— Я просто зашёл! Слышишь, Лида? Просто зашёл! Мне показалось, что здесь кто-то ходит!
— Ходит здесь только один человек, и он стоит на коленях у моего шкафа, — сказала Лидия. Голос у неё был ровный, а пальцы, державшие телефон, побелели.
Костя дёрнул плечом, но охранник, широкий парень с нашивкой «Щит-Гарант» на рукаве, придавил его ладонью между лопаток. Не сильно и без злости, как придерживают ребёнка, который лезет под колёса.
— Не дёргайся, — сказал охранник. — Второй раз повторяю.
Спальня выглядела так, будто по ней прошёл маленький ураган, хотя беспорядка было немного. Дверца встроенного шкафа висела на одной петле, вторая вылетела вместе с шурупами и лежала на паласе, блестя свежим железом. За дверцей открылась ниша, которую Андрей два года назад выложил кирпичом и оштукатурил сам. В нише сидел сейф, серый, приземистый, размером с тумбочку. Его дверца осталась целой, только по краю тянулась свежая светлая царапина, будто по ней провели железным ногтем. Рядом на полу лежала монтировка с ручкой, обмотанной синей изолентой. И жёлтый лазерный дальномер с красной кнопкой. Дальномер Андрея. Он возил его на объекты уже пять лет и никому не давал даже подержать.
Сам Андрей стоял в дверях спальни, прислонившись плечом к косяку. Он ничего не говорил. Ему было сорок три года, он приехал с чужого дня рождения в хорошей рубашке, и сейчас эта рубашка казалась на нём чужой.
— Слушай, Андрюх, скажи им, — Костя повернул голову, насколько позволяла рука охранника. — Скажи, что я свой. Что я брат. Мама сейчас приедет, она им объяснит.
— Объяснит, — тихо повторил Андрей. — Это она умеет.
Второй охранник, постарше, с седыми висками и планшетом в руках, подошёл к Лидии.
— Хозяйка, давайте по порядку. Сигнал пришёл в двадцать один сорок две. Мы были на соседней улице, приехали за четыре минуты. Входная дверь была открыта. Замок целый, следов взлома нет. Открыли ключом. Я осмотрел цилиндр, ключ там свежей нарезки, латунная стружка ещё внутри. Это дубликат.
— Какой ещё дубликат, — Костя хмыкнул, и в этом хмыканье была последняя попытка держаться нагло. — У меня ключ от квартиры брата есть, мне его Лида сама давала, когда они уезжали к её сестре в Тулу. Цветы поливать.
— Полтора года назад, — сказала Лидия. — Я давала тебе ключ на неделю. Ты вернул его в тот же день, как мы приехали. Я сама положила его в ящик в прихожей. Хочешь, откроем ящик?
Костя промолчал.
— А сигнал, — продолжал седой охранник, глядя в планшет, — пришёл не когда открылась дверь, а когда сработал датчик на шкафу. Мы ставили его по просьбе хозяина. Он реагирует на силовое давление на створку. Значит, дверцу отжимали уже внутри квартиры. Дверь открыли тихо, а шкаф ломали громко. Это разные вещи, молодой человек.
— Я хотел проверить! — Костя заговорил быстрее, слова посыпались одно на другое. — Слышу, шорох. Думаю, мало ли, мыши, или чужой кто. Зашёл, а тут уже всё вот так. Я вообще ничего не трогал. Я это даже не видел.
— Монтировку ты тоже не трогал? — спросил Андрей.
Он сказал это без крика, почти лениво. Костя поймал его взгляд и тут же отвёл глаза.
— Это не моя.
— Конечно, не твоя. Моя лежит на антресолях в кладовке, в коробке с инструментами. Я её оттуда сегодня утром доставал, чтобы поправить полку. А потом положил обратно и коробку задвинул. Значит, ты открыл кладовку, залез на табуретку, достал коробку. И дальномер мой ты тоже вытащил. Зачем тебе дальномер?
— Не знаю, — сказал Костя. — Может, померить хотел.
— Что померить, Костя?
— Расстояние.
В комнате стало тихо. Только за окном на четвёртом этаже, у самой стены дома, прогромыхал трамвай, и в серванте тонко дрогнули стёкла. Этот трамвай ходил по Литейной каждые восемь минут, и Лидия уже два года не замечала его. Сейчас она услышала каждый вагон.
— Расстояние до сейфа, — сказала она. — Ты хотел узнать, влезет ли он в твою сумку. Или понять, как далеко от стены его надо отодвинуть, чтобы подлезть монтировкой.
— Лида, ты сама себя слышишь? Я тебе жизнь на свадьбе тосты говорил!
— Говорил. Про честность в семье.
Она сунула руку в карман кардигана, достала паспорт в потёртой обложке и раскрыла его на нужной странице перед седым охранником.
— Вот моя прописка, вот прописка мужа, вот дата покупки квартиры в свидетельстве, оно в папке в комоде, если понадобится. Этот человек здесь не прописан и не проживает. Ключ он изготовил без нашего согласия. Мы будем писать заявление о попытке кражи со взломом. Вызывайте полицию, пожалуйста.
— Уже вызвали, — кивнул седой. — Будут через двадцать минут, там у них смена.
— Лида! — Костя попробовал вскочить, но охранник снова прижал его. — Ты что, брата в тюрьму? Из-за железки? Он же ничего не украл!
— Только потому, что сейф крепче, чем ты рассчитывал, — сказал Андрей.
Костя вдруг заплакал. Быстро, громко, некрасиво, всхлипывая на весь коридор. Он умел плакать. Он умел это с детства, ещё с тех пор, когда разбитая ваза оборачивалась не наказанием, а конфеткой и словами «ну не трогай его, он же маленький».
В прихожей послышался стук каблуков. Быстрый, злой, как дробь. Потом хлопнула дверь подъезда внизу, и звонко зазвенела связка ключей, которую кто-то нёс в руке.
— Мама, — сказал Андрей. Он не спрашивал.
Нина Петровна влетела в квартиру, не разуваясь. Ей было шестьдесят восемь лет, невысокая, плотная, в бордовом пальто и цветастом платке, съехавшем на плечи. Лицо её горело красными пятнами. Она сразу увидела сына на полу, охранника над ним, и её крик ударил по стенам.
— Отпустите ребёнка! Вы что делаете! Он мой сын! Что вы на него навалились, как на бандита!
— Женщина, спокойнее, — сказал седой охранник. — Мы находимся при исполнении.
