— Скажите, почему в холодильнике только кефир и половина луковицы?
Марина не ответила сразу. Она стояла у окна, спиной к инспектору, и смотрела, как во дворе качается старая берёза. Ветер был несильный, но берёза гнулась низко, почти до земли, и снова выпрямлялась. Марина чуть сжала пальцы на подоконнике.
— Мы пообедали недавно. Я ещё не ходила в магазин.
Женщина за её спиной что-то записывала. Слышно было, как царапает ручка по бумаге. Потом пауза. Потом снова царапает.
— Недавно — это во сколько?
— В час дня. Гречка с котлетой. Соня съела всё.
— Соня — это дочь?
— Да.
Марина обернулась. Инспектор сидела за кухонным столом, накрытым клеёнкой в мелкий цветочек. Женщина лет сорока пяти, не больше. Тёмный жакет, волосы собраны туго, очки в тонкой оправе. На лице — ничего лишнего. Ни раздражения, ни сочувствия. Просто работает.
— Я могу позвонить в детский сад, они подтвердят, — сказала Марина. — Соня там каждый день, не пропускает. Если не считать того раза в феврале, когда у неё была температура.
— Это я уже проверила, — сказала инспектор и перелистнула страницу. — Меня интересует другое. Вы снимаете эту квартиру?
— Снимаю.
— Сколько платите?
— Четырнадцать тысяч.
— А получаете?
Марина молчала секунду. Не потому что не хотела говорить. Просто это слово — «получаете» — всегда звучало как-то неловко, когда речь шла о её зарплате.
— Двадцать две. Плюс пособие на ребёнка, это ещё шесть.
Инспектор подняла взгляд поверх очков. Первый раз за весь разговор она посмотрела на Марину по-настоящему, не в бумаги, а прямо в лицо.
— Итого двадцать восемь. Из которых четырнадцать — аренда.
— Да.
— Остаётся четырнадцать на еду, одежду, коммунальные.
— Я справляюсь, — тихо, но твёрдо сказала Марина.
Инспектор снова опустила взгляд в бумаги. Ещё раз черкнула что-то.
— Где сейчас девочка?
— У соседки. Тётя Рая, второй этаж. Соня любит к ней ходить, у неё кот.
— Мне нужно на неё посмотреть.
— Я позову.
Марина вышла из кухни. В коридоре она остановилась на секунду, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Потолок над головой был в пятне от старой протечки. Это пятно она собиралась закрасить ещё в марте. Сейчас был конец октября.
Соня прибежала через пять минут, румяная, с кошачьей шерстью на рукаве. Она вошла на кухню и серьёзно посмотрела на незнакомую тётю.
— Здравствуйте, — сказала Соня.
— Здравствуй. Тебя как зовут?
— Соня. А вас?
Инспектор чуть дрогнула. Совсем немного, едва заметно. Марина заметила.
— Меня зовут Нина Андреевна.
— Вы из школы?
— Нет. Я из другого места.
— А вы пирог будете? Тётя Рая дала нам кусочек.
Марина шагнула было, чтобы остановить дочь, но Нина Андреевна её опередила.
— Спасибо, не буду. Я уже ухожу.
Она сложила бумаги, застегнула папку. Встала. Оглядела кухню ещё раз — быстро, деловито. Взгляд скользнул по чистой плите, по аккуратно сложенной посуде, по детскому рисунку, прикреплённому магнитом к холодильнику. На рисунке были нарисованы два человека и рядом с ними что-то оранжевое.
— Что это? — спросила Нина Андреевна, кивнув на рисунок.
— Это мы с мамой, — объяснила Соня. — И лиса. Мы читали про лису.
Нина Андреевна надела пальто. В дверях она обернулась к Марине.
— Я подготовлю акт. Вам придёт уведомление.
— Хорошо, — сказала Марина.
Дверь закрылась. Соня тут же залезла на стул и стала разворачивать кусок пирога в фольге.
— Мама, а эта тётя строгая?
— Она просто делает свою работу.
— Как ты?
Марина посмотрела на дочь. Соне было четыре года и два месяца. Волосы светлые, торчат в разные стороны, нос кнопкой. Она разворачивала фольгу с таким сосредоточенным видом, будто это было важнейшее дело в мире.
— Да, — сказала Марина. — Как я.
