– Юль, ты дома? – Ольга буквально ворвалась в квартиру своей подруги и облегченно выдохнула. – Ты дома, слава богу! Слушай, мне срочно нужна твоя помощь. Прямо сейчас! Нет, даже вчера была нужна.
Юля отступила в сторону, пропуская подругу. Ольга была непривычно взвинчена, и ее поведение было ужасно странным. Интересно, какая именно помощь ей понадобилась в этот раз? Неужели снова с Ксюшей посидеть пару дней? Мать из неё, конечно, не самая лучшая…
Ольга схватила стул, но села неловко, будто ноги её не держали, и тут же вскочила, снова забегала по кухне, задевая локтем стопку тарелок на полке, отчего те тихо звякнули.
– Что случилось? Ты вся трясёшься, – спросила Юля, с недоумением, смотря на бушующую Ольгу. Кажется, в этот раз произошло что-то по-настоящему серьёзное. – Успокойся уже немного, я не могу понять, что ты от меня хочешь.
Ольга остановилась у окна, прижала ладонь к стеклу, будто хотела почувствовать холод, заземлиться, и выдохнула, как человек, который долго бежал и наконец остановился.
– Гена подал на развод! И хочет забрать Ксюшу. Говорит, что я отвратительная мать, что с ребёнком мне быть опасно. Представляешь? Он это в суде заявит, официально. А мне нужен свидетель, Юль. Хотя бы один-единственный человек, который встанет и скажет: “Ольга хорошая мать, она заботится о дочери, у них всё нормально”. Ты же знаешь меня с детского сада. Ты знаешь, как я люблю Ксюшу. Просто скажи это. Не обязательно что-то придумывать, просто скажи обо мне пару добрых, хороших слов. Расскажи судье, как я забочусь о дочери, как я переживаю о ней, как я покупаю ей игрушки…
Юля в полной раздельности смотрела на подругу. Гена подал на развод. Почему? Он ведь любит Ольгу. Причем искренне любит. Он ради нее потратил почти полтора миллиона на свадьбу. Да там только одно платье под сто тысяч было! И вот сейчас он внезапно расходится с ней? Это просто невозможно…
А ещё больше девушку напрягла просьба подруге пойти в суд и сказать, что Ольга хорошая мать. Это ведь будет просто чистая ложь… Ольга никогда не была хорошей матерью. Хорошая мать никогда не оставит ребёнка полутора лет в квартире у чужого человека на пару дней. А Оля это делала! Причём не видела в этом ничего страшного. Хорошая мама не будет приходить домой подвыпившей и игнорировать плач ребенка. Хорошая мама не будет расставлять дочь в детском саду до 19.00 каждый день, не работая.
Ольга хороший человек, но хорошей матерью её назвать нельзя…
– Оль, я… я не знаю, что сказать.
– Не знаешь? Ты не знаешь, хорошая я мать или нет? Ты же видела нас каждый день! Ты Ксюшу столько раз забирала к себе, когда я… когда мне надо было уйти. Ты знаешь, что я стараюсь.
– Я знаю, что ты стараешься, – тихо сказала Юля. – Но…
– Вот! Именно. Скажи это в суде. Скажи, что я стараюсь, что я люблю дочку, что у нас всё не так плохо, как он там себе придумал. И ещё скажи, что Гена вообще дома почти не бывал. Что он мотался по командировкам, что с Ксюшей почти не общался. Это правда, Юль. Он сам это подтвердит, если спросят. Мне нужно, чтобы ты, как моя близкая подруга и соседка, выставила Гену не в лучшем свете. Он ведь практически не видел ребенка! Его никогда не было рядом, а теперь он бац, решил забрать у меня дочь.
Юля покачала головой, чувствуя, как внутри всё сжимается, будто кто-то медленно затягивал тугую верёвку.
– Он не мотался, Оль. Он работал вахтой. Три месяца на вахте, месяц дома. И когда приезжал, он с Ксюшей не расставался! Даже по телефону каждый день звонил, спрашивал, что она ела, капризничает ли, не болеет ли. Ты сама мне рассказывала, как он по видео с ней разговаривал, когда был далеко! Он её обожает!
