в руки, посмотрела на сумму, покачала головой.
— Дим, ты знаешь, сколько я в прошлом месяце маме перевела на лекарства сверху? Четыре тысячи. Со своей зарплаты. Потому что у неё пенсии не хватает.
— Мам, я не знал.
— Ты и не спрашивал никогда.
В кухне повисла тишина, только тикали старые часы на стене, круглые, с треснувшим стеклом, которые никто не менял уже лет пятнадцать.
Людмила Викторовна вдруг всхлипнула, тихо, стараясь сдержаться, вытерла глаза тыльной стороной ладони.
— Мам, ну хватит, — сказала она бабушке, но было непонятно, кому она это говорит, себе или Валентине Егоровне.
— Не плачь, — сказала бабушка, положив руку на плечо дочери. — Ничего страшного не происходит. Просто разговор.
— Страшного, — повторила Людмила Викторовна и снова всхлипнула. — Мам, я устала. Я на двух работах, я прихожу домой в десять вечера, я тебе продукты вожу, лекарства покупаю, а теперь ещё сын пришёл требовать у тебя пенсию.
Дима почувствовал, как краснеет шея, но упрямство ещё держало его.
— Мам, я же не для развлечений прошу. У меня кредит, у меня аренда, я реально не тяну.
— А у меня, думаешь, легко? — она подняла на него глаза, покрасневшие. — Я тоже не тяну, Дима. Я просто не хожу и не требую у людей их последние копейки.
Валентина Егоровна молчала, слушала, потом медленно поднялась, подошла к буфету, наклонилась, что то там переставила и вернулась с чайником.
— Давайте чай пить, — сказала она. — Разговор тяжёлый, а на пустой желудок тяжелее вдвойне.
Она поставила чайник на плиту, зажгла огонь, достала три чашки, разные по узору, ни одна не совпадала с другой. На одной был выцветший рисунок ромашек, на другой синяя полоска, третья была без ручки, склеенная.
— Баб Валь, — сказал Дима тише, — я не со зла пришёл. Я реально в яме.
— Я вижу, что не со зла, — ответила она, доставая печенье из жестяной банки. — Но и ты пойми, я не со зла тебе цифры показываю. Просто чтобы ты видел, как оно есть на самом деле, а не как тебе кажется.
Чайник закипел, зашипел крышкой, бабушка сняла его с плиты, разлила кипяток по чашкам, бросила в каждую по пакетику.
— Пей, остынет.
Дима взял чашку, обжёгся, поставил обратно.
— Баб Валь, — сказал он снова, — а вот эти деньги в сундучке. Сколько там всё таки?
Людмила Викторовна резко подняла голову.
— Дима!
— Что Дима? Я спрашиваю по человечески.
Валентина Егоровна не рассердилась, наоборот, посмотрела на внука с каким то новым интересом, будто оценивала его заново.
— Хорошо, — сказала она. — Раз ты так настойчив, покажу.
Она встала, подошла к сундучку в углу, сдёрнула вязаную салфетку, открыла крышку. Внутри лежали свёртки, перетянутые аптечными резинками, старые письма, фотографии в конвертах и в самом углу небольшая жестяная коробка из под чая.
Она достала коробку, поставила на стол, открыла крышку. Там лежали деньги, аккуратно сложенные пачками, перетянутые резинками, с бумажками сверху, на которых её рукой было написано, что и на что.
— Вот это, — она показала одну пачку, — сорок пять тысяч. На зубы. Мне сказали, что нужно два зуба ставить, старые совсем разрушились, а без зубов и еда не в еду.
— А это? — Дима не удержался, потянулся к другой пачке.
— Не трогай руками, — сказала бабушка спокойно, но твёрдо, и он отдёрнул руку. — Это девяносто пять тысяч. На последний путь. Чтобы, если что случится, дочку с внуком не заставлять бегать по банкам и занимать у соседей на всё это дело.
Людмила Викторовна закрыла лицо руками.
— Мама, ну зачем ты сейчас про это.
— Затем, что он спросил, — сказала Валентина Егоровна, — вот я и отвечаю.
Дима смотрел на деньги, и что то внутри него сжалось, будто он увидел то, чего не должен был видеть.
