— Ты мне сейчас сам объяснишь, почему у нас в среду списание по ипотеке не прошло, или я тебе пофамильно зачитывать начну?
Роман ещё не успел снять куртку. Так и стоял в прихожей — с пакетом из «Пятёрочки», с мокрыми штанинами, с тем самым лицом человека, который надеялся тихо зайти домой и доесть котлету. На кухне горела одна лампа над столом, сын уже спал, стиралка гудела в ванной. Ольга сидела прямо, перед ней лежали блокнот, телефон и распечатка из банка.
— Оля, только не начинай с порога.
— Я уже не с порога. Я второй час сижу. Начала ещё без тебя. Садись.
Он поставил пакет на табурет, медленно прошёл на кухню и сел.
— Что случилось?
— Случилось то, что я сегодня полезла в приложение, потому что страховой платёж не ушёл. И обнаружила не ошибку банка, а твою родню, которая жрёт наш бюджет, как будто у нас в кладовке нефть бьёт.
— Полегче.
— Нет, не полегче. Слушай внимательно. За два года и девять месяцев: твоей матери — двести восемьдесят тысяч. Косте — триста сорок. Алле — сто девяносто две. Ещё сорок семь — племяннику на «срочные сборы в школу», ещё двадцать две — «на лекарства бабушке», хотя бабушка, как выяснилось, уже полгода лежачая не была и прекрасно ходила по рынку. И вишенка на этом провинциальном торте — потребкредит на двести пятьдесят тысяч, который ты взял прошлой осенью и не счёл нужным мне показать.
Роман сначала моргнул, потом посмотрел в распечатку, потом на неё.
— Ты в мой кабинет банка залезла?
— Я в наш семейный ад залезла. И знаешь, что неприятнее денег? Не деньги. То, что ты врал спокойно, без дрожи в голосе. «Премию задержали», «страховка подорожала», «давай в этом месяце без накоплений». А у тебя, оказывается, не страховка подорожала. У тебя брат опять «временно без работы».
— Это семья.
— А я кто? Женщина из соседнего подъезда, которая зашла посуду помыть?
Он шумно выдохнул.
— Костя реально влип. Ему нужно было срочно закрыть долг, там люди неприятные.
— Рома, твоему брату тридцать четыре. У него неприятные люди возникают чаще, чем у нормальных людей насморк. Может, проблема не в людях?
— Ты не понимаешь.
— Конечно. Я вообще в этой квартире ничего не понимаю. Почему у нас сын делает уроки на кухне, я не понимаю. Почему мы третий год говорим «надо бы хотя бы начать откладывать на первый взнос ему, пока цены опять не улетели», и не откладываем, я тоже не понимаю. Зато теперь понимаю, почему у твоей сестры новый айфон. Видимо, старый тоже болел и требовал лекарств.
— Не перегибай. Алла одна с ребёнком.
— Алла одна с ребёнком и с маникюром каждые две недели. Я её сторис видела случайно, пока ты мне рассказывал, как ей «на ботинки не хватает». Не надо делать из меня дуру. Я живу в этой же стране, вижу цены, вижу людей, вижу ложь.
Он помолчал, потёр лоб.
— И чего ты хочешь?
— Прекрасный вопрос. Я хочу, чтобы ты выбрал, в какой семье ты живёшь. В этой — где твой сын, твоя жена, ипотека, еда, коммуналка и будущее. Или в той — где взрослые дееспособные люди привыкли звонить тебе как в банкомат. Если вариант первый — ты прекращаешь переводы, показываешь мне кредит, и завтра мы садимся считать, как его закрывать. Если второй — разделяем бюджет. Я плачу только за себя и за Мишку. Ты со своей частью можешь спасать весь свой генетический фонд.
— Ты ставишь ультиматум.
— Нет. Ультиматум был бы: «или они, или развод». Я пока ещё разговариваю как человек.
Он встал, прошёлся по кухне, открыл холодильник, закрыл. Ольга смотрела на его спину и думала только об одном: как легко мужчинам годами жить в чужом труде, если это обставить словом «надо». Надо брату. Надо маме. Надо сестре. А то, что ей тоже надо не жить впритык и не считать до получки яйца, почему-то никому в голову не приходит.
— Ладно, — сказал он наконец. — Я поговорю.
— Со всеми.
— Со всеми.
— И без цирка «ну мам, ну как-нибудь». Чётко. Без денег. Без новых кредитов. Без тайников.
— Я понял.
— Ты не понял. Но, может, начнёшь.
На следующий вечер первым позвонил Костя. Ольга слышала всё из комнаты — стены в панельке не для тайн.
— Ром, ты серьёзно? — орал брат так, что можно было не ставить громкую связь. — Из-за юбки своей так разговариваешь?