Ольга резко остановилась посреди кухни, будто налетела на невидимую стену. Её лицо на секунду стало таким растерянным, будто она вдруг поняла, что стоит посреди чужой комнаты и не помнит, как сюда попала. Потом эта растерянность сменилась чем-то острым, колючим.
– Обожает? Да, обожает. Но это не значит, что он может забрать её у меня. Я её мать. Я имею право быть с ней! И если он говорит, что я плохая, я имею право защищаться. А ты моя подруга. Ты должна быть на моей стороне!
– Я на твоей стороне, Оль, – снова тихо сказала Юля. – Но врать… Извини, я не буду. У тебя явные проблемы, Оля. Ты стала много пить, и это действительно опасно для малышки.
– Нет, не на моей. Если ты не пойдёшь в суд и не скажешь пару хороших слов обо мне, ты не на моей стороне. Ты на его!
– Не переворачивай мои слова. Я просто не хочу врать в суде. Более того, ты меня, конечно, извини, но я уверена, что Гена позовет в суд наших соседей. Или ты думаешь, они не расскажут правду? Не расскажут, в каком состоянии ты приходила домой? Не расскажут, как у тебя Ксюша часами орала, пока ты спала. Не расскажут, что здесь постоянно с Ксюшей сидит твоя мама, пока ты где-то сутками гуляешь? Всё они расскажут, еще и с подробностями.
– Ты что, серьёзно? Ты будешь судить меня? Ты, которая ни разу не была замужем, у которой нет детей, будешь учить меня, какая я мать? Ты просто боишься выступить в суде. Боишься испортить отношения с людьми, боишься, что кто-то косо посмотрит. Ну так и скажи: “Я боюсь”. Не надо прикрываться правдой.
– Я не боюсь, – сказала Юля, и сама удивилась, как спокойно прозвучал её голос, хотя внутри всё дрожало, как натянутая струна.
– Тогда в чём дело? В чём проблема сказать пару слов?
– Проблема в том, что я не могу сказать неправду. И не буду. Если ты потащишь меня в суд, я скажу правду. Что ты часто оставляла Ксюшу, что ты могла уйти и пропасть на пару дней, что ты приходила домой пьяная, и тогда я забирала девочку к себе. Что Ксюша чаще ночевала у меня, чем у тебя. Что она ко мне тянулась, потому что я была рядом. Это правда, Оль. И я не стану её прятать.
Тишина повисла в комнате, тяжёлая, липкая, как остывший сироп. Ольга смотрела на Юлю так, будто пыталась разглядеть в ней кого-то чужого, кого-то, кто предал её самым тихим, самым незаметным способом – просто сказав то, что все и так знали, но молчали.
– Ты… ты хочешь меня уничтожить! – Ольга была буквально в шаге от того, чтобы наброситься на подругу. – Ты хочешь, чтобы у меня забрали дочь. Ты моя подруга, Юль! Или уже нет?
– Я не собираюсь тебя уничтожать, не надо драматизировать. Я просто не хочу врать. Тем более, что мои слова с легкостью опровергнут другие. Ты подставишь и себя, и меня!
– Ну конечно. Удобно быть честной, когда это ни на что не влияет. Удобно стоять в стороне и говорить: “Я не буду врать”. А у меня могут отнять ребёнка! Единственную мою драгоценность. Мою дочку Ксюшу! Да, возможно, я не самая лучшая мать, но всё же…
Она схватила куртку, рванула молнию, будто та мешала ей дышать, и выскочила в коридор, хлопнув дверью так, что в шкафу звякнули чашки, а на подоконнике дрогнул маленький глиняный горшочек с засохшим тимьяном – Юля когда-то купила его, думая, что будет выращивать зелень, но руки так и не дошли.
Юля осталась стоять посреди кухни, слушая, как затихают шаги на лестнице, как где-то внизу хлопнула подъездная дверь, и наступила тишина, в которой слышно было только, как тихо шипит остывающий чайник и как стучит её собственное сердце, будто пыталось пробиться наружу.