— Итого, — сказала бабушка, складывая пачки обратно в коробку, — сто сорок тысяч. Собирала их пятнадцать лет, откладывая по крохам, иногда по пятьсот рублей, иногда по тысяче, когда получалось.
Она закрыла коробку, но не убрала обратно в сундучок, а поставила на стол, прямо перед Димой.
— Вот, — сказала она. — Раз ты пришёл просить, я тебе отдам. Всё, что здесь есть.
Дима поднял на неё глаза, не веря.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
— Мама! — вскрикнула Людмила Викторовна. — Ты что, с ума сошла? Это твои деньги на лечение, на зубы, ты их пятнадцать лет собирала!
— Подожди, — сказала бабушка, подняв руку. — Я ещё не закончила.
Она посмотрела на внука в упор, и взгляд у неё был уже совсем другой, не тот мягкий, каким она разливала чай.
— Я отдам эти деньги. Но не просто так. Это не подарок, Дима. Это будет обмен.
— Какой обмен?
— Ты помнишь дедушку своего?
Дима нахмурился, вспоминая.
— Ну, немного. Мне лет десять было, когда его не стало.
— Дедушка твой, Николай Иванович, всю жизнь работал на заводе слесарем. Руки золотые были. Всё в доме сам делал, кран починить, обои поклеить, полку повесить, дверь подогнать. Сорок лет прожили вместе, и я ни разу мастера не вызывала, всё он сам.
Она замолчала, посмотрела на свои скрюченные пальцы.
— А теперь я одна. Кран на кухне третий год течёт. Обои в комнате отклеились, отсырели после того, как балкон зимой продувало. Балкон вообще разваливается, доски гнилые, того гляди провалятся. Я это всё сама сделать не могу, руки не держат инструмент. Найму мастера, а мастера сейчас дорогие, за одну поклейку обоев просят пятнадцать тысяч.
Дима слушал, не перебивая.
— Так вот, — продолжала бабушка. — Я отдам тебе эти деньги. Все сто сорок тысяч. Но взамен ты своими руками сделаешь в этой квартире всё, что раньше делал дед. Кран починишь. Обои переклеишь. Балкон заделаешь так, чтобы не дуло. И ещё пару вещей, я тебе список составлю.
Дима опешил.
— Баб Валь, я же не мастер. Я в жизни гвоздь ровно не забивал.
— А дед тоже не родился с молотком в руке. Научился.
— Но у меня работа, доставка, мне некогда учиться обои клеить.
— Значит, откажешься, — сказала она спокойно и потянулась, чтобы забрать коробку обратно.
— Стой, — вырвалось у Димы. — Я не сказал, что отказываюсь.
Людмила Викторовна смотрела на них обоих, и в глазах у неё было что то среднее между испугом и надеждой.
— Мама, ты уверена, что это разумно? Он же ничего не умеет.
— Научится, — сказала Валентина Егоровна. — Или не научится, тогда деньги останутся у меня. Условие простое. Каждая сделанная работа, я проверяю. Если сделано плохо, переделывает. Пока не сделает как надо, денег не получит ни копейки.
Дима смотрел на коробку, потом на бабушку, потом снова на коробку.
— И сколько времени у меня на всё это?
— Месяц. Больше не потребуется, если руки не совсем из другого места растут.
— А если я откажусь чинить, но деньги всё равно нужны?
— Тогда иди в банк за кредитом, — сказала бабушка без тени насмешки, просто констатируя факт. — Там тебе дадут, только проценты сдерёшь такие, что мало не покажется.
Дима молчал долго, разглядывая жестяную коробку, потрескавшуюся клеёнку, старые часы на стене.
— Ладно, — сказал он наконец. — Я согласен.
Валентина Егоровна кивнула, будто ничего другого и не ожидала.
— Тогда завтра приходи с утра. Список составлю сегодня вечером.
Дима ушёл в тот вечер молчаливым, не так, как обычно, когда он хлопал дверью после спора. Людмила Викторовна осталась ещё на полчаса, помогла матери с посудой, а потом, уже в прихожей, тихо спросила:
— Мам, ты правда думаешь, что он справится?
— Не знаю, — ответила Валентина Егоровна. — Но попробовать стоит. Хуже точно не будет.
На следующее утро Дима пришёл в восемь, заспанный, в старой футболке и трениках, явно не рассчитанных для ремонта.
— Ну, показывай, что чинить.