— Я тебе дам исполнение! — Нина Петровна подбежала к Косте, встала рядом на колени, прямо в пальто, и обхватила его голову. — Костенька, мой хороший, живой? Они тебя не били? Покажи руки!
— Мама, никто его не бил, — сказал Андрей.
— Молчи! — она повернулась к нему, и глаза её сверкнули так, что он даже отступил на полшага. — Ты стоишь и смотришь, как твоего брата вяжут на полу! Стоишь как чужой! Позвонили мне, сказали, Костю задержали, я в тапках бежала через два двора!
Ноги у неё и правда были в домашних тапках, серых, с блестящими помпонами, мокрых от ноябрьской слякоти.
— Кто вам позвонил? — спросила Лидия.
— Сам Костя и позвонил. Успел. Сказал, что тут у вас беда.
— Успел, — повторила Лидия и посмотрела на охранника. Тот пожал плечами. Телефон Кости лежал на паласе экраном вверх, рядом с поломанной дверцей.
— Мама, слушайте, — Костя всхлипнул. — Я зашёл за геранью. Помните, вы говорили, у Лиды отросток, розовая, махровая. Я хотел отщипнуть вам.
Нина Петровна тут же подхватила.
— Да! За геранью! Он мне ещё на прошлой неделе говорил, давай, мам, у Лиды возьму. Что тут такого? Родной брат зашёл за цветочком! Горшок у меня на подоконнике пустой стоит, третий месяц ждёт!
Все трое, охранники и Андрей, невольно посмотрели на подоконник спальни. Там стоял один горшок, с простой красной геранью, и ни одного отростка рядом.
— Костя, — мягко сказала Лидия, — а ты в шкафу тоже герань искал? В нише за кирпичом?
— Не смей его допрашивать! — Нина Петровна вскочила, и платок совсем упал ей на локти. — Ты кто такая, чтобы его допрашивать? Пришла в нашу семью, живёшь на всём готовом, а моего мальчика на колени поставила!
— Не я его поставила, — сказала Лидия. — Его поставили те, кому мы платим за охрану. Потому что он влез в дом, в котором его не ждали.
— Ты что несёшь! — Нина Петровна шагнула к ней, тряся связкой ключей. Кулак у неё сжался так, что ключи впились в ладонь. — Он здоровья слабого! У него сердце! Ему нервничать нельзя! Тридцать четыре года, а ребёнок ребёнком! Вы его довели, вы, оба! А ты, Андрей, чего молчишь, тебе есть что сказать матери?
Андрей отлепился от косяка. Прошёл в комнату, сел на край кровати, на ту самую половину, где сам спал уже одиннадцать лет, и положил ладони на колени.
— Мам, скажи мне одну вещь. Ты знала?
— Что знала?
— Что он придёт сюда сегодня. Что вечером нас не будет. Мы ведь три недели назад сказали при тебе, что в пятницу едем к Лидиной сестре. И ты спросила, во сколько.
Нина Петровна замолчала, и это молчание было длиннее любого крика.
— Я спросила из вежливости, — наконец выдавила она.
— Пять раз. За один вечер.
— Ты считал?
— Лида считала. Она у меня бухгалтер, — Андрей чуть усмехнулся, хотя глаза у него остались серыми и усталыми. — Костя, скажи маме честно. Зачем ты пришёл?
Костя опустил голову. Охранник уже не давил ему на спину, только стоял рядом, но тот продолжал сидеть на коленях, будто ноги не слушались.
— Мне сегодня надо отдать, — сказал он шёпотом.
— Что отдать? — спросила Нина Петровна.
— Деньги. В «МигЗайм». Двести шестьдесят тысяч. До двенадцати ночи. Иначе они приедут.
— Куда приедут? — мать растерянно оглянулась. — Костенька, о чём ты говоришь?
— Ко мне. К тебе. К вам. У них выездная бригада, мам. Они не шутят. Они приходили уже в прошлый вторник, стояли у подъезда, смотрели на окна. Двое, в куртках. Говорили с Надькой из шестой квартиры, спрашивали, живёт ли тут Константин Лозовой.
— Ты что, опять брал? — голос у матери вдруг стал тонкий.
— Ну брал. Я думал, отдам с тех денег, что мне Вадим обещал по проекту. А Вадим пропал.
— Сколько раз ты уже говорил про Вадима, — тихо сказал Андрей.
— Он реально был! — Костя вскинул голову. — Сначала был, потом пропал! Я не виноват, что люди такие!
Нина Петровна села на пуфик у туалетного столика, схватилась за грудь, потом за платок, потом снова за грудь. Пальцы у неё дрожали, но глаза уже быстро бегали от младшего сына к старшему. Андрей видел, как в ней идёт работа. Как в голове у матери складывается новая картина. Крикнуть, испугаться, потом придумать, кто виноват и что делать. Он знал этот путь наизусть.
— Так, — сказала она. Голос стал вдруг деловым. — Двести шестьдесят тысяч. Андрей, у тебя же там, — она кивнула на сейф, — лежат деньги.
— Мам.
— Не мамкай мне! Лежат или нет?
— Лежат, — вмешалась Лидия. — Но это не наши.
— Как это не ваши? В вашей стене, в вашей квартире!
— Мама, — Андрей встал, — эти деньги я получил сегодня в кассе фирмы. Четыреста восемьдесят тысяч. Под роспись. Завтра в шесть утра десять бригад едут на объекты, им надо закупить вентиляторы у частного поставщика в Заозёрье, а он берёт только наличными. Это аванс. Я его раздаю. Каждой бригаде по сорок восемь. Касса вечером закрылась, а выдавать надо утром. Вот я и привёз сюда.
— Ну и что? Двести шестьдесят из них вынь, отдай Косте, потом вернёшь.
— Чем? — спросил Андрей.
— Ну, займёшь. Премию получишь. У тебя же премия в декабре.
— Премию я получил в марте, — сказал Андрей. — И в марте же она ушла на то, что Костя не отдал «Быстрому кошельку». Помнишь? Двести десять тысяч. Ты тогда сказала, что я настоящий сын.
— И скажу ещё раз! Настоящий сын не бросает брата в беде!
Костя поднял на мать мокрые красные глаза, и в этом взгляде промелькнуло что-то, что Андрей узнал сразу. Не благодарность и не стыд. Расчёт. Короткий, быстрый, как искра, пробежавшая по проводу. Мать пришла. Мать раскрутила старшего. Осталось дождаться.