Квартира на улице Лесной была небольшой. Комната, кухня, совмещённый санузел. Окна выходили на двор с берёзами и старым грибком-беседкой, где летом сидели пенсионеры, а сейчас никого не было. На полу в комнате лежал потёртый ковёр с цветами, доставшийся от прежних жильцов. Марина хотела его выбросить, но зимой на нём было теплее играть, поэтому оставила. На подоконнике стоял горшок с геранью. Герань цвела каждые несколько месяцев, упрямо и без всякого повода.
Марина работала воспитателем в детском саду номер восемь на улице Садовой. Ехать было три остановки на автобусе или пятнадцать минут пешком. Она чаще ходила пешком, потому что так выходило дешевле. Садик был старый, с деревянными верандами и скрипящими полами, но в нём работали хорошие люди. Заведующая Валентина Петровна закрывала глаза на то, что Марина иногда чуть задерживалась из-за Сони, и один раз помогла с зимними сапожками для девочки, когда те совсем рассыпались.
Отец Сони из их жизни исчез давно. Не ушёл с криком и хлопаньем дверью, просто однажды перестал звонить и через некоторое время написал сообщение, что ему нужно время. Время растянулось на четыре года. Марина не держала на него зла. Или держала, но где-то глубоко, в том месте, куда старалась не заглядывать. Алименты он не платил. Марина подала в суд, но это было долго и тяжело, а результат пока был неощутим.
Уведомление от органов опеки пришло через неделю. Акт был составлен корректно, никаких нарушений не зафиксировано. Марина прочитала его дважды, потом убрала в папку. Выдохнула.
Жизнь пошла дальше.
В ноябре в садике появился новый методист. Его звали Андрей. Он пришёл по договору с городским управлением образования — проводить занятия по развитию речи и делать какие-то отчёты. Марина столкнулась с ним в коридоре в первый день: он нёс стопку папок и явно не понимал, куда ему идти.
— Вам нужна Валентина Петровна, — сказала Марина. — Прямо и направо.
— Спасибо, — сказал он. — А вы здесь работаете?
— Да.
— Я Андрей.
— Я знаю, — сказала Марина. — Нам говорили, что вы придёте.
Он был ненамного старше её. Лет тридцать или чуть больше. Неброский, спокойный. Смотрел внимательно, не суетился.
В декабре они вместе делали праздничное оформление зала для утренника. Клеили снежинки, вешали гирлянды, спорили о том, куда ставить ёлку. Соня крутилась рядом, потому что Марина взяла её с собой после того, как тётя Рая уехала к дочери в другой город. Соня помогала клеить — серьёзно и немного криво.
— Какая у тебя дочка, — сказал Андрей, наблюдая, как Соня приклеивает снежинку прямо на уровне своего носа.
— Да, — согласилась Марина.
— Она похожа на вас.
Марина усмехнулась.
— Все так говорят. А я не вижу.
— Вот это упрямство в подбородке, — сказал Андрей серьёзно. — Точь-в-точь.
Марина посмотрела на него. Он не улыбался, просто говорил, что видел. Она отвернулась и стала клеить следующую снежинку.
Они начали иногда пить кофе в учительской после занятий. Разговаривали о разном. Он рассказывал о своей работе, о том, что хочет написать методическое пособие по развитию речи у детей с задержками. Марина рассказывала про Соню, про тётю Раю, про берёзу во дворе. Про отца Сони она не рассказывала. Он не спрашивал.
В январе он позвал её на выставку фотографий. Небольшой городской музей, ничего особенного. Марина попросила соседку, которая вернулась к тому времени, посидеть с Соней и пошла.
После выставки они долго шли пешком. Было холодно, Марина запахнула шарф. Он говорил о фотографиях, она слушала и думала, что не помнит, когда последний раз куда-то ходила просто так. Не по делу, не за продуктами, не с Соней на детскую площадку. Просто так.
Когда они прощались у её подъезда, он спросил:
— Можно я позвоню?
— Да, — сказала она.
Он позвонил на следующий день. И через день. И потом каждый вечер. Марина разговаривала с ним на кухне, пока Соня спала, негромко, чтобы не разбудить.
В феврале он познакомил её со своей мамой.
Это получилось как-то само собой, без предупреждения. Они с Андреем заходили в магазин за продуктами, и у входа стояла женщина с тёмными волосами, собранными туго, в знакомом тёмном пальто.
Марина поняла в ту же секунду. Ещё раньше, чем Андрей сказал:
— Мама, познакомься. Это Марина.
Нина Андреевна смотрела на неё. Выражение её лица не изменилось ни на долю. Но пальцы на ручке сумки сжались чуть сильнее.