Бабушка провела его на кухню, к крану. Кран был старый, советский, с двумя вентилями, из под одного медленно, но постоянно капала вода, оставляя на раковине ржавый след.
— Вот. Течёт третий год. Меняли прокладку два раза, не помогает, видимо, весь механизм сносился.
Дима присел на корточки, посмотрел на кран снизу, покрутил вентиль.
— И что тут делать?
— Инструмент в кладовке, в ящике. Дед оставил, я не трогала после него.
Дима пошёл в кладовку, нашёл ящик, деревянный, потемневший от времени, с ручкой, прибитой заново, видно, что чинили не раз. Внутри лежали инструменты, аккуратно разложенные по отделениям, разводные ключи разных размеров, отвёртки, молоток с деревянной рукояткой, отполированной от постоянного использования.
Он принёс ящик на кухню, поставил рядом с краном, начал рыться, не зная толком, что искать.
— Тебе нужен разводной ключ, — подсказала бабушка. — Вон тот, побольше.
Дима взял ключ, попытался открутить гайку под краном, но она не поддавалась.
— Заржавела, наверное.
— Полей маслом, — сказала бабушка, доставая с полки маленькую масляную бутылочку. — Дед всегда так делал, когда что то заедало.
Он полил, подождал, попробовал снова, гайка со скрипом поддалась. Через час, весь в поту, с ободранными костяшками пальцев, он всё таки снял старый механизм крана.
— Баб Валь, а новый то откуда брать?
— В хозяйственном магазине купишь, тут недалеко, «Дом и Быт» называется. Скажи продавцу, что нужна кран-букса на восемь миллиметров, они знают.
Дима сходил, купил, вернулся, начал устанавливать, но детали не подходили, пришлось идти обратно, менять.
К вечеру кран был починен. Дима открыл воду, посмотрел, капля не появилась. Он стоял и смотрел на это несколько минут, будто не веря собственным глазам.
— Получилось, — сказал он тихо.
— Получилось, — согласилась бабушка. — Молодец. Это первое.
Она достала список, который написала накануне, вычеркнула первый пункт.
— Дальше обои. Это будет посложнее.
Дима выдохнул, посмотрел на свои руки, покрытые ссадинами.
— Баб Валь, я уже устал, а мы только начали.
— Это нормально, — сказала она. — Дед тоже уставал. Только виду не показывал.
Она поставила чайник, разлила чай, села напротив внука.
— Расскажи мне про деда, — попросил Дима неожиданно для самого себя.
Бабушка удивилась вопросу, но ответила.
— Он тридцать восемь лет отработал на заводе «Прогресс», слесарем шестого разряда. Руки золотые были, ему даже с других цехов приходили заказы, если что то сложное сломается, звали Николая. А дома он никогда не отдыхал по настоящему, всё время что то мастерил. Полки, табуретки, рамы для картин. Говорил, руки должны работать, иначе ржавеют, как этот кран.
— А тяжело было, на заводе?
— Тяжело, — она отпила чай. — Особенно в девяностые. Завод стоял месяцами, зарплату не платили. Помню, шесть месяцев подряд без денег сидели, а есть то надо было. Я тогда картошку на рынке продавала, выращивали на даче, весь урожай в мешки и на рынок. Дед в свободное от завода время машины людям чинил, за это иногда деньгами платили, иногда продуктами.
Дима слушал молча, крутил чашку в руках.
— А как вы вообще выжили тогда?
— Как все выживали. Экономили на всём. Мясо только по праздникам. Хлеб сами пекли, так дешевле выходило. Одежду друг другу перешивали. Помню, твоей маме туфли купить не могли целый год, она в старых ходила, подошву дед сам подклеивал.
Дима опустил глаза.
— Я не знал этого.
— Откуда тебе знать, ты тогда ещё не родился.
Она посмотрела на него, и в глазах у неё не было упрёка, только усталая мудрость.
— Вот ты говоришь, деньги гниют. А я тебе скажу, что каждая копейка в этой пенсии, это моя спина, которая сорок лет гнулась над станком в горячем цеху. Это мои суставы, которые теперь не разгибаются от холода и сырости, потому что цех был без нормального отопления. Это моё сердце, которое сейчас лекарствами держится, потому что тогда никто про вредность не думал, план был важнее здоровья.