— Не из-за юбки. Из-за головы. Моей собственной.
— Да ладно тебе. Я же не на гулянки беру.
— А на что? На прошлой неделе было «за машину», до этого «за съём», до этого «до зарплаты». Ты мне когда-нибудь хоть что-то вернул?
— Ты сейчас считаешь, да? Отлично. Запиши ещё, сколько раз я тебя в детстве от отца прикрывал.
Роман замолчал. Ольга даже голову подняла. Вот оно. Старый семейный гвоздь, на котором всё висело.
— Не надо этим кидаться, — тихо сказал он.
— А чем надо? Правдой? Так правда в том, что ты всегда был нормальный, а я — как получится. И чего теперь, утопить меня?
— Я тебя не топлю. Я больше не даю деньги.
— Тогда сразу скажи, что у тебя жены боишься.
— Я не жены боюсь. Я устал.
Костя выматерился и сбросил.
Ольга вышла на кухню.
— «В детстве от отца прикрывал» — это что?
Роман сел и уставился в кружку.
— Отец пил. Когда начинал срываться, Костя меня уводил во двор. Он младше меня на три года, но всегда лез первым. Мать потом всем рассказывала, что мы друг за друга горой. И у меня с тех пор сидит — если Костя просит, значит, всё, надо.
— Понятно, — сказала Ольга. — И удобно. Тебя посадили на чувство долга лет в десять, и вся семья спокойно доит его до сорока.
— Не надо так.
— Надо именно так. Потому что иначе ты опять будешь думать, что благородный. А ты не благородный сейчас, Ром. Ты удобный.
С Аллой разговор был хуже. Она не кричала. Она говорила мягко, с тем самым голосом приличной женщины, от которого хочется спрятать кошелёк.
— Ромочка, я не понимаю, что случилось. Я у тебя последний раз попросила на форму Маринке. Ребёнок в школу ходит не в воздухе.
— Алла, форма была в сентябре. Сейчас март.
— Ну и что? Ты теперь даты помнишь? Молодец. Жена научила?
— Не начинай.
— Это не я начинаю. Это вы там решили, что мы у вас на шее. Очень красиво. Только когда мать с давлением слегла, ты первый бежал.
— Покажи выписку.
— Что?
— Выписку. По матери. Раз давление, врачи, лекарства — покажи, я сам куплю.
Повисла пауза.
— Ты что, не веришь?
— Я спрашиваю выписку.
— Понятно. Всё. Договорились.
Она отключилась.
Ольга ждала облегчения. Вместо него пришла какая-то липкая тревога, как перед вскрытием нарыва: знаешь, что без этого нельзя, и всё равно противно.
Через три недели она увидела новый перевод — пятнадцать тысяч Тамаре Сергеевне. Не большой, почти бытовой. От этого стало ещё мерзее.
— Это что? — она молча показала экран.
Роман даже не стал делать вид, что не понимает.
— Мама звонила. Говорила, таблетки, давление, обследование.
— И ты, взрослый человек, после всех разговоров просто снова перевёл?
— Она плакала.
— А я нет? Мне, наверное, надо было рыдать с пеной, чтобы до тебя дошло.
— Не утрируй.
— Нет, это ты утрируешь слово «семья» до полного безобразия. Ты не понял главного: проблема не в пятнадцати тысячах. Проблема в том, что ты врёшь в лицо и считаешь, что имеешь право, потому что причина у тебя якобы высокая. Завтра мать заплачет на сорок. Послезавтра брат на сто. И ты опять побежишь. Слушай, давай честно. Если ты не можешь остановиться — так и скажи. Я хотя бы перестану рассчитывать.
Он сел, как будто у него колени подломились.
— Я могу.
— Пока не похоже.
— Я съезжу к ней в воскресенье. И ты поедешь. Хочешь выписки — будут тебе выписки.
— Поеду, — сказала Ольга. — С удовольствием.
В воскресенье у Тамары Сергеевны был день рождения. Обычная подмосковная трёшка: стенка с посудой, салат в хрустале, жареная курица, телевизор бубнит фоном. Алла пришла с дочкой, Костя — с запахом дешёвого парфюма и пивом на храбрость. Ольга уже заранее знала, что её сделают крайней. Даже любопытно было — кто начнёт первым.
Начала, конечно, мать.
— Проходите, что как чужие. Оля, снимай пальто, не на вокзале. Хотя ты у нас теперь, видимо, бухгалтер семейный.
— Если бы кто-то ещё умел считать, я бы с радостью уступила, — спокойно ответила Ольга.
За столом держались минут двадцать. Потом Тамара Сергеевна вздохнула театрально и сказала:
— Рома, я только одного не понимаю. Неужели родным людям теперь надо справки собирать, чтобы от тебя помощь получить?