Она подошла к окну, отодвинула занавеску. Во дворе было по-осеннему серо, лужи блестели тускло, как старые монеты. На детской площадке никого не было, только ветер гонял по асфальту скомканный пакет, похожий на испуганную птицу. Юля закрыла глаза и позволила воспоминаниям нахлынуть…
~~~~~~~~~~
Всё началось, когда Ольга только познакомилась с Геннадием. Он тогда работал прорабом на стройке, ходил в пропылённой куртке, с тёмными кругами под глазами, но улыбался так, что казалось – он не устаёт вообще, будто внутри него был какой-то вечный двигатель. Ольга сияла рядом с ним, будто кто-то зажёг внутри неё лампочку. Юля помнила тот вечер, когда Ольга примчалась к ней, схватила за руки и затараторила: “Он строит дом, Юль! Настоящий, двухэтажный, с балконом, с большой гостиной, чтобы мы все сидели вместе и пили чай. Он всё сам делает, каждую доску выбирает. Ты представляешь?” Девушка тогда ещё подумала, что Ольга явно спешит.
Свадьба была именно такой, какой хотела Ольга – шумной, яркой, с фейерверками и огромным тортом, который привезли в зал на специальной тележке, и все гости ахнули. Платье стоило больше ста тысяч, и когда Юля осторожно спросила, не слишком ли это, Ольга только рассмеялась: “Всю жизнь мечтала. Если есть человек, который может это устроить, зачем отказываться?” И Геннадий не отказывал. Он взял на себя все расходы, даже не поморщился, когда суммы росли, будто деньги для него были не целью, а инструментом, которым он хотел сделать Ольгу самой счастливой женщиной на свете. Да, ему пришлось распотрошить свою заначку и отложить строительство дома на какое-то неопределённое время, но он был готов на эти траты.
После свадьбы они жили в квартире Ольгиных родителей – те как раз перебрались на дачу, и квартира пустовала. Геннадий продолжал строить дом. Он приезжал поздно, уставший, с запахом строительной пыли и машинного масла, но садился рядом с Ольгой, гладил её по плечу и говорил: “Ещё немного. Скоро переедем. Будет свой двор, большая кухня, беседка и еще и бассейн во дворе поставим.”. Юля видела, как Ольга кивала, улыбалась, но в её глазах мелькало нетерпение – ей хотелось не “немного подождать”, а сразу оказаться в этом идеальном доме, будто ожидание само по себе было несправедливостью.
Потом был медовый месяц – целый месяц на море. Ольга даже не понимала, что своими хотелками она отодвигается строительством идеального дома на еще больший срок. Но она просто захотела полететь на море. И Гена согласился. А когда они вернулись из путешествия, Ольга первым делом прибежала к подруге и сообщила радостную новость. Она беременна! Теперь нужно было срочно купить самые необходимые детские вещи, самую лучшую коляску, коечку и всё, что может быть. Её ребёнок достойно лучшего.
А вот у Гены радость смешалась с тревогой: дом ещё не был достроен, денег становилось всё меньше. Он смотрел на Ольгу, на её округлившийся живот, и будто становился твёрже. Он нашёл вахтовую работу – три месяца на севере, месяц дома, зарплата в два с половиной раза выше, чем раньше. “Так я быстрее дострою дом, – объяснял он Ольге. – И у Ксюши будет всё, что нужно”. Ольга кивала, но Юля видела, как она морщится, когда он собирал сумку.
– Ты будешь так далеко, – говорила она тихо. – А если что-то случится?
– Я буду звонить каждый день, – обещал он. – И приеду, как только смогу.
Первые месяцы после рождения Ксюши были тяжёлыми для всех. Девочка плохо спала, плакала по ночам, Ольга ходила с тёмными кругами под глазами и всё время повторяла: “Я просто не высыпаюсь. Ещё немного, и станет легче”. Геннадий приезжал на свой месяц дома и будто пытался наверстать всё сразу: носил Ксюшу на руках, укачивал, шептал ей что-то тихое, смешное, и дочка затихала, прижавшись к его плечу. Юля приходила к ним по выходным, приносила суп, который сама сварила, убирала разбросанные детские вещички, а Ольга садилась на диван и вздыхала: “Как же я устала. Хоть бы час посидеть в тишине”. Юля улыбалась: “Иди посиди. Я тут сама всё сделаю”. И Ольга уходила – сначала в ванную, потом на кухню, потом просто в другую комнату, где можно было закрыть дверь и не слышать плач.