— Открой, — сказала Нина Петровна. — Открой сейф, Андрей. Прямо сейчас. Отдай ему сколько надо, а остальное в понедельник как-нибудь нагонишь. Скажешь на работе, что потерял. Что украли. Что-нибудь придумаешь.
— Украли, — повторил Андрей. — Ты предлагаешь мне сказать, что деньги украли. Сама понимаешь, что это?
— Ну а что? Всё равно Костя тут был с монтировкой!
Седой охранник кашлянул и отвёл глаза. Второй уставился в потолок.
— Мам, эти деньги принадлежат десяти бригадам, — очень медленно сказал Андрей. — Там сорок человек. Молодые парни с детьми, у некоторых ипотека, у Гены Пахомова жена с малышом дома. Завтра утром они поедут за вентиляторами, а если денег не будет, объект встанет. Фирма получит штраф. Со штрафом они не получат зарплату, потому что сдача объекта срывается. Я не могу открыть этот сейф. Даже если бы очень захотел.
— Ты можешь! Просто не хочешь!
— Да. Не хочу.
Тишина упала на комнату, и в неё вклинился звук со двора. Где-то внизу, у подъезда, хлопнула дверца машины, кто-то громко засмеялся, потом снова дребезжащий трамвай проехал мимо, собирая на стёклах дрожь.
— Не хочешь, — повторила Нина Петровна, и лицо её стало какого-то белого, восковой цвет пошёл по щекам вместо красных пятен. — Ты слышишь себя, Андрей? Тебе брат на коленях руки протягивает, а ты за какие-то сорок человек прячешься?
— Не за человек. За чужие деньги.
— Чужие! Он чужой тебе, да? Брат чужой?
— Брат не чужой, — сказал Андрей. — Он вор, мама. Он вошёл в мой дом и ломал мой шкаф.
Нина Петровна размахнулась и, кажется, хотела ударить его. Рука её взлетела в воздух, повисла и опустилась. Она только сжала пальцы в кулак и произнесла глухо, с хрипом:
— Проклинаю.
— Мама, — Лидия шагнула вперёд.
— Не смей мне мамкать! Ты ему и мозги закрутила, ты его настроила! Он у меня добрый рос, весь в отца, мягкий. Ты его ожесточила. Проклинаю тебя, Андрей. Ты мне не сын. Слышишь? Нет у меня больше старшего сына. Есть только Костя.
Она размотала связку, которую держала в руке. Там были ключи от квартиры Андрея, старые, ещё от прежнего замка, которые ему давно надо было забрать. Нина Петровна размахнулась и швырнула всю связку об пол. Металл разлетелся по паласу с пронзительным звоном. Один ключ, самый длинный, прокатился до порога спальни и остановился у ботинка Андрея.
— Пошли, Костя, — она наклонилась, вцепилась сыну в локоть. — Вставай, что ты тут на коленях, как перед иконой.
— Женщина, — седой охранник встал у неё на пути, — вашего сына мы сейчас передадим полиции. Он остаётся до приезда наряда.
— Уберите руки!
— Мам, оставь, — Костя вдруг сник и опустил плечи. — Пусть.
Она смотрела на него, на его губы, скривленные в жалкую гримасу, и поняла, что он сдаётся. Её сын, тридцать четыре года, лохматая голова, куртка с оторванной кнопкой. Тогда она в последний раз оглянулась на Андрея и на Лидию. В глазах у неё уже не было злости. Только холод, будто с них сняли лампочку.
— Я вас запомню, — тихо сказала она. — Вы оба ещё на коленях приползёте.
Она вышла. Каблуки простучали по коридору сухо и коротко, дверь хлопнула, штукатурка на потолке слегка посыпалась мелкой пылью. Внизу проскрипела дверь подъезда, потом всё стихло.
Лидия наклонилась, подобрала длинный ключ, покрутила его в пальцах и положила на тумбочку. Потом села на кровать рядом с мужем. Не обняла, не сказала ни слова, просто села так, чтобы плечи касались.
— Она в тапках ушла, — сказал Андрей неожиданно. — В мокрых. Простудится.
— Ты о ней думаешь? Сейчас?
— Я всегда о ней думаю. Это не значит, что я обязан разбивать голову о стенку.
Полицейские приехали через восемнадцать минут. Двое, один молодой с красными ушами, второй пожилой участковый по фамилии Гусев, круглолицый, с усталыми глазами человека, который за сутки повидал много разных родственников. Он долго осматривал шкаф, замок входной двери, фотографировал монтировку на фоне паласа. Потом попросил Лидию рассказать по порядку.
— Как вы поняли, что в квартиру вошли?
— Сигнал пришёл на телефон мужу и мне, — сказала Лидия. — Мы были у моей сестры, на Рабочей. Андрей взглянул на экран, встал из-за стола, и мы поехали. Пока ехали, охрана уже вызвала нас голосом. Сказали, что задержали человека.
— А что за человек, вы уже знали?
— Догадывалась, — Лидия чуть пожала плечами. — Когда сигнал пришёл, я подумала не о чужом. Я подумала о нём.
Участковый посмотрел на неё внимательнее.
— Почему?
— Потому что за последние три года он вынес из нашей семьи сто шестьдесят тысяч у бабушки, потом двести десять, потом ещё девяносто у моего мужа лично, «на два дня». А недавно я обнаружила, что у меня в ящике комода нет обручального кольца моей мамы. Вы понимаете, я не знаю, кто взял. Может, я сама переложила. Просто раньше такие вещи в голову не приходили.
— Лида, — тихо сказал Андрей, — ты мне про кольцо не говорила.
— Потому что тебе и без кольца хватало.
Гусев кивнул, записал что-то в блокнот.
— Ладно. Значит, так. Записывать будем всё, что было. И про ключ, и про монтировку, и про шкаф. Про запись домофона мне тоже нужно. Вы говорили, у вас в подъезде камера?
— Камера у входа и запись на панели домофона, — ответил Андрей. — Мы её два года назад ставили с соседями вскладчину. Там всё видно, кто заходил.
— Тогда до утра ничего не трогайте. Утром приедет дознаватель. А задержанного мы забираем.
Костя, когда его поднимали с пола, уже не рыдал. Он только тихо бормотал что-то себе под нос, а когда проходил мимо брата, вдруг сказал:
— Андрюх. Ну ты же меня знаешь. Я же не со зла. Мне просто некуда было.
— Мне тоже было некуда, — ответил Андрей. — Много раз. Только я почему-то не приходил ни к кому со львиной монтировкой.