— Если речь о деньгах — да, — сказал он. — Надо хотя бы не врать.
— Вот, — мать кивнула на Ольгу, — вот чему она тебя научила. Родную мать на слове ловить.
— Мам, не начинай.
— А кто начал? Я, что ли, у вас миллионы прошу? Пятнадцать тысяч на таблетки — уже трагедия.
И тут Костя, который до этого ковырял вилкой оливье, фыркнул:
— Да какие таблетки, мам. Хватит уже.
За столом стало тихо.
— Костя, заткнись, — процедила Алла.
— Нет, а что? Он всё равно узнает. Ромка, она эти деньги не на таблетки складывала. У неё вклад. Она кухню менять собралась к лету. Мне ещё хвасталась: «С Серёжи капает, с Алкиного бывшего капает, дожму — и поставлю нормальный гарнитур». Ну и мне перепадало, чего уж.
У Романа лицо сделалось пустым. Не злым даже. Пустым.
— Что? — спросил он очень тихо.
Мать вспыхнула.
— А мне что, на старость не откладывать? На вас надеяться? Вы сегодня есть, завтра жёны ваши командуют.
— Подожди, — сказал Роман. — Ты мне про давление рассказывала.
— Давление у меня есть! И что? Кухня мне тоже нужна.
— А мне ты говорил, что если срочно не закрыть, тебя разорвут, — повернулся он к брату.
Костя пожал плечами.
— Ну не разорвут. Потрепали бы. Я выкрутился бы.
— Выкрутился бы, — повторил Роман. — За мой кредит.
Алла вдруг раздражённо стукнула вилкой по тарелке:
— Ой, хватит уже драму ломать. Можно подумать, ты последний кусок отдавал. У тебя семья, зарплата, всё нормально. Помог бы родным — не переломился бы.
Ольга даже не успела ничего сказать. Роман сказал сам.
— У меня сын спит на диване на кухне. Это у тебя называется «всё нормально»? У меня жена продукты в приложении сортирует по скидкам, чтобы в конце месяца не занимать. У меня кредит, который я взял на вас и прятал дома, как вор. И вы мне сейчас говорите, что я не переломился бы?
— Рома, ты с матерью так не разговаривай, — начала Тамара Сергеевна.
— А как? Как мне ещё разговаривать? Как удобному сыну? Которому с детства объяснили, что он должен всем, потому что старший, потому что нормальный, потому что «семья». Нет, мам. Всё. Хватит. Никаких переводов. Никаких кредитов. Никаких «на минуточку». И не надо Олю приплетать. Это я сейчас говорю. Я.
Он встал так резко, что стул скрипнул по линолеуму.
— Пошли, Оль.
Они одевались в прихожей молча. Уже у двери мать сказала сухим, чужим голосом:
— Потом не жалуйся, что остался без родных.
Роман застегнул куртку и впервые ответил без привычной мягкости:
— Родные не те, кто тянет. Родные те, с кем не страшно жить. Я это только сегодня понял.
На улице моросил апрельский дождь, двор блестел жижей и битым светом фонарей. Они дошли до машины, сели, но не поехали. Ольга смотрела прямо перед собой.
— Я тебе пока всё равно не верю до конца, — сказала она.
— И правильно, — ответил он. — Я бы себе тоже не верил.
— Что будешь делать?
— Завтра закрываю автоплатёж по кредиту досрочно, продаю гараж. Он мне сто лет не нужен. Остальное — по плану. И карту тебе покажу. Всю. Без героизма.
Она повернулась к нему.
— Не мне покажешь. Себе, Ром. Первый раз в жизни.
Он кивнул. Посидел, потом вдруг коротко, зло усмехнулся.
— Смешно, да? Я всё думал, что я семью спасаю. А оказывается, я просто был самым удобным кошельком в роду.
— Не смешно, — сказала Ольга. — Но полезно.
Дома было тихо. Мишка спал, уткнувшись носом в подушку с человеком-пауком, в кухне тикали дешёвые часы из «Леруа», на столе стояла недопитая бутылка минералки. Обычная их жизнь — не красивая, не лёгкая, зато своя. Ольга вдруг поняла, что ей впервые за долгое время не хочется орать. Хотелось только, чтобы больше никто не лез в эту тесную квартиру со своими вечными «надо».
Роман снял ботинки и сказал уже совсем тихо:
— Слушай, а давай на майские перегородку Мишке всё-таки поставим. Хоть маленькую, из гипсокартона. Чтобы не на кухне как квартирант.
Ольга посмотрела на него, на мокрые носки, на усталое лицо, на человека, который сегодня наконец получил по голове не от жены — от правды.
— Давай, — сказала она. — С этого и начнём.
