Мы с Леной потратили месяц на выбор кота.
Это звучит смешно, я знаю. Но если бы вы видели наши вечера, вы бы поняли. Мы сидели на диване, каждый со своим телефоном, и перекидывались ссылками на питомники, как другие пары перекидываются мемами.
– Смотри, голубой британец, мальчик, свободен с марта.
– А у этих девочка. Лиловая. С документами до прадеда.
Лена вообще завела отдельную папку в закладках. Назвала её «Наш будущий аристократ». Там было штук сорок ссылок, рассортированных по городам.
Я не шучу.
Мы даже поругались однажды. Из-за окраса. Лена хотела классического голубого, а мне нравился шоколадный. Мы спорили так, будто решали, в какую школу отдать ребёнка. Потом помирились, съели пиццу и решили: берём голубого, но мальчика.
Имя тоже обсуждали. Лена настаивала на «Честере». Я предлагал «Бонда». Сошлись на том, что назовём, когда увидим.
Питомник нашли в соседнем городе. Заводчица прислала фотографии помёта. Шесть круглых котят с плюшевыми мордами сидели на клетчатом пледе и выглядели как реклама дорогого корма. Мы выбрали одного, внесли залог и стали ждать, пока ему исполнится три месяца.
До этого момента оставался примерно месяц.
В тот вечер шёл дождь. Не ливень, а такая мерзкая октябрьская морось, от которой промокаешь насквозь за пять минут. Я возвращался с работы пешком, потому что машина стояла на сервисе.
Срезал через дворы.
У мусорных баков стояла коробка. Обычная, мокрая, с расплывшейся надписью. Я бы прошёл мимо. Честно. Я уже почти прошёл.
Но коробка пискнула.
Я остановился. Постоял секунду. Подумал: показалось. Сделал ещё два шага.
Коробка пискнула снова. Тоненько, как будто кто-то провёл ногтем по воздушному шарику.
Я вернулся. Заглянул внутрь.
На дне, на размокшей газете, лежал котёнок. Серый, крошечный, с торчащими рёбрами. Глаза заплыли гноем, один почти не открывался. Он весь дрожал и пищал с таким отчаянием, будто знал, что это его последний шанс.
Я достал телефон и позвонил Лене.
– Лен. Тут котёнок. В коробке. У помойки. Совсем маленький, больной.
Пауза. Я слышал, как она дышит.
– Бери, – сказала она. – Породистый подождёт.
И повесила трубку.
Я снял куртку, завернул в неё этот дрожащий комок и пошёл домой. Котёнок вцепился в ткань и замолчал. Только сердце колотилось так быстро, что я чувствовал его через три слоя одежды.
Ветеринар на следующее утро осмотрел его и сказал:
– Инфекция глаз, обезвоживание, блохи. Недели три, может, четыре. Кто-то выбросил совсем крошку. Он очень слаб.
Лена стояла рядом и сжимала мою руку так, что пальцы побелели.
– Выживет? – спросила она.
– Если будете капать в глаза, кормить из пока из бутылочки и не давать мёрзнуть. Тогда шансы есть.
Мы кивнули. Оба.
Первую неделю мы спали по очереди. Будильник на каждые четыре часа. Лена вставала в час ночи, я в пять. Капли в глаза, тёплая смесь из бутылочки, грелка под пелёнку.
Котёнок орал. Не пищал, а именно орал. Голос у него был совершенно не по размеру. Такое существо, которое помещалось на ладони, издавало звуки, от которых вздрагивали соседи через стену.
– Характер, – сказала Лена на третью ночь, протирая ему глаза ваткой. – Определённо, характер.
На пятый день он открыл второй глаз. Зелёный, яркий, наглый. Посмотрел на Лену и мяукнул требовательно.
– Жрать хочет, – перевёл я.
– Ты думаешь?
Он мяукнул ещё раз. Громче.
– Гаврюша, – сказала Лена. Просто так, ни с того ни с сего.
– Что?
– Его зовут Гаврюша. Посмотри на эту морду. Это Гаврюша. Никакой не Честер.
Я посмотрел. Котёнок развалился на пелёнке, задрав тощий живот, и щурился на лампу.
Гаврюша. Конечно.
В питомник мы позвонили через неделю. Заводчица была недовольна, но залог вернула. Лена потом сказала, что чувствовала себя так, будто отменила свадьбу с хорошим человеком ради хулигана из соседнего двора.
– Не жалеешь? – спросил я.