Костя скривился. Его вывели. Стук ботинок по лестнице, потом по подъезду, потом приглушённый смех двора. Дверь полицейской машины хлопнула, и красные огни мигнули на потолке спальни, будто кто-то на секунду включил и погасил праздничную гирлянду.
Охранники составили акт, попрощались, оставили номер дежурной смены. Седой на пороге обернулся.
— Хозяин, если позволите совет. Замки сменить завтра же. И сейф лучше вывезти. Раз одни знают, значит, узнают и другие.
— Вывезу, — кивнул Андрей.
Когда дверь закрылась, в квартире стало необычно тихо. Даже трамвай, казалось, притих. Лидия прошла на кухню, поставила чайник, потом достала две чашки, подумала и поставила третью. Постояла, глядя на неё. Убрала обратно в шкаф.
Андрей сел за стол, положил перед собой руки, хмуро разглядывая на костяшках старые царапины от кирпичной кладки. Лидия налила чай. Потом села напротив.
— Расскажешь? — спросила она.
— Что рассказывать. Ты всё знаешь.
— Я знаю то, что ты рассказывал. А ты, по-моему, рассказывал не всё.
Андрей долго молчал. Чай остывал.
Первый раз Костя влез в долг в двадцать два года. Тогда ему хотелось мотоцикл. Не какой-нибудь, а особенный, чёрный, с хромированным баком. Он пошёл в магазин, где его приняли за серьёзного парня, и оформил рассрочку на два года. Работу он тогда сменил уже четвёртую за год, на последней просидел одиннадцать дней. Платёж внёс один раз. Потом на них пошли звонки. Звонили матери, звонили Андрею на работу, звонили бабушке. Бабушка, мамина мать, слабая, с больными ногами, заплакала в трубку и отдала всё, что копила на зубы. Костя сказал: «Я верну». Мотоцикл он продал через месяц за полцены и деньги куда-то дел. Куда, никто не выяснил.
Андрею тогда было тридцать один. Он уже женился на Лиде, они снимали однокомнатную на окраине и откладывали на первый взнос. Мать пришла к ним вечером, села на табурет в кухне и сказала: «Андрюша, ты же старший. Ты обязан. Отец бы так сделал». Отца они потеряли давно, когда Косте было двенадцать. Его имя мать использовала в разговорах, как ключ к любому замку. Андрей отдал тогда сто двадцать тысяч, все свои накопления на взнос. Лида ничего не сказала. Она только положила руку ему на плечо, и он это запомнил.
Потом был кредит на телефон, который Костя «просто хотел посмотреть, какой он в руках». Потом занял у соседа на «выгодное дело», где нужно было закупить партию чехлов на телефоны, а чехлы почему-то оказались игрушечными. Потом взял на сестру одноклассника, которой «срочно нужна операция». Такой сестры у одноклассника не оказалось. Долг закрыл Андрей.
Продал он и машину. Старую, но надёжную, проездившую с ним по объектам восемь лет. Долг тогда был сто восемьдесят тысяч. Прикатили двое молодых людей на чёрной легковушке, просто позвонили в дверь, вежливо поздоровались, как страховые агенты, и сказали, что подождут в подъезде сколько нужно. Ждали сорок минут. Андрей вышел к ним сам, разговаривал негромко, а внутри всё дрожало. На следующий день он отвёз машину знакомому, тот отдал ему деньги, ровно ту сумму, что была нужна. Лида в тот вечер приготовила гречку с грибами и не сказала ни слова упрёка. Андрей потом ездил на работу маршруткой ещё полтора года.
Отпуск они отменили дважды. Первый раз на юг, они четыре года копили. Билеты уже лежали в ящике стола. Позвонила мать, срывающимся голосом сказала, что Костю положили в больницу с сердцем. Приехали, оказалось, ничего страшного, просто «давление». Зато в больнице выяснилось, что парень должен три месяца за съёмную комнату, и хозяйка грозится выбросить вещи. В тот раз отпускные ушли на хозяйку. Второй раз на море не поехали из-за очередного «срочно».
А лечение. Андрей вздохнул и потёр поясницу. Больная спина у него была с тридцати пяти. Врач в поликлинике в позапрошлом году прямо написал направление на обследование, предупредил, что откладывать нельзя. Андрей положил бумагу в папку и отложил. Потому что как раз тогда Костя опять пришёл, стоя в дверях с виноватой улыбкой, и сказал: «Андрюха, тут такое дело».
— Почему ты не рассказал мне про спину так, как есть? — спросила Лидия, слушая его. — Почему ты не сказал: денег на обследование нет, потому что Костя опять занял?
— Потому что если б я сказал, ты бы разозлилась.
— Ну и что? Я бы разозлилась. Зато знала бы.
— Ты и так знала.
Она посмотрела на него долго.
— Знала. Но не хотела быть той, которая говорит «нет». Все эти годы. Мне казалось, если скажу, то стану чужой в вашей семье. Я и без того там была невесткой, которая пришла на готовое.
— Никогда ты не была чужой.
— Твоя мать иначе думала.
Он не стал спорить. Чашка задребезжала на блюдце. За стеной у соседей заиграл телевизор, потом засмеялась женщина. Обычный пятничный вечер в доме на Литейной.
— Слушай, — сказал Андрей. — Я тебе сегодня хочу сказать одну вещь. Не потому, что ты права, а потому, что я по-другому не могу. Я больше не буду. Ни рубля, ни звонка на «займи до пятницы». Пусть отвечает сам. Пусть суд, пусть что угодно.
— Ты же понимаешь, что мама нас не простит.
— Понимаю.
— Не сейчас, не через месяц. Может, вообще никогда.
— Понимаю, Лида.
— Тогда пиши заявление, — сказала она. — Только пусть это будет твоё решение, а не моё. Иначе через год ты скажешь, что тебя заставили.
Он покачал головой.
— Не скажу.
Ночью они почти не спали. Лидия лежала, слушая, как рядом дышит муж, и смотрела на слабый свет фонаря, который через щель между шторами рисовал на потолке узкую жёлтую полосу. Полоса вздрагивала каждый раз, когда проезжал трамвай, пересекала потолок и исчезала. Андрей лежал на спине, не двигаясь, но она знала, что он не спит. У него было такое дыхание, будто он нёс тяжёлую сумку и боялся её уронить.