Дима молчал, не зная, что ответить.
— Деньги не с неба падают, Дима. За каждой суммой стоит чей то труд. Или чьё то здоровье. Иногда и то и другое сразу.
На следующий день начали с обоев. Валентина Егоровна показала комнату, где обои отошли от стены большими полосами, где то виднелись пятна плесени от сырости.
— Сначала старые снять надо, — сказала она. — Потом стены выровнять, зашпаклевать где надо, и уже потом новые клеить.
Дима посмотрел на объём работы и приуныл.
— Это же на неделю работы.
— На неделю, — согласилась бабушка. — А ты думал, деньги легко достаются?
Он взялся за шпатель, начал отдирать старые обои. Пыль поднималась столбом, старый клей отходил кусками, иногда вместе со штукатуркой.
— Баб Валь, тут штукатурка сыпется.
— Значит, придётся и штукатурку подновить. В кладовке должна быть смесь, дед покупал, да так и не использовал, приболел тогда.
Дима нашёл мешок со смесью, затвердевшей от долгого хранения, пришлось разбивать молотком, потом разводить водой заново.
Первый блин, как говорится, комом. Шпаклёвка ложилась неровно, пузырилась, в одном месте он случайно продавил стену шпателем слишком сильно, оставив вмятину.
— Баб Валь, я всё испортил.
Бабушка подошла, посмотрела на стену, покачала головой, но не рассердилась.
— Не всё испортил. Просто криво положил. Смотри, надо тонким слоем, а ты сразу толстым мажешь, вот и трескается.
Она взяла его руку, показала движение шпателем, медленное, ровное.
— Вот так. Не спеши. Ты привык бежать всё время, с заказами своими. А тут спешка только мешает.
Дима попробовал снова, получилось чуть ровнее.
— У меня руки не для этого созданы, — пробормотал он.
— У всех руки для всего созданы, — ответила бабушка. — Просто одни умеют, другие ещё не научились.
Дни шли, Дима приходил после смены в доставке, уставший, иногда злой, но всё равно брался за шпатель или валик с обойным клеем. Руки покрывались мозолями, спина ныла от непривычной работы, но он не бросал.
Однажды вечером, когда он клеил очередной кусок обоев, криво, с пузырём воздуха посередине, он вдруг сорвался.
— Да что ж такое, опять криво!
Он бросил валик на пол, тот отскочил, оставив полосу клея на плитке.
— Не получается у меня ничего, баб Валь. Я курьер, я не строитель, зачем я вообще на это согласился.
Валентина Егоровна сидела на стуле в углу, наблюдала за его работой, штопала носок, старый, с несколько раз заштопанной пяткой.
— Получится, — сказала она спокойно, не отрываясь от штопки. — Дед тоже не сразу научился. Первую полку, которую он повесил, помню, она через неделю рухнула, вместе со всей посудой.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Тарелки все побились. Он тогда чуть не плакал, хотя мужик был здоровый, шкаф целый. Но не бросил. Переделал. Вторая полка сорок лет провисела, я её только когда переезжали сняла.
Дима поднял валик с пола, вытер клей тряпкой.
— А как он не бросал? Я вот каждый раз хочу всё бросить.
— А ты подумай, зачем тебе бросать. Что тебя ждёт, если бросишь?
Дима задумался.
— Ничего хорошего. Кредит, аренда, доставка каждый день по двенадцать часов.
— Вот видишь. А тут ты хотя бы что то новое учишься. И для меня польза, и для тебя опыт.
Он снова взял кусок обоев, намазал клеем, на этот раз медленнее, приложил к стене, аккуратно разгладил тряпкой от середины к краям, выгоняя пузыри воздуха.
— Вот так лучше, — сказала бабушка, глянув.
Дима отступил на шаг, посмотрел на свою работу. Полоса легла ровно, без морщин.
— Получилось.
— Получилось, — кивнула она. — Видишь, не боги горшки обжигают.
Через две недели комната преобразилась. Новые обои, светлые, в мелкий рисунок, который бабушка сама выбрала в магазине, покрывали стены ровно, без пузырей и щелей. Дима стоял посреди комнаты и смотрел на результат своей работы с непривычным чувством.
— Красиво получилось, — сказал он.
— Красиво, — согласилась бабушка. — Твоими руками сделано.