Она посмотрела на Гаврюшу, который в этот момент пытался залезть в лоток.
– Ни секунды.
Гаврюша рос быстро. Через четыре месяца из жалкого заморыша он превратился в наглого, вечно голодного подростка с привычками, от которых у нас обоих дёргался глаз.
За четыре месяца Гаврюша превратился из жалкого заморыша в наглого, вечно голодного подростка. Он воровал носки, причем только мои, пил воду только из-под крана и встречал меня у двери, как швейцар: сидел на коврике, смотрел в глаза секунд пять, а потом молча уходил по своим делам.
А потом у Лены начались проблемы на работе. Новый начальник, реструктуризация, сокращения. В их отделе каждую пятницу кого-то вызывали к начальнику. Люди возвращались бледные, собирали кружки и зарядки со столов. Лена пока оставалась, но не знала, надолго ли. Она приходила домой серая, молча разогревала ужин и ела, глядя в тарелку.
Я пытался разговаривать. Спрашивал, как дела. Предлагал помощь.
– Нормально, – отвечала она. – Разберусь.
А как-то раз я услышал, как она плачет в ванной. Тихо, чтобы я не заметил. Включила воду и думала, что звук заглушит плач. Не заглушил.
Я не знал, что делать. Обнять? Она отстранялась. Поговорить? Она закрывалась. Мне казалось, что между нами выросла стена из её молчания и моей беспомощности.
Гаврюша разобрался быстрее.
Однажды вечером Лена сидела на кухне. Ужин остывал, она смотрела в окно, а в глазах стояли слёзы.
Гаврюша запрыгнул на стул рядом. Потом перебрался к ней на колени. Это было необычно: он никогда не сидел на коленях, считал это ниже своего достоинства.
Он встал на задние лапы, передние положил ей на плечи и ткнулся носом в щёку. Прямо в мокрую от слёз щёку. И замер.
Лена обняла его обеими руками. Прижала к себе. И заплакала, не сдерживаясь.
Я стоял в дверях кухни и не двигался. В этот момент он понимал её лучше меня.
А потом Гаврюша посмотрел на меня, мяукнул и соскочил с колен, словно говоря: «Теперь твоя очередь». И Лена вдруг сказала: «Меня увольняют. Я боялась тебе сказать». Я сел рядом, и мы наконец поговорили.
Прошёл год. Потом второй.
Гаврюша вырос в большого серого кота с белыми лапами и белым пятном на груди. Морда у него стала широкой, серьёзной, с пышными бакенбардами. Когда он сидел на подоконнике, выпрямив спину и глядя на улицу, он выглядел так, будто управляет этим двором. И домом. И нами.
Носки он воровать не перестал. Коллекция под диваном росла. Я уже не искал, просто покупал новые.
Воду по-прежнему пил только из-под крана. Меня по-прежнему встречал на коврике. Лену по-прежнему утешал.
К нам пришли как-то гости. Лёша с Ирой, старые друзья. Ира увидела Гаврюшу и ахнула.
– Какой красавец! Порода какая?
Я открыл рот, но Лена ответила первой.
– Дворянской.
Ира не поняла.
– Это какая?
– Самая ценная, – сказал я.
Гаврюша в этот момент сидел на холодильнике и смотрел на Иру сверху вниз. С таким видом, будто она пришла к нему на аудиенцию и ещё не получила разрешения сесть.
Лёша потянулся его погладить. Гаврюша позволил. Ровно три секунды. Потом убрал голову, отвернулся и начал вылизывать лапу.
– Характер, – сказал Лёша.
– Не то слово, – ответила Лена.
Иногда я думаю о том голубом британце из питомника. Он, наверное, вырос в чей-то квартире, на дорогом корме, с бантиком и родословной до пятого колена. У него, наверное, есть мягкая лежанка и когтеточка за восемь тысяч.
А у Гаврюши есть мои носки, текущий кран и два человека, которых он выбрал сам.
Вчера вечером я сидел на кухне, допивал чай. Гаврюша запрыгнул на стол, чего ему категорически нельзя, и сел напротив. Посмотрел на меня своими зелёными наглыми глазами.
Я хотел его согнать. А вместо этого почесал за ухом.
Он зажмурился. Заурчал. И положил лапу на мою руку.
Тяжёлую, тёплую, белую лапу.
Мы так и сидели. Он мурчал. Чай остывал. За окном моросил дождь, похожий на тот, октябрьский. Когда я нашёл мокрую коробку и Гаврюшу в ней.