— Мы знакомы, — сказала Нина Андреевна.
— Да, — тихо подтвердила Марина.
Андрей посмотрел на мать, потом на Марину.
— Вы знакомы?
— По работе, — сказала Нина Андреевна. — Твоя подруга, значит, живёт… на Лесной?
Что-то в этом «значит» было нехорошее. Как в слове, которое произносят ровно, но за которым — вопрос.
— Живёт, — подтвердил Андрей и взял Марину за руку. Просто взял, спокойно.
Нина Андреевна смотрела на их руки секунду, потом подняла взгляд.
— Ну что ж, — сказала она. — Рада познакомиться.
Голос был ровным. Совершенно ровным.
По дороге домой Андрей молчал. Потом сказал:
— Она сложный человек.
— Она делает свою работу, — ответила Марина, и он посмотрел на неё с удивлением. Потом, кажется, что-то понял, потому что дольше не спрашивал.
Нина Андреевна Борисова работала в районном отделе опеки и попечительства уже двенадцать лет. До этого она была учителем, потом что-то изменилось, и она ушла. Про это она не рассказывала никому, даже сыну. Сыну было тридцать два. Муж Нины Андреевны умер восемь лет назад, и с тех пор Андрей для неё был и радостью, и тревогой одновременно. Она хотела для него хорошей жизни. Она умела это желание держать при себе, но не всегда.
Когда она узнала, с кем встречается её сын, она два дня не звонила ему. На третий позвонила и сказала, что хочет поговорить. Они встретились в кафе рядом с её работой.
— Андрюша, я скажу прямо, — начала Нина Андреевна, помешивая чай. — Ты знаешь, в каком положении эта девушка?
— Знаю.
— Она одна с ребёнком. Живёт на съёмной квартире. Зарплата такая, что я видела сама. Это непросто.
— Мама. — Андрей положил руки на стол. — Ты сейчас говоришь о человеке, которого я…
— Я говорю о ситуации, — перебила Нина Андреевна. — Ты молодой, у тебя хорошая работа. Ты заслуживаешь…
— Чего? Скажи.
Нина Андреевна опустила взгляд в чашку.
— Я не хочу, чтобы ты взвалил на себя чужие трудности.
Андрей помолчал.
— Марина не трудность. Она человек.
— Я это понимаю.
— Нет, мама. Не понимаешь. Иначе бы ты не сказала «чужие».
Нина Андреевна подняла взгляд. Что-то в её лице напряглось, но тут же выровнялось.
— Мне нужно время, — сказала она.
— Хорошо, — сказал Андрей. — Возьми время.
Время она взяла. Но им воспользовалась иначе, чем он думал.
В марте Марина получила новое уведомление. Повторная проверка жилищных условий. Плановая, так было написано. Дата, подпись, печать.
Марина долго держала бумагу в руках. Потом позвонила Андрею.
— Это снова твоя мама, — сказала она.
— Ты уверена?
— Нет. Но я чувствую.
Андрей помолчал.
— Я разберусь.
— Не нужно, — сказала Марина. — Я справлюсь.
Она справлялась. Она всегда справлялась. Это было её правило, которое она не формулировала словами, просто жила по нему.
Инспектор пришла в пятницу утром. На этот раз это была не Нина Андреевна. Молодая женщина, новая, незнакомая. Но вопросы были те же, только жёстче. Про холодильник, про доходы, про то, есть ли мебель для ребёнка. Молодая женщина заглянула в шкаф, потрогала батарею, записала что-то про состояние окон.
— Здесь есть щели? — спросила она, указав на раму.
— Есть, — честно ответила Марина. — Я заклею.
— Когда?
— В эти выходные.
— Ребёнок не мёрзнет?
— Нет. Я сплю с ней в одной комнате. Когда холодно, я включаю обогреватель.
— Обогреватель? Марки?
— «Теплинка».
Женщина записала.
В конце она сказала тихо, не поднимая взгляда:
— Вы понимаете, что при выявлении ненадлежащих условий содержания ребёнка…
— Понимаю, — перебила Марина. Негромко, без злости. Просто остановила эту фразу, потому что знала, что за ней.
После ухода инспектора Марина посидела на табуретке на кухне. Смотрела на стену. На стене висел детский календарь с картинками животных. Апрель, жираф. Жираф смотрел на неё с доброжелательным недоумением.
Потом она встала, надела куртку и пошла в хозяйственный магазин за уплотнительной лентой для окон.