Он провёл пальцами по стене, будто проверяя реальность происходящего.
— Я никогда раньше ничего своими руками не делал. Ну, в смысле, руками, а не на клавиатуре или на экране телефона.
— И как ощущение?
Дима задумался, подбирая слова.
— Странное. Приятное, но странное. Будто я что то настоящее сделал. А то у меня вся работа, привёз заказ, отдал, всё, забыл, следующий заказ. А тут вот стена, она стоит, я её видел, как она менялась.
Валентина Егоровна улыбнулась, впервые за все эти дни улыбка была не грустная, а тёплая.
— Это и есть труд, Дима. Не только деньги за него платят, но и вот это чувство остаётся. Что ты что то создал.
Оставался балкон. Это оказалось самым сложным. Доски пола прогнили в нескольких местах, рама была перекошена, стёкла в двух местах треснули.
— Баб Валь, тут же капитальный ремонт нужен, а не заделка.
— Не нужен капитальный. Дед бы за два дня справился. Доски заменить, раму подтянуть, стёкла новые вставить. Инструмент весь в ящике есть.
Дима вышел на балкон, потрогал ногой прогнившую доску, та слегка прогнулась под весом.
— Тут даже стоять страшно.
— Вот именно поэтому и нужно чинить, пока совсем не провалилось.
Он начал с досок, отдирал старые ломом, руки покрывались занозами, одна доска отломилась неудачно, и он чуть не потерял равновесие, ухватился за раму.
— Осторожнее, — крикнула бабушка из кухни, услышав грохот. — Живой там?
— Живой, — отозвался Дима, потирая ушибленное плечо. — Чуть не улетел.
Он купил новые доски в том же магазине «Дом и Быт», продавец, уже привыкший к его частым визитам, даже посоветовал, как правильно их обрабатывать от влаги.
Установка досок заняла три дня. Каждую нужно было подогнать по размеру, прибить ровно, чтобы не было щелей. Молоток то и дело промахивался мимо гвоздя, оставляя синяки на пальцах.
— Опять мимо, — ругался Дима, тряся отбитой рукой.
— Дед тоже себе пальцы отбивал первое время, — сказала бабушка, наблюдая из дверного проёма. — Ничего, заживёт.
К концу третьего дня пол на балконе был выровнен, новые доски легли плотно, без щелей.
— Теперь рама, — сказала бабушка. — Это уже полегче.
Раму нужно было подтянуть, укрепить петли, заменить треснувшие стёкла. Дима с этим справился быстрее, видимо, уже набил руку на предыдущих работах.
Когда балкон был готов, он вышел, встал посередине, попрыгал слегка, проверяя прочность пола.
— Держит.
— Держит, — подтвердила бабушка, вышедшая следом. — Хорошо сделано.
Она смотрела на балкон, потом на внука, и в глазах у неё блеснуло что то похожее на слёзы, хотя она быстро моргнула, скрывая это.
— Николай бы гордился, — сказала она тихо.
Дима посмотрел на неё, не зная, как реагировать на такое признание.
— Ты думаешь?
— Уверена. Он всегда говорил, что руки важнее диплома. Диплом бумажка, а руки, если умеют, никогда голодным не оставят.
Вечером того же дня, когда балкон был готов, они сидели на кухне, пили чай, и Дима спросил то, что давно вертелось у него в голове.
— Баб Валь, а расскажи ещё про девяностые. Как вы вообще справлялись.
Валентина Егоровна отставила чашку, задумалась, вспоминая.
— Тяжёлое время было. Зарплату задерживали месяцами, а иногда выдавали не деньгами, а продукцией завода. Представляешь, вместо зарплаты дают тебе десять кастрюль. И иди продавай их на рынке, чтобы хоть что то получить.
— Серьёзно кастрюлями платили?
— Серьёзно. У нас на заводе выпускали посуду, кроме основной продукции. Вот этими кастрюлями и расплачивались иногда. Я стояла на рынке, продавала. Холодно, ноги мёрзнут, а стоишь, потому что дома есть нечего, если не продашь.
Дима слушал, представляя эту картину, и она никак не вязалась с его собственной жизнью, где еда всегда была в холодильнике, пусть не самая дорогая, но была.
— А дед что делал в то время?