В семь утра сейф уже стоял в багажнике такси, которое вызвал Андрей. Он вынес его вдвоём с соседом снизу, крепким пенсионером Виталием Ильичом, бывшим слесарем, который на удивление быстро сообразил и не задал ни одного вопроса. Только на лестничной площадке, когда они ставили сейф на площадку для передышки, тихо сказал:
— Слышал ночью полицию. Твой?
— Мой, — сказал Андрей. — Брат.
— Бывает, — сказал Ильич. — У меня свояк тоже был такой. Ушёл в двадцать третьем году, до сих пор ни слуху ни духу. И слава богу.
Андрей ничего не ответил. Он только подумал, что вот так, наверное, и выглядит взрослая жизнь. Один сосед уносит с тобой сейф в семь утра, а второй слышит всё через стену.
На объект к бригадам он приехал в восемь двадцать. Двор при стройке был залит белёсым светом, воздух пах бетонной пылью и мокрым железом. Десять бригад стояли у вагончика, переминаясь с ноги на ногу, кто с термосом, кто с сигналом в руках. Бригадир Геннадий Пахомов, крупный мужчина лет пятидесяти с седой щетиной, шагнул навстречу.
— Андрей Петрович, мы уж думали, вы не приедете. Пять минут до десяти.
— Опоздал на два часа, — Андрей открыл сумку. — Я знаю. Прошу прощения. Ночью было дело.
— Что за дело?
— Потом расскажу. Давайте по списку.
Он доставал пачки, отсчитывал, бригадиры расписывались в ведомости, пожимали руку. Пахомов взял свою пачку последним, положил в нагрудный карман и вдруг, глядя Андрею прямо в лицо, сказал негромко:
— У вас глаза как у человека, который ночь не спал.
— Так и есть.
— Семейное?
— Семейное.
— Ясно, — сказал Пахомов и больше ничего не спросил. Только положил ему на плечо тяжёлую руку, как будто хотел передать часть своей уверенности.
А в одиннадцать зазвонил телефон. На экране высветилось «Мама». Андрей смотрел на него, пока телефон не замолчал. Через минуту зазвонил снова. Потом ещё. Потом пришло сообщение, но он не открыл. Пахомов, проходя мимо с рулеткой, мельком взглянул на дёргающийся аппарат и ничего не сказал.
В час дня позвонила тётя Зоя, мамина сестра, женщина восьмидесяти лет, жившая в другом районе, с голосом тёплым и вкрадчивым, как у диктора радио пятидесятых годов.
— Андрюша, здравствуй, родной. Ты же знаешь, я никогда не вмешиваюсь.
— Здравствуйте, тётя Зоя.
— Мать твоя мне звонила. Плакала, сказала, у вас там что-то случилось. Ты уж не горячись. Всё-таки семья. Кровь не вода.
— Тётя Зоя, Костя вчера сломал мой шкаф.
— Ну, бывает. Молодой, глупый. У нас у всех в молодости глупости были.
— Ему тридцать четыре года.
— Ну и что? У нас же в семье мужчины долго растут. Твой дядя Митя в сорок лет только женился.
— Тётя Зоя, он хотел украсть деньги, которые я получил для рабочих.
— Украсть! — тётя Зоя всплеснула руками, и Андрей почти увидел, как она сидит у себя на кухне в клетчатом халате. — Ну зачем такие слова. Скажем мягче. Взять на время. Он бы отдал.
— Он бы не отдал.
— Андрюшенька, ты же добрый мальчик. Ты подумай. Он твой брат. Мама одна остаётся. Ты хочешь, чтобы мать осталась одна?
— Я не хочу, — сказал Андрей. — Но и деньги, которые на мне, чужие, я не отдам. Простите, у меня работа.
Он положил трубку. Руки не дрожали. Это было странно. Раньше после таких звонков у него сутки болела голова.
Заявление он написал в понедельник. Лидия пошла с ним. Они просидели в кабинете дознавателя два часа. Дознаватель, молодая женщина с тонкой косой и внимательным лицом, задавала вопросы вежливо, но без снисхождения. Про ключ. Про мастерскую на Пушкинской, где у Кости сняли слепок. Про запись домофона. Лидия отдала флешку. Запись длилась тридцать одну секунду. На ней Костя, в кепке, надвинутой на глаза, подходит к двери подъезда, оглядывается, прикладывает магнитный ключ, которым, как выяснилось потом, он воспользовался, пока соседка снизу выходила с собакой. Потом лифт. Потом ничего.
— Он говорил, что у него был ключ, — сказала дознаватель.
— Ключа не было. Он его сделал.
— Мы это проверим, — она кивнула. — Вы понимаете, что дело может пойти в суд?
— Понимаю.
— Даже если он ничего не взял.
— Да.
— А если родственники будут просить вас забрать заявление?
Андрей секунду помолчал.
— Уже просят.
— И что вы ответите?
— То же самое.
Она посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула ещё раз и придвинула лист.
Костя сидел в изоляторе трое суток. Нина Петровна за эти трое суток обзвонила всех родственников, всех знакомых, соседок по лестнице, бывших сослуживиц. К концу первой недели вся родня знала, что Андрей посадил родного брата из-за какой-то железки и пары ломаных шурупов. К концу второй в это поверили даже те, кто раньше сочувствовал. Лидию тоже не пощадили. Двоюродная сестра Андрея, Оксана, написала ей длинное письмо в мессенджере с рассуждением о том, что «женщина в семье должна быть мудрой и не рубить сук, на котором сидит».
Лидия прочитала письмо, посидела над ним минуты три и ответила одной строкой.
«Оксана, мой сук стоит на ипотеке, и я одна знаю, сколько он весит».
Оксана больше не писала.
Судебное заседание назначили на конец января. К этому времени Нина Петровна уже не звонила. Она просто перестала. Три недели полной тишины. Андрей ловил себя на том, что каждый вечер, приходя домой, машинально бросает взгляд на телефон. Экран оставался пустым. И это было хуже любого крика.
В зале суда пахло влажной шерстью и старой мебелью. Костя сидел на скамье слева, в чистой рубашке, которую ему, видимо, принесла мать, и в чужих ботинках. Похудел, лицо заострилось. Когда он увидел брата, дёрнулся, но не встал. Нина Петровна сидела в первом ряду, прямая, как палка, в чёрном платке. Она не повернула головы ни к сыну, ни к Андрею, когда те вошли.