В эти выходные она заклеила все щели. Соня помогала держать ленту. Получилось неровно, но крепко.
Потом Марина стала думать о квартире иначе. Не как о временном месте, которое надо терпеть, а как о доме, который можно сделать лучше. Пятно на потолке. Ободранные обои в коридоре — там, где кто-то давно содрал угол, и оно так и осталось. Скрипящая дверца шкафа.
Она взяла вторую работу. Нашла через объявление в интернете: ночная сборка рекламных конструкций, три раза в неделю. Смена начиналась в десять вечера, заканчивалась в два ночи. Андрей узнал и сказал:
— Это слишком.
— Это нормально, — сказала Марина.
— Ты не высыпаешься.
— Я сплю по шесть часов. Это достаточно.
— Марина.
— Андрей. — Она посмотрела на него прямо. — Я не прошу тебя это понять. Я прошу не мешать.
Он замолчал. Потом кивнул.
Через месяц у неё было достаточно, чтобы купить краску, шпаклёвку и новые обои для коридора. Она красила стены в субботу, пока Соня была у Андрея. Они уже виделись, он и Соня. Соня звала его «дядя Андрей» и показывала ему рисунки. Он смотрел серьёзно и говорил, что вот этот жираф лучше всего.
Коридор получился светлым. Обои были простые, без рисунка, бежевые. Пятно на потолке в комнате Марина закрасила белой краской — остатками от коридора. Потолок стал немного неровным, но светлым.
Андрей пришёл и долго смотрел.
— Ты сама это сделала?
— Тётя Рая немного помогла. Держала стремянку.
— Марина.
— Что?
Он не ответил. Просто взял её руку и подержал.
Нина Андреевна позвонила сыну в середине апреля. Он взял трубку, послушал немного и сказал:
— Мама, если ты хочешь поговорить про Марину, я готов. Но я не изменю своего решения.
— Какого решения?
— Мы подаём заявление в ЗАГС.
Тишина. Долгая.
— Когда вы это решили?
— Недавно.
— Ты не счёл нужным сказать мне раньше.
— Мама, — голос его оставался ровным, — ты устроила проверку её квартиры. Используя своё место работы. Ты это понимаешь?
— Я действовала в интересах ребёнка.
— Нет. Ты действовала в своих интересах. Это разные вещи.
Нина Андреевна молчала.
— Я люблю тебя, — сказал Андрей. — Но я не буду просить у тебя разрешения на свою жизнь.
Он положил трубку.
Нина Андреевна сидела в своём кабинете ещё долго после этого. На столе лежала стопка папок. За окном шёл дождь. Она не включала свет, хотя уже смеркалось.
Её коллега Людмила заглянула в дверь:
— Нин, ты домой?
— Скоро.
— Случилось что-то?
— Нет. Всё хорошо.
Людмила посмотрела на неё, но не стала спрашивать дальше.
Заявление они подали в мае. Расписаться решили скромно: только самые близкие, небольшое кафе, никаких пышностей. Нину Андреевну не пригласили. Марина предложила позвать. Андрей помолчал и сказал:
— Нет. Пока не нужно.
Марина не стала спорить. Она понимала, что это не жестокость. Это что-то другое. Иногда люди держат дверь закрытой не из злобы, а потому что пока не знают, что будет, если открыть.
Регистрация была назначена на субботу, пятнадцатое июня. Небольшой зал в городском ЗАГСе, после него кафе «Веранда» на набережной. Марина купила простое платье, молочного цвета. Соня настояла на том, что тоже хочет белое. Им нашли платье с вышитыми ромашками, и Соня надевала его три раза до свадьбы просто так, чтобы убедиться, что оно настоящее.
В то утро Марина причёсывала Соню перед зеркалом.
— Мама, а теперь дядя Андрей будет жить с нами?
— Да. Мы переедем в его квартиру, на Зелёную улицу.
— А там есть двор?
— Есть. Большой.
— А берёза есть?
Марина усмехнулась.
— Не знаю. Надо посмотреть.
— Если нет, мы посадим.
— Договорились.
Соня серьёзно кивнула, как будто это был официальный договор.
Нина Андреевна в то утро встала рано. Она и сама не смогла бы объяснить, зачем оделась и вышла из дома. Просто оделась и вышла. Пошла через парк, потом по набережной, потом свернула к зданию ЗАГСа. Остановилась в тени каштана на противоположной стороне улицы.