— Дед на заводе держался, хотя многие уходили, кто в торговлю подавался, кто просто спивался от безысходности. Он говорил, специальность терять нельзя, руки без дела ржавеют. По вечерам ещё подрабатывал, машины чинил соседям, кому кран поставить, кому проводку починить. За это иногда деньгами платили, иногда продуктами, кто мешок картошки принесёт, кто банку варенья.
— А у тебя тогда какая работа была?
— Я в том же цеху работала, литейном. Вредное производство, металл плавили, пары вдыхали постоянно. За вредность немного доплачивали, но здоровье это здоровьем не окупишь. Вот от этого у меня и сердце теперь барахлит, и суставы не гнутся, врачи говорят, последствия того производства.
Дима опустил голову.
— Прости, что я говорил про пенсию. Я не понимал.
— Ты и не мог понимать, ты этого не видел, — сказала бабушка без упрёка. — Я не злюсь на тебя за это. Просто хотела, чтобы ты увидел, что за каждой цифрой стоит.
Она отпила чай, посмотрела в окно, где уже темнело.
— Знаешь, самое страшное было не голод даже. Голод переживали, картошка была, капуста была, с голоду не умирали. Страшнее было не знать, что будет завтра. Закроют завод или нет. Заплатят или нет. Ты живёшь и не понимаешь, есть у тебя будущее или нет.
— А у меня сейчас похожее чувство, — признался Дима. — Кредит, аренда, я тоже не понимаю, как жить дальше.
— Понимаю, — кивнула бабушка. — Только у тебя есть выбор, которого у нас тогда не было. Ты можешь работу сменить, можешь учиться чему то новому, можешь переехать. У нас тогда выбора почти не было, страна вся так жила.
Она помолчала, потом добавила:
— Но кое чему та жизнь научила. Ценить то, что есть. Не разбрасываться. Даже сейчас, когда полегче стало, я по привычке экономлю. Хлеб не выбрасываю, если чёрствый, сухари делаю. Одежду штопаю, а не выкидываю при первой дырке.
Дима посмотрел на её заштопанные носки, лежавшие на подоконнике для просушки после стирки.
— Я вот сразу выкидываю, если что порвалось.
— Это тоже часть проблемы, — сказала бабушка мягко. — Вы привыкли, что всё легко заменить. А раньше вещь берегли, потому что новую купить было не на что.
Дима задумался, покрутил чашку в руках.
— Знаешь, баб Валь, за этот месяц я как то по другому на всё стал смотреть.
— На что именно?
— На деньги. Раньше мне казалось, деньги это просто цифры на экране телефона. Пришли, ушли, и не важно откуда взялись. А теперь я вот на кран смотрю, и вспоминаю, как я его чинил, все ссадины на руках. И на обои смотрю, и на балкон. И понимаю, что каждая копейка, которую ты мне дашь, это не просто цифры. Это твой труд, за которым стоит боль в суставах и сердце.
Валентина Егоровна посмотрела на внука внимательно, будто оценивала, насколько искренне сказаны эти слова.
— Это хорошо, что ты это понял, — сказала она просто, без пафоса.
Оставался последний пункт в списке, мелкий ремонт входной двери, которая плохо закрывалась, и починка старого стула, того самого, на котором Дима сидел в первый вечер, скрипучего, с расшатанной ножкой.
Дима справился с этим за один день, уже увереннее, чем раньше, руки привыкли к инструменту, движения стали точнее.
Когда всё было готово, Валентина Егоровна прошлась по квартире, проверяя каждую работу. Кран не тёк. Обои держались ровно. Балкон был крепким. Дверь закрывалась без скрипа. Стул больше не шатался.
— Всё сделано, — сказала она, вернувшись на кухню, где ждал Дима, вытирая руки полотенцем.
— Всё, — подтвердил он.
Она подошла к сундучку, достала жестяную коробку, поставила на стол.
— Договор был честным. Держи.
Дима посмотрел на коробку, но не спешил её брать.
— Баб Валь, а я тут подумал.
— О чём?
— Может, не надо мне всю сумму.
Валентина Егоровна удивлённо подняла брови.
— Как это не надо? Ты месяц работал, заслужил.
— Заслужил, наверное. Но ты говорила, эти деньги на зубы и на… на всё остальное. Мне не по себе забирать их у тебя полностью.