Судья, женщина лет пятидесяти с холодным, ровным голосом, зачитала обвинение. Попытка кражи с незаконным проникновением в жилище. Костя признал, что ключ сделал сам. Признал, что монтировку взял у брата из кладовки. Про дальномер сказал: «Хотел посмотреть, сколько там от стены». Про сейф сказал: «Я думал, там его сбережения. Думал, он мне бы дал, если бы я попросил по-человечески. Но он бы не дал».
— Вы просили? — уточнила судья.
— Нет, — Костя опустил голову. — Я знал, что он скажет.
— То есть вы решили взять без разрешения.
— Ну да.
Адвокат Кости, усталый мужчина с портфелем, пытался говорить о молодом возрасте подсудимого. Судья мягко напомнила ему, что подсудимому тридцать четыре года.
Слово дали потерпевшему. Андрей встал. Он готовился к этому двое суток и ничего не подготовил.
— Я хочу сказать только одно, ваша честь, — начал он и почувствовал, как пересохло в горле. — Я не хотел, чтобы так получилось. Я много лет закрывал его долги. У меня есть справки, что перечислял, есть переводы. Я не прошу наказать его сильнее. Я прошу, чтобы это было по закону. Как у всех.
В зале кто-то вздохнул. Нина Петровна сжала губы.
— Ты слышишь, что он говорит, Костя? — вдруг громко сказала она, вскакивая. — Он тебя на весь зал позорит! Родной брат!
— Гражданка, сядьте, — сказала судья.
— Я мать! Я имею право!
— Вы имеете право сидеть тихо. Сядьте, или вас выведут.
Нина Петровна медленно опустилась на скамью. Плечи её тряслись. Лидия, сидевшая через два ряда, посмотрела на это и отвернулась. Странно, но именно в эту секунду ей стало по-настоящему жаль старую женщину. Не потому, что та была права. А потому, что та так отчаянно верила в свою правоту.
Приговор огласили после перерыва. Принудительные работы на срок один год и четыре месяца с удержанием части заработка в доход государства, с отбыванием в исправительном центре. Иск о взыскании стоимости шкафа и замка суд удовлетворил частично. Про сейф Костя молчал, и суд нашёл, что умысел на хищение доказан, но реальный ущерб не наступил.
Костя выслушал приговор с открытым ртом. До последнего он, видимо, ждал, что кто-то встанет, все закричат «отпустите» и зал распахнёт двери.
Когда его выводили, он на секунду остановился напротив Андрея.
— Ты же понимаешь, что я к тебе больше не вернусь, — сказал он глухо. Не как угрозу, а как что-то, что только что понял сам.
— Понимаю.
— Мама тебя не простит.
— Знаю.
— А ты?
— Что я?
— Ты себя простишь?
Андрей не ответил. Конвойный тронул Костю за плечо, и тот пошёл вперёд, шаркая чужими ботинками.
Нина Петровна встала. Она уже не плакала. Она поправила платок, подошла к Андрею и Лидии, остановилась в двух шагах.
— Я вам всё сказала тогда, — произнесла она ровно. — Больше повторять не буду.
— Мама, — начал Андрей.
— Нет у тебя матери.
— Нина Петровна, — Лидия шагнула вперёд, — в понедельник у вас давление померить нужно. Таблетки в аптеке я вам заказала, можно не покупать самой.
— Не смей.
— Я просто сказала.
— И я просто сказала, — Нина Петровна подняла подбородок. — Ты у меня забрала сына. Живи теперь с этим.
Она повернулась и пошла к выходу. Каблуки простучали по паркету, гулко, отчётливо, как метроном. У двери она остановилась на секунду, будто хотела оглянуться. Не оглянулась.
Прошло полгода. Ноябрь снова пришёл на Литейную, но уже не тот. Тот самый, прошлый, остался в памяти как один длинный тёмный вечер. Нынешний был снежный, ясный, с ранним морозом. Трамвай гремел так же, как раньше, и дом дрожал так же, но в спальне на четвёртом этаже уже давно всё было по-другому.
Нишу в стене заделали. Андрей сам выложил её кирпичом, тем же самым, который остался от прежнего раза, оштукатурил и зашпаклевал, потом Лидия выбрала краску, светло-серую, чуть тёплую. Встроенный шкаф поставили новый, с другими петлями, более прочными. Андрей отказался от прежней конструкции, когда увидел, как легко вылетела дверца. Замки на входной двери поменяли сразу, на следующий же день. Мастер, молодой парень в пуховике, покрутил в руках старые цилиндры, присвистнул.
— Кто-то вам тут ключик подобрал, — сказал он. — Видите? Заусенцы.
— Вижу, — сказал Андрей.
— Теперь у вас сувальдные, с защитой от копирования. Каждый ключ с номером. Дубликат сделать можно только по карточке с паспортом хозяина.
— Хорошо.
Сейф перевезли в охраняемый гараж на Заводской, где у Андрея с прошлого года стоял бокс для инструмента. Гараж принадлежал фирме, туда никто просто так не заходил. У ворот сидел охранник с потёртой кобурой на поясе и радио, которое всегда играло тихие песни. Андрей теперь оставлял там всё, что не должно ночевать дома. Аванс раздавали днём, в кассе, а если приходилось привозить деньги после закрытия, он оставлял их в гараже под двумя замками.
О Косте они узнавали урывками. Через соседку Надю из шестой квартиры, женщину общительную и вездесущую, которая пекла пироги и знала всех в округе. Надя как-то поймала Лидию на лестнице, оглянулась и зашептала:
— Лидочка, ты только не говори, что я тебе сказала. Нина Петровна совсем ссохлась. Выходит редко. Продукты ей девочка соседская носит. Всем говорит, что у неё один сын. И про тебя такое рассказывает, что я, честно, слушать не могу.
— Что рассказывает?
— Что ты его довела. Что Андрей был добрым, а ты ему мозги промыла. Что квартиру вашу вы от неё скрыли.
— Квартиру мы купили сами.
— Я знаю. Я всем так и говорю. Только у нас же сами понимаешь как. Кто громче, тот и прав.
— Спасибо, Надя.
— Да не за что. Ты держись.
Лидия поднялась к себе, поставила чайник, посидела на кухне. Потом достала из ящика старую фотографию, где Нина Петровна, ещё молодая, в красном платье, смеётся и держит двух мальчиков, одного лет восьми, другого трёх. Старший смотрит настороженно, младший показывает язык. Лидия долго разглядывала лицо на снимке. Потом убрала фото обратно.
Костя писал. Первое письмо пришло в феврале, на адрес фирмы, потому что домашнего адреса он больше не знал, точнее, знал, но боялся. Андрей получил его на работе, положил в карман и вспомнил о нём только вечером.