Свекровь помогала, пока могла. Она приезжала каждый день, показывала Юле, как правильно держать Ксюшу, как менять подгузник, как укладывать, чтобы ребёнок не просыпался через полчаса. У неё были свои маленькие хитрости: она напевала одну и ту же тихую песенку, и Ксюша сразу затихала, будто узнавала этот голос из самого начала своей жизни. Но потом свекровь заболела – сначала простуда, потом осложнения, потом больница. И в тот момент, когда помощь исчезла, Ольга как будто сломалась. Сначала она стала оставлять Ксюшу с мамой на полдня, потом на день, потом могла уйти и не появляться до вечера. Юля замечала, что Ольга всё чаще пьёт вино по вечерам, сначала один бокал, потом два, потом бутылку. “Это чтобы расслабиться, – говорила Ольга, отводя глаза. – Я же не алкоголичка. Просто день тяжёлый”. Юля кивала, но внутри всё сжималось.
Однажды Ольга позвонила подруге и попросила её заглянуть на пару часиков. Юля пришла и увидела, что Ксюша сидит в манеже, теребит уголок пледа и тихо хнычет, а Ольги дома нет. На столе стояла полупустая бутылка вина, рядом – записка: “Ушла к подругам, скоро буду”. Юля тогда забрала Ксюшу к себе, напоила тёплым молоком, уложила в свою кровать и сидела рядом, пока девочка не уснула. Потом она позвонила Ольге: “Ксюша у меня. Приезжай, поговорим”. Ольга приехала только через два дня, весёлая, будто ничего не случилось: “Ну что ты паникуешь? У вас сейчас все было хорошо. Ты отлично справилась”. Юля смотрела на неё и не узнавала ту девушку, с которой когда-то делила мороженое на скамейке у подъезда.
Постепенно Юля стала для Ксюши чем-то вроде тихой гавани. Если Ольга уходила, девочка уже не плакала так отчаянно – она тянула ручки к Юле и шептала: “Тётя Юля, не уходи”. Юля обнимала её, гладила по голове и думала, что это неправильно, что мать должна быть рядом, но не знала, как это исправить. Она пыталась говорить с Ольгой, мягко, осторожно: “Может, тебе стоит сходить к психологу? Или хотя бы взять няню на пару дней в неделю?” Ольга только отмахивалась: “Мне не нужен психолог. Мне нужно, чтобы меня не учили жить”.
Геннадий ничего этого не знал. Он звонил каждый день, и Ольга старалась выглядеть счастливой: причёсанная, в красивом халате, Ксюша на руках, улыбается в камеру. “У нас всё хорошо, – говорила она. – Ксюша растёт, я справляюсь. Ты не переживай”. И он не переживал. Он верил, что дома всё в порядке, что его семья держится, пока он зарабатывает деньги. Он даже не догадывался, что в те дни, когда он звонил, Ксюша часто ночевала у Юли, а Ольга гуляла с подругами или сидела в баре, пытаясь забыть, что она теперь мама.
Когда Ксюше исполнилось полтора года, Ольга устроила её в садик. Приводила к семи утра, забирала в семь вечера, а в промежутке жила своей жизнью. Воспитатели не раз делали ей замечания, когда она приходила за дочкой нетрезвой, но Ольга только пожимала плечами: “Да я чуть-чуть. Я же не пьяная”. Юля приходила забирать Ксюшу вместе с Ольгой, молча брала девочку за руку, надевала на неё курточку, и они шли домой – не в квартиру Ольги, а к Юле, потому что там было спокойно, dсегда была вкусная еда и там Ксюша могла уснуть без слёз.
А Геннадий тем временем копил деньги. Он считал каждую копейку, отказывался от лишних трат, экономил на обедах, чтобы быстрее закончить дом. Он думал о том, как они переедут, как Ксюша будет бегать по двору, как Ольга наконец-то отдохнёт, и всё станет лучше. И когда сумма наконец сложилась, он принял решение: увольняется. Никаких вахт, никаких трёх месяцев вдали от дома. Теперь он будет рядом каждый день, будет видеть, как Ксюша учится новому, как она смеётся над простыми шутками, как она тянется к нему руками. Он не сказал Ольге заранее – хотел сделать сюрприз.