Бабушка внимательно посмотрела на внука, и в её взгляде читалось что то новое, похожее на уважение.
— Уговор есть уговор, — сказала она твёрдо. — Я слово держу, и ты держи. Бери всё, как договаривались.
Дима взял коробку, но руки его дрожали, и не от радости, а от смущения.
— Я тебе верну, — сказал он. — Не сразу, но верну.
— Не надо мне ничего возвращать, — ответила бабушка. — Это была честная сделка. Ты работал, ты получил.
Он открыл коробку, посмотрел на деньги, аккуратно сложенные пачками.
— Знаешь что, баб Валь. Я половину этих денег отдам за свой кредит. А вторую половину… маме переведу. На твои лекарства. Пусть она не переплачивает каждый месяц из своей зарплаты.
Валентина Егоровна молчала, смотрела на внука долгим взглядом.
— Это твоё решение, — сказала она наконец. — Я на тебя не давлю.
— Я знаю. Я сам так решил.
В этот момент раздался звонок в дверь. Дима пошёл открывать, за дверью стояла Людмила Викторовна, с сумками, уставшая после смены.
— Мам, я зашла проведать, — сказала она, входя в кухню, и тут же замерла, увидев преображённую квартиру. — Ой, а обои то какие красивые. Кто клеил?
— Дима клеил, — ответила бабушка с гордостью в голосе.
Людмила Викторовна недоверчиво посмотрела на сына.
— Ты клеил?
— Я, — подтвердил Дима, слегка смущаясь.
— И балкон, я смотрю, тоже другой стал, — она заглянула на балкон через дверной проём. — Дима, это правда ты сделал?
— Я, мам.
Людмила Викторовна поставила сумки на пол, подошла к сыну, обняла его крепко, неожиданно для него самого.
— Я горжусь тобой, — сказала она тихо.
Дима не сразу ответил, ком в горле не давал говорить.
— Мам, я хочу тебе кое что сказать.
— Что?
Он достал из кармана телефон, открыл приложение банка.
— Я тебе сейчас переведу деньги. На лекарства для бабушки. Чтобы ты больше не платила из своей зарплаты каждый месяц.
Людмила Викторовна посмотрела на него с удивлением, потом на бабушку, ища объяснений.
— Мам, что происходит?
— Долгая история, — ответила Валентина Егоровна, ставя чайник на плиту. — Садись, чай будем пить, расскажу.
Пока чайник закипал, Дима перевёл деньги на счёт матери, показал ей экран телефона с подтверждением перевода.
— Тут пятьдесят тысяч. На лекарства и на всё, что нужно.
Людмила Викторовна смотрела на экран, потом на сына, и слёзы снова навернулись на глаза, но на этот раз это были другие слёзы.
— Дима, откуда у тебя такие деньги?
— Заработал, — просто ответил он. — Своими руками.
Он посмотрел на бабушку, та кивнула, будто разрешая рассказать.
— Баб Валь дала мне деньги за ремонт, который я сделал. Кран, обои, балкон, всё это я делал целый месяц.
Людмила Викторовна села на табурет, всё ещё не до конца понимая произошедшее.
— Ты? Ремонт? Ты же гвоздь ровно забить не мог.
— Научился, — Дима улыбнулся, впервые за долгое время улыбка была не натянутой, а настоящей. — Оказывается, могу. Просто раньше не пробовал.
Валентина Егоровна разлила чай по трём чашкам, села рядом с дочерью и внуком.
— Знаете, — сказала она, — я не за деньги это всё затеяла. Я хотела, чтобы Дима понял, откуда деньги берутся. Не просто пришли и ушли, а за каждой суммой чей то труд стоит.
— Кажется, понял, — сказал Дима, отпивая чай.
— Кажется, — повторила бабушка с лёгкой улыбкой.
Людмила Викторовна взяла руку сына, повернула ладонью вверх, посмотрела на свежие мозоли, на заживающие ссадины.
— У тебя руки теперь как у деда, — сказала она тихо. — Рабочие.
Дима посмотрел на свою ладонь, будто видел её впервые.
— Мам, я ещё кое что решил.
— Что?
— Остальные деньги, что от бабушки получил, я в кредит вложу. Погашу часть долга. А там дальше видно будет, может, на курсы какие пойду, электрику подучу или сантехнику, раз уж руки, оказывается, что то умеют.