Письмо было короткое, на тетрадном листе, кривым почерком.
«Андрей. Тут кормят нормально. Работаю на пилораме. Деньги удерживают, но немного остаётся. Хочу сказать, что я не думал, что дойдёт. Думал, ты просто накричишь. Про долг в „МигЗайме» я как-нибудь разберусь, мне сказали, что с приговором они отстанут. Не пиши мне, если не хочешь. Костя».
Андрей прочёл, сложил вдвое и положил в ящик стола, к квитанциям за электричество.
— Ответишь? — спросила Лидия вечером.
— Не знаю.
— Хочешь, я не буду спрашивать?
— Спроси.
— Ответишь?
— Нет пока. Потом. Может быть.
— Ладно.
Она не стала больше ничего говорить. Только положила ему на тарелку добавку картошки.
Во второй раз письмо пришло в апреле. Там было три строчки. Костя писал, что мать к нему не приезжает, что передала через кого-то пакет с носками и одну записку, в которой сказано, что он ни в чём не виноват. Костя добавил, что не может понять, радоваться ему или нет.
Андрей и это письмо положил в ящик. Ответа опять не написал. Но в тот вечер он ходил по квартире дольше обычного, три раза открывал холодильник, ничего не доставая, потом сел на балконе в куртке, несмотря на холод, и долго смотрел вниз на рельсы. Трамвай прошёл, звякнул, осветил мокрую улицу жёлтым светом. Андрей вдруг подумал, что не знает, какого цвета сейчас глаза у младшего брата. В детстве они были серо зелёные, как у отца. Теперь, наверное, другие.
Лидия вышла на балкон, накинула ему на плечи плед.
— Простудишься.
— Я не мёрзну.
— Мёрзнешь. Просто не чувствуешь.
Он не спорил.
Нина Петровна за полгода не позвонила ни разу. Два раза Андрей сам набирал её номер и слушал гудки. На третий гудок сбрасывал. Однажды, в марте, он поехал на Садовую, поднялся на пятый этаж, постоял под дверью. За дверью работал телевизор, и слышно было, как кто-то ходит по коридору, шаркая тапками. Андрей поднял руку к звонку. Постоял, опустил. Развернулся и ушёл. Спускаясь по лестнице, он чувствовал, что лицо у него горит, как будто его поймали на чём-то стыдном.
Он не сказал Лиде, что был там. Но она догадалась. Слишком долго он мыл в тот вечер руки.
В июне, в самую жару, Андрей и Лидия столкнулись с Ниной Петровной на рынке. Случайно, у ряда с ягодами. Нина Петровна, в лёгком платье и той же самой старой панаме, торговалась с продавщицей за клубнику. Она заметно постарела. Волосы поредели, плечи ссутулились, под глазами висели тёмные мешки. Увидела их, замерла, пальцы сомкнулись на пластиковом лотке.
— Здравствуйте, Нина Петровна, — сказала Лидия.
— Здравствуй.
Голос был тихим и сухим, как бумага.
— Мам, — сказал Андрей.
— Я тебе не мама.
— Как ты?
— Как видишь.
— Ты к врачу ходила? Давление?
— Тебя не касается.
— Мам.
— Я тебе сказала. Не называй меня так.
— Хорошо, — Андрей кивнул. — Тогда Нина Петровна. Костя мне писал. Он работает. Кормят нормально. Ему до конца сентября осталось.
— Мне известно.
— Если хотите, я отвезу вам его письмо. Оно короткое.
— Мне он пишет сам.
— Понятно.
Продавщица нетерпеливо вздохнула. Нина Петровна вдруг оглянулась на неё, сунула деньги, взяла лоток и, не прощаясь, пошла между рядами. Лидия смотрела ей вслед. Над рынком ползло солнце, воздух дрожал от жары, пахло укропом и землёй. Лоток в руке у Нины Петровны слегка дрожал, ягоды мелко перекатывались с боку на бок.
— Она хоть чуть-чуть смягчилась? — спросил Андрей тихо.
— Нет, — сказала Лидия. — Но она нас увидела. И не крикнула.
— Это много?
— Не знаю. Наверное, для неё много.
Они купили вишню, потом помидоры и вернулись домой на трамвае. Всю дорогу молчали. Андрей глядел на проплывающие улицы, а Лидия держала на коленях пакет с вишней, и по краю пакета медленно стекала капля сока.
Работа у Андрея шла обычным порядком. Осень вообще была горячим временем, когда поставщики торопились до холодов, бригады не успевали, объекты подпирали друг друга. Он уходил из дома затемно и возвращался поздно. Спина иногда ныла, но он уже сходил на обследование, врач сказал, что откладывать больше нельзя, и Андрей записался на первые числа декабря. Лидия сама позвонила в клинику и внесла предоплату. Он не спорил.
Бригадир Пахомов как-то спросил его в перерыве, сидя на ящике из-под кабеля:
— А про то дело так и не рассказали.
— Какое дело?
— Ну, тогда, в ноябре. Когда вы опоздали. Глаза были красные.
Андрей помолчал, разламывая на куски булку.
— Брат у меня. Пытался залезть. Хотел взять аванс, который вам предназначался.
— Эти деньги?
— Эти.
— И вы что?
— Посадил.
Пахомов долго смотрел на него, дожёвывая. Потом достал платок, вытер пальцы и сказал:
— Мужик ты. Только, знаешь, не всякому такое даётся легко.
— Мне не легко.
— Вот, — Пахомов кивнул. — Потому что нормальный. Кто легко, тот не человек.
— Гена, может, я не прав был?
— Не знаю, — честно сказал Пахомов. — Я бы, наверное, так же. А потом полгода бы не спал. Хотя, может, и лучше.
Больше они об этом не говорили.
Последний осенний месяц выдался вязким и холодным. По утрам на лужах хрустел тонкий лёд, трамвайные рельсы блестели, как ножи. В день, когда Андрю надо было выходить на длинную смену, потому что на объекте в Заозёрье принимали монтаж вентиляции в новом торговом центре и работали ночью, чтобы не мешать арендаторам, Лидия встала в пять утра.
Он услышал, как она возится на кухне. Звякнула крышка, зашумела вода. Потом запахло хлебом и жареным луком. Андрей сел на кровати, потёр лицо ладонями, нащупал ногами тапки. В спальне было прохладно, обои, светло-серые, выглядели чуть голубоватыми в утреннем свете. На месте бывшей ниши стена ничем не отличалась от остальных, и только он знал, где кирпичная кладка стала чуть толще.