Он приехал домой рано утром, полный планов. В кармане у него лежал договор с новой работой – офис, стабильный график, никаких командировок. Он хотел сказать Ольге: “Всё, теперь я дома. Больше никаких вахт. Мы переезжаем, строим жизнь”. Но дома его ждала другая картина. В квартире сидела Ольгина мама, держала на руках Ксюшу и выглядела такой уставшей, будто не спала несколько ночей подряд.
– А где Оля? – спросил Геннадий, стараясь говорить спокойно, хотя уже чувствовал, как внутри нарастает тревога.
– Пошла погулять с подругами, – ответила тёща, не поднимая глаз. – Сказала, скоро вернётся.
Прошло несколько часов. Ольга не возвращалась. Геннадий звонил, но телефон был выключен. Ксюша капризничала, а он не знал, что сказать, кроме: “Мама скоро придёт, она просто задержалась”. Время тянулось медленно, как резина. Девять часов, десять, полночь. Ксюша наконец уснула, прижавшись к его плечу, а Геннадий всё сидел и смотрел на дверь, будто мог силой мысли заставить её открыться.
Ольга появилась только в два часа ночи. Пьяная, весёлая, будто ничего не случилось. Она споткнулась на пороге, рассмеялась над собственной неловкостью и попыталась обнять Геннадия, но он отстранился.
– Где ты была? – спросил он тихо, но в этом тихом голосе было столько холода, что Ольга даже вздрогнула.
– Гуляла. С девчонками посидели, выпили по бокалу. Ты что, ревнуешь?
– Я не ревную. Я спрашиваю, где ты была, когда твоя дочь сидела дома и ждала маму.
Ольга махнула рукой, будто отгоняла назойливую муху.
– Да ладно тебе. С ней же была мама. И вообще, я устала сидеть дома. Мне нужно хоть иногда дышать.
Он посмотрел на неё так, будто видел впервые.
– Ты понимаешь, что Ксюша плакала? Что она спрашивала про тебя? Что она не понимает, почему мама уходит и не возвращается?
Ольга нахмурилась, будто он говорил на непонятном языке.
– Ну, поплакала и уснула. Дети быстро забывают.
Тогда в его голове закралось одно нехорошее подозрение. Походу, Ксюша уже привыкла к тому, что мамы постоянно нет дома. Да, она поплакала, но потом она и вовсе попросилась к тете Юле, что Гена решил узнать всю правду из надежных источников. И он пошел к соседям. В первую очередь он, конечно, наведался к старшей по их дому. Надежда Николаевна была женщиной в возрасте. Она была на пенсии, но крайне бойкой и ответственной старушкой. Она очень тщательно следила за порядком, и вот кто-кто, она точно знала обо всех в доме. И когда Гена к ней пришёл, женщина сразу выложила все карты на стол. Она рассказала, что Ольга часто гуляет, не появляется дома по несколько дней, что Ксюша постоянно плачет, что Ксюша не гуляет на улице с мамой, только если с Юлей, соседкой. А ещё она сказала, что Ольга часто стала выпивать. Она разложила всё по полочкам и чуть ли не поминутно расписывала жизнь жены Геннадия.
Эти слова подтвердила и соседка с третьего этажа. Баба Нюра, покачала головой и сказала негромко, будто стесняясь собственных слов: “Да что там, Геннадий, ты и сам уже знаешь: Ксюша у Юли чаще бывает, чем дома. Я сколько раз видела – вечером Юля её из садика ведёт, а Ольга где-то позже появляется, уже когда стемнеет. Да и не в том беда, что поздно, а в том, что будто и не торопится”. Баба Нюра вздохнула и добавила, глядя куда-то в сторону, чтобы не встречаться с ним глазами: “Ребёнок должен знать, что мама придёт. А тут она приходит, а Ксюшка уже у чужой тёти. Это ж не дело”.
Воспитательница в садике, молодая женщина с усталыми, но добрыми глазами, говорила сдержанно, подбирая слова так, будто боялась кого-то обидеть, но всё равно говорила правду: “Ольга Игоревна часто опаздывает. А когда приходит, бывает… не совсем собранная. Мы стараемся не осуждать, у всех свои трудности. Но ребёнок ведь чувствует. Ксюша, когда видит, что за ней пришла мама, сначала радуется, а потом будто замирает, будто не знает, чего ждать. А когда Юля Николаевна приходит – сразу бежит, обнимает, сразу спокойнее становится. Мы даже между собой говорили: хорошо, что есть кто-то надёжный”.