Она увидела их, когда они выходили. Андрей в тёмном костюме, Марина в молочном платье. Соня в платье с ромашками бежала чуть впереди и оглядывалась. Кто-то из гостей, немолодая женщина, дала Соне букетик и что-то сказала, и Соня засмеялась. Андрей держал Марину за руку. Он что-то сказал ей тихо, наклонившись, и Марина кивнула и посмотрела на него так, что Нина Андреевна почему-то отвела взгляд.
Она стояла под каштаном долго, уже после того, как они уехали.
По лицу у неё что-то текло. Она не сразу поняла, что это, потому что давно не плакала. Лет, наверное, пять или шесть. Она промокнула щёку тыльной стороной ладони, как делала в детстве. Постояла ещё немного. Потом пошла домой.
Дома она сделала пирог. Не потому что собиралась его куда-то нести. Просто руки знали, что делать, когда голова не справлялась. Она замесила тесто, поставила вишнёвую начинку из банки, которую открывала только по особым случаям. Пирог пёкся час, и всё это время она сидела за столом и смотрела в одну точку.
Пирог она не съела. Накрыла полотенцем. Легла спать в восемь вечера, хотя не спала почти до рассвета.
Лето прошло тихо. Марина с Соней и Андреем жили на Зелёной улице. Двор там был большой, с качелями и песочницей. Берёзы не было, но была старая яблоня, и в июле она дала неожиданно много яблок. Соня каждый день проверяла, не упало ли ещё.
Андрей и Марина почти не говорили о Нине Андреевне. Один раз Марина спросила:
— Ты с ней разговариваешь?
— Иногда. По телефону. Она спрашивает, как я. Не спрашивает про тебя.
— Ты не обижаешься?
— Обижаюсь, — признал он. — Но это моя мама.
— Я знаю.
Больше они к этой теме не возвращались.
В начале сентября, когда Соня пошла в садик уже в другой — новый, ближе к Зелёной улице, Нина Андреевна позвонила сыну и сказала:
— Я хочу прийти. Если можно.
Андрей помолчал.
— Я спрошу Марину.
Он спросил. Марина долго молчала, потом сказала:
— Пусть приходит.
Нина Андреевна пришла в воскресенье, в половину двенадцатого. В руках у неё был пирог. Тот самый, из вишнёвого варенья, только свежий. Она позвонила в дверь и стояла на площадке, держа пирог обеими руками.
Дверь открыла Марина.
Они смотрели друг на друга. Несколько секунд, которые были длиннее, чем кажется.
— Я принесла пирог, — сказала Нина Андреевна. Голос её был ровный, но что-то в нём было другое. Как будто за этим ровным голосом что-то стояло, большое и тяжёлое.
— Проходите, — сказала Марина.
Из комнаты выбежала Соня.
— О, тётя! — закричала она. — Мама, это тётя Нина, которая приходила раньше!
Нина Андреевна посмотрела на девочку. Соня стояла посреди коридора в колготках с утятами и серьёзно рассматривала гостью.
— Ты принесла пирог? — уточнила Соня.
— Да.
— Вишнёвый?
— Вишнёвый.
— Я люблю вишнёвый, — сообщила Соня. — Мама, можно я сразу кусочек?
— После обеда, — сказала Марина. — Иди играй.
Соня ушла, но не до конца: остановилась в дверях комнаты и смотрела оттуда.
На кухне Марина поставила чайник. Нина Андреевна сидела за столом, сложив руки перед собой. Та же поза, что и тогда, в первый раз. Только тогда на столе лежала папка с бумагами, а сейчас стоял пирог на тарелке.
Андрей вышел из комнаты, обнял мать за плечи молча. Она не пошевелилась, но что-то в ней чуть изменилось.
— Марина, — сказала Нина Андреевна. И остановилась.
Марина обернулась от плиты.
— Я хочу попросить прощения, — сказала Нина Андреевна. Каждое слово она произносила отдельно, как будто доставала их откуда-то с трудом. — За проверку. За то, как я действовала. Это было… неправильно. Я использовала своё положение, потому что боялась. Не потому что заботилась о ребёнке.
Марина держала полотенце в руках. Она смотрела на Нину Андреевну.
— Я боялась потерять сына, — продолжала Нина Андреевна тише. — Это не оправдание. Я просто хочу, чтобы вы знали.
Чайник засвистел. Марина сняла его с огня.
— Я знаю, — сказала она. — Я поняла это тогда, в магазине. Когда увидела ваши руки.