На кухне горела лампа над столом. Лидия стояла у плиты, в халате, с тугим пучком на затылке, разрезала батон.
— Ты чего так рано? — сказал он.
— Тебе на долгую. Соберу.
— Могла бы не вставать.
— Могла бы. Но не хочу, чтобы ты питался в этом вашем буфете. Там котлеты из хлеба.
Она открыла холодильник, достала завёрнутые в фольгу бутерброды с сыром и колбасой, несколько огурцов, яблоко. Потом налила в термос крепкий чай с лимоном. Завинтила крышку, встряхнула, поставила на стол. Достала контейнер с гречкой и котлетами, обернула его полотенцем.
— Лида, — сказал Андрей.
— Да?
— Я вчера письмо от Кости получил. Ещё одно. Он пишет, что выходит в конце сентября. Уже вышел. Забыл тебе сказать.
Лидия остановилась. Положила нож.
— Когда именно?
— Двадцать шестого числа. Три дня назад.
— И ты только сейчас говоришь?
— Не хотел портить тебе выходные.
— Андрей.
— Он не написал, куда пойдёт. Мамин адрес, наверное. Больше некуда.
Лидия вытерла руки о полотенце, села напротив. Лампа над столом отбрасывала жёлтый круг, и в нём лежали её ладони, чуть обветренные, с коротко остриженными ногтями.
— Он приедет к нам, — сказала она.
— Может, приедет.
— Что ты скажешь?
Андрей долго смотрел на чашку. Пар поднимался над ней ровной нитью.
— Не знаю. Правда не знаю. Я думал, что за год всё придёт в порядок. А пока ничего не пришло. Ни прощения, ни обиды. Как будто стою на перроне, и поезд ушёл, а я не понял, в какую сторону.
— Ты не обязан решать сейчас.
— Да я вообще ничего не обязан. Только в этом и дело, — он усмехнулся уголком рта. — Просто я привык быть обязанным. Годами. Мне в голове до сих пор мерещится, что вот сейчас кто-то позвонит, скажет «срочно», и я побегу. А не звонят. Тихо.
— Тебе тихо плохо?
— Мне непривычно.
Она накрыла его руку своей.
— Знаешь, когда я маленькая была, мама говорила, что после большой стирки в доме сначала пусто, потому что всё чисто. И только потом привыкаешь, что это не пустота, а просто чисто.
— Ты мне это раньше не рассказывала.
— Забыла. Сейчас вспомнила.
Они посидели молча. За окном дребезжал первый утренний трамвай, огни его скользнули по стене, мелькнули на стекле буфета. Соседи сверху включили воду, у кого-то звякнула кастрюля. Дом просыпался. Андрей допил чай и посмотрел на часы.
— Мне пора.
— Возьми термос.
— Беру.
Он натянул куртку, обулся, проверил в кармане новые ключи, тяжёлые, с рифлёными краями. Нажал на дверную ручку и остановился на пороге.
— Лид.
— Что?
— Если он придёт. Если вдруг придёт, пока меня нет. Ты дверь ему не открывай.
— Я и не собиралась, — сказала она спокойно. — Но если он постучит, я скажу ему, что ты вернёшься утром, и пусть звонит по телефону. Через дверь.
— А если мама придёт?
— И маме скажу то же самое. Только чай ей налью. В кухне. Если она захочет войти, дверь для неё открыта. А для него пока нет.
Андрей посмотрел на неё внимательно, как смотрят на человека, которого знают много лет и вдруг видят заново.
— Ты сегодня какая-то другая.
— Просто выспалась, — ответила Лидия и подала ему термос. — Иди. Не опоздай. И ешь, что положила. Не выбрасывай.
— Не выброшу.
— Позвони, когда доедешь.
— Позвоню.
Он вышел, и замок за его спиной щёлкнул дважды, мягко и плотно. Лидия подождала, пока на лестнице затихнет звук шагов. Потом вернулась на кухню, убрала нож, смахнула со стола крошки. Достала из ящика старый конверт с письмами, положила сверху новое, которое муж забыл убрать. Постояла.
Потом взяла телефон, набрала номер и приложила трубку к уху. Гудки шли долго, семь или восемь. Она уже хотела отключиться, когда на том конце послышался тихий, хриплый голос.
— Алло.
— Нина Петровна, это Лида. Не бросайте трубку, пожалуйста.
Молчание было таким долгим, что Лидия услышала, как на том конце капает кран.
— Чего тебе, — наконец сказала старуха.
— Косте три дня как выйти разрешили. Вы знаете?
— Знаю.
— Он у вас?
— Тебе какое дело?
— Есть дело, — Лидия глубоко вздохнула. — Если он у вас, скажите ему, чтобы не приходил к нам без звонка. Андрей ещё не готов. Я тоже. А вам, если захотите, дверь у нас открыта в любое время. Одной. Без него.
В трубке что-то шевельнулось. Не слово, а скорее дыхание.
— Ты мне условия ставить будешь? — сказала Нина Петровна.
— Нет. Просто говорю, как есть.
— Ишь ты, какая правильная.
— Не правильная. Просто больше не хочу бояться звонка в дверь.
Нина Петровна долго не отвечала. Лидия слышала, как та дышит, тяжело и неровно. Потом раздался короткий сухой щелчок. Трубку положили.
Лидия опустила телефон на стол и посмотрела на экран, пока он не погас. За окном белел рассвет, тонкий, холодный, чуть розовый у краёв. На крыше дома напротив шевельнулась ворона. Трамвай, скрежетнув на повороте, поплыл дальше, увозя первых пассажиров.
Через минуту телефон коротко пиликнул. Сообщение. Она взяла его в руки. Номер незнакомый.
«Это Костя. Лида, можно я завтра приеду. Только поговорить. Без мамы. Обещаю, что просто поговорить».
Лидия прочитала и долго не двигалась. Потом набрала ответ, стёрла, набрала снова.
«Спроси у Андрея», — написала она наконец и отправила.
Не успела она отложить телефон, как он снова пискнул.
«А он ответит?»
Она посмотрела на этот вопрос, потом на чашку с остывшим чаем, потом на пустой круг света от лампы. Надела очки, вздохнула, выключила свет на кухне и вслух, в пустой квартире, сказала себе:
— Не знаю, Костя. Правда не знаю. Приходи после смены брата, посмотрим, откроет ли он дверь.