Валентина Егоровна отставила чашку, посмотрела на внука внимательно.
— А доставку бросать не собираешься?
— Пока нет. Но, может, потом. Мастер по ремонту, наверное, получше зарабатывает, чем курьер. И уставать буду не так, как от беготни по городу с сумкой за спиной.
Они сидели ещё долго в тот вечер, разговаривали, вспоминали, смеялись иногда, когда Дима рассказывал про свои неудачные попытки клеить первые обои, про то, как чуть не провалился сквозь прогнившую доску на балконе.
Людмила Викторовна ушла поздно, попрощавшись у двери, обняв мать и сына по очереди.
— Спасибо тебе, мам, — сказала она Валентине Егоровне. — Не знаю, как ты это придумала, но получилось хорошо.
— Само получилось, — ответила бабушка. — Просто дала ему шанс понять.
Дима задержался ещё на несколько минут, помог убрать чашки со стола, сложил инструмент обратно в ящик, аккуратно, каждую вещь на своё место, как это делал когда то дед.
— Баб Валь, — сказал он, уже стоя в дверях, одетый в куртку. — Я завтра снова зайду.
— Зачем? Работа же вся сделана.
— Просто так. Чаю попить. Ты ещё что нибудь расскажешь про деда, про заводскую жизнь.
Валентина Егоровна улыбнулась, и в этой улыбке была та тёплая грусть, которая появляется, когда прошлое вдруг оживает через кого то нового.
— Приходи, — сказала она. — Расскажу.
Он уже взялся за ручку двери, когда обернулся.
— Баб Валь, а те деньги, которые ты хотела на… на последний путь отложить. Ты не переживай, я их тебе… в смысле, я найду способ, чтобы у тебя снова что то отложено было. Понемногу помогать буду.
— Не обязан ты мне ничего, — ответила она. — Ты и так рассчитался честно.
— Знаю, что не обязан. Просто хочу.
Валентина Егоровна подошла к нему, положила руку на плечо, туда, где ещё недавно был синяк от неудачного удара молотком.
— Вот с этого и начинается взрослая жизнь, Дима. Когда хочешь помогать не потому, что должен, а потому, что сам так решил.
Он кивнул, не находя слов, обнял бабушку на прощание, крепче, чем обычно.
— До завтра, баб Валь.
— До завтра.
Дверь закрылась, и в квартире стало тихо, только тикали старые часы на стене да гудел холодильник на кухне. Валентина Егоровна постояла немного в прихожей, потом медленно пошла на кухню, посмотрела на пустой сундучок, туда, где раньше лежала жестяная коробка.
Она достала из кармана фартука мелочь, оставшуюся от покупок, пересчитала, и положила в маленькую баночку из под чая, стоявшую на полке.
Начало новой копилки. Не потому что боялась остаться без денег, а по привычке, которую не изменить за один вечер.
На следующий день Дима действительно пришёл, как и обещал, с пакетом яблок и коробкой печенья.
— Баб Валь, я по дороге зашёл, купил кое что.
Валентина Егоровна открыла дверь, впустила его, и на кухне снова закипел чайник, снова зазвенели разномастные чашки.
— Как работа сегодня? — спросила она, разливая чай.
— Нормально. Заказов много было. Но знаешь, я сегодня клиенту какому то дверь помогал открыть, замок заедал, я взял отвёртку из рюкзака, минут за пять починил.
— Отвёртку с собой носишь теперь?
— Ношу. Мало ли, пригодится.
Бабушка усмехнулась, покачала головой.
— Весь в деда пошёл.
Дима сел за стол, взял печенье, разломил пополам.
— Баб Валь, а расскажи ещё что нибудь. Про завод, про дедушку.
— Опять?
— Опять. Мне интересно теперь. Раньше я это всё пропускал мимо ушей, а теперь как будто заново слушаю.
Валентина Егоровна села напротив, поправила скатерть на коленях, задумалась, вспоминая, с чего начать на этот раз.
— Хорошо, — сказала она. — Слушай про то, как мы с дедом познакомились…
Она начала рассказывать, а Дима слушал, положив локти на клеёнку с мелким цветочным узором, и за окном темнело, и часы на стене продолжали тикать, отсчитывая минуты нового вечера, который в этой маленькой кухне больше не был похож на предыдущие.