Даже собственная тёща, мать Ольги, не стала ничего приукрашивать. Она сидела на кухне, теребила край полотенца, и голос у неё был тихий, будто она стыдилась не дочери, а самой этой ситуации: “К сожалению, моя дочь оказалась совершенно никудышной матерью. Она не справляется. Ксюша для неё, ну, помеха, что ли. Ей хочется гулять и развлекаться, а дочка мешает. Это при тебе ангела из себя строит, а когда тебя рядом нет, то развлекается по полной. Да Ксюша скоро Юлю мамой будет звать! Мне стыдно за то, что я плохо воспитала дочь, но и поделать ничего не могу. И, кстати, если ты действительно решишь разводиться, знай – в суде я расскажу всю правду. Я не стану покрывать дочь”
Геннадий слушал, и с каждым новым свидетельством внутри него будто что-то сжималось, становилось твёрже и холоднее. Он не хотел ненавидеть Ольгу, не хотел видеть в ней врага. Он помнил, какой она была в самом начале – звонкой, лёгкой, мечтательной, той самой девушкой, ради которой он был готов работать без выходных, строить дом, копить, экономить, отказываться от всего, лишь бы она улыбалась. Но сейчас перед ним лежала совсем другая картина, и он не мог закрывать на неё глаза.
На следующий день он подал на развод и на определение места жительства ребёнка с ним. У него были свидетели – соседи, воспитатели, даже собственная тёща, которая, хоть и любила дочь, но понимала, что сейчас важнее благополучие внучки. У него была стабильная работа, дом, который уже достроен – заезжай и живи, и главное – он был готов посвятить всё своё время дочери. У Ольги не было ни работы, ни дохода, ни чёткого плана, как она будет заботиться о ребёнке.
Теперь она бегала по знакомым, пытаясь найти хоть кого-то, кто встанет на её стороне. Но даже её собственная мать сказала, что будет свидетельствовать в пользу Геннадия. Для Ольги Юля оставалась последней надеждой…
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Сейчас Юля сидела на балконе, смотрела, как зажигаются огни в окнах соседних домов, и вспоминала все эти месяцы, все эти дни, когда она пыталась быть и подругой, и няней, и тихой совестью. Ольга не воспринимала критику, не воспринимала советы, считала, что лучше знает, как ей воспитывать ребенка, и не видела ничего плохого в том, чтобы немного погулять. Дочка ведь под присмотром, да? И своих проблем с алкоголем она тоже признавать не хотела и за помощью обращаться отказывалась. А теперь ещё удивляется, что ситуация вот так вот обернулась…
Она знала, что Ольга не простит её сразу, возможно, не простит вообще. Но она также знала, что поступила так, как могла, как считала правильным. потому что Юля просто не могла прийти в суд и врать о том, какая замечательная мама Ольга. Вокруг столько людей, которые с готовностью расскажут о её настоящем поведении. Так что пока такие вот лживые показания не принесут Ольге никакой пользы, скорее наоборот, только повредят.
Телефон в кармане завибрировал. Юля вытащила его, посмотрела на экран. Сообщение от Ольги: “Ну что, ты подумала? Пожалуйста, Юль, не бросай меня. Мне больше не к кому обратиться! Все против меня!”
Юля долго смотрела на эти слова, чувствуя, как сжимается сердце. Она набрала ответ, стирала, набирала снова, пока наконец не написала: “Оль, я не пойду в суд. Прости. Но если тебе нужна помощь, если ты хочешь попытаться всё исправить – я помогу. Я помогу найти хорошего специалиста, просто посижу рядом, если тебе страшно. Но врать я не буду”.
Она нажала “отправить” и положила телефон на стол. Ветер снова шевельнул занавеску, принёс запах дождя и мокрой листвы, такой же, какой тянулся за Ольгой, когда она влетела в квартиру. Юля подумала, что, возможно, это и есть самое трудное – не выбирать сторону, а оставаться человеком, который видит правду и не боится её назвать, даже если эта правда ранит тех, кого ты любишь…