Нина Андреевна непонимающе посмотрела на неё.
— Вы сжали ручку сумки, — объяснила Марина. — Так делают, когда страшно.
Нина Андреевна молчала.
— Я не держу на вас зла, — сказала Марина. Не как заученную фразу, а как факт. — Вы любите своего сына. Я тоже люблю своего ребёнка. Это понятно.
— Вы хорошая мать, — сказала Нина Андреевна. Вдруг, без подготовки. Как будто это было то, что она держала в себе давно и наконец выпустила. — Я видела это с первого раза. Чистая плита, рисунок на холодильнике, девочка вежливая и не запуганная. Я видела. Просто потом… себе не призналась.
Соня снова появилась в дверях кухни.
— Тётя Нина, — сказала она. — А вы теперь будете приходить?
Нина Андреевна посмотрела на девочку.
— Если вы позволите.
— Мы позволяем, — серьёзно сказала Соня. И добавила: — Только пирог тогда тоже приносите. Вишнёвый.
Андрей засмеялся. Первый раз за всё это время засмеялся по-настоящему, легко.
Нина Андреевна не засмеялась, но что-то в её лице сдвинулось. Как будто оттаяло. Она посмотрела на Марину, на сына, на Соню.
Они пили чай. Соня получила кусок пирога, потому что Марина решила, что сегодня можно до обеда. Нина Андреевна пила чай аккуратно, говорила мало, но слушала внимательно. Соня рассказывала про новый садик, про мальчика Лёшу, который строит самые высокие башни из кубиков, про яблоки во дворе.
— Мы с мамой насушим яблок на зиму, — сообщила Соня. — Дядя Андрей сказал, что надо специальную сушилку, но мама говорит, что можно и так, на подоконнике.
— На подоконнике получится, — подтвердила Нина Андреевна. — Только нужно тонко нарезать и переворачивать.
— О! — сказала Соня. — Вы умеете?
— Умею.
— Тогда покажете?
Нина Андреевна посмотрела на Марину. Осторожно, как смотрят, когда спрашивают разрешения без слов.
— Покажем, — сказала Марина.
Когда они уходили прощаться в коридор, Соня вдруг обхватила Нину Андреевну за ноги. Просто так, без объяснений. Нина Андреевна застыла на секунду, потом осторожно, очень осторожно положила руку на голову девочки.
В дверях она обернулась к Марине.
— Спасибо, что пустили.
— Приходите, — сказала Марина. И чуть помолчала. — Приходите, мама.
Нина Андреевна не ответила сразу. Она стояла на пороге и смотрела на Марину. Потом кивнула. Медленно, один раз.
Дверь закрылась.
Марина вернулась на кухню. Посуда после чая, крошки от пирога, Сонина чашка с нарисованным котиком. За окном дул несильный ветер. Где-то во дворе скрипели качели, хотя никого не было видно.
Марина убрала со стола. Поставила посуду в раковину. Открыла окно чуть-чуть, потому что стало душновато.
Из комнаты пришла Соня и прижалась к ней боком.
— Мама, — сказала Соня. — А тётя Нина теперь бабушка?
Марина посмотрела вниз на светловолосую макушку. Подумала.
— Не знаю, — сказала она честно. — Может быть.
— Я думаю, бабушка, — решила Соня. — Она пирог принесла. Бабушки всегда приносят пироги.
Марина ничего не ответила. Она гладила Соню по голове и смотрела в окно. Яблоня во дворе стояла тихо. Несколько яблок ещё держались на ветках, маленькие, зеленоватые, настоящие.
Андрей вышел из комнаты, встал рядом, облокотился о раму.
— Ну как ты? — спросил он.
— Нормально, — сказала Марина.
— Точно?
Она повернулась к нему.
— Точно. — И чуть улыбнулась. — Спроси у меня через год.
Он кивнул. Соня уже убежала обратно в комнату. Где-то там она разговаривала сама с собой, выстраивала что-то из кубиков или рисовала, всегда непонятно.
Качели во дворе скрипнули ещё раз и замолчали.
Марина закрыла окно. Взялась за посуду. Жизнь была тут, в этой кухне, в этих чашках, в этом запахе вишнёвого пирога, который ещё не выветрился. Она не знала, что будет дальше. Придёт ли Нина Андреевна ещё раз, сложится ли что-то настоящее или так и останется вежливой дистанцией. Не знала.
Но пирог был вишнёвым. И Соня это запомнит.
