Телефон выпал из руки и ударился об пол с таким звуком, будто что-то сломалось внутри — то ли в пластике, то ли в Маше. Она не стала его поднимать. Лежала поверх одеяла, не раздеваясь, в том же костюме, в котором просидела весь день за компьютером, и смотрела в потолок. Потолок плыл. Чуть покачивался, как палуба корабля в лёгкую волну. Маша зажмурилась, но качка никуда не делось — она перешла внутрь, осталась за веками.
Тридцать восемь и восемь.
Она измерила температуру ещё в обед, когда пальцы вдруг перестали слушаться и начали делать опечатки в каждом слове. Потом измерила снова, ближе к вечеру. Тридцать девять и один. Таблетки кончились ещё в прошлый раз — она помнила, что собиралась купить, откладывала и забыла. Голова работала плохо, как радио с севшими батарейками: слова есть, смысл есть, но между ними — треск и помехи.
Она позвонила Денису в половине шестого.
Голос у неё был тихий, она не умела жаловаться, это всегда давалось ей хуже, чем любая работа. Просто сказала: плохо себе чувствую, температура высокая, купи, пожалуйста, что-нибудь жаропонижающее по дороге домой, неважно что, любое. Он сказал: конечно, не вопрос, куплю.
Потом помолчал секунду. Маша уже слышала эту паузу — хорошо её знала, как знают скрип третьей ступеньки на лестнице. Пауза означала «но».
— Я только заеду к маме ненадолго. Она с утра писала, что давление. Я быстро, часа полтора, не больше.
Маша закрыла глаза. За окном уже темнело. Голова горела. Она попробовала сказать что-то спокойное и разумное, но спокойное и разумное кончилось ещё раньше, чем таблетки.
То, что она сказала, вырвалось само. Громко. Хрипло, потому что горло болело.
— Ты помчишься к своей мамаше, когда я прошу тебя съездить в аптеку?! Тогда с ней и живи! С меня хватит!
Она нажала отбой. Потом уронила телефон.
Лежала и слушала тишину квартиры.
Они познакомились почти пять лет назад на дне рождения общего приятеля. Денис тогда был весёлым, немного рассеянным, с открытым лицом и привычкой смешно щуриться, когда думал. Маша влюбилась быстро и без оглядки — так иногда бывает, когда человек просто попадает в тебя, как ключ в замок, и ты даже не успеваешь удивиться.
Он ухаживал красиво: не напоказ, а по-настоящему, замечая мелочи. Помнил, что она не пьёт кофе после четырёх. Знал, что ей нравится, когда в машине тихо и не надо говорить. Однажды приехал в час ночи с термосом горячего бульона, потому что она пожаловалась в переписке, что простудилась.
Мать появилась на горизонте примерно через полгода. Нина Павловна. Небольшая, аккуратная, с мягкой улыбкой и стальным стержнем внутри, который Маша почуяла почти сразу. Первые встречи были вежливыми. Нина Павловна расспрашивала с искренним интересом, угощала пирогами, говорила комплименты. Маша старалась. Улыбалась. Убирала посуду.
Потом стало понятнее.
Денис ездил к матери каждые выходные. Это было нормой, сложившейся за годы: отец умер давно, Нина Павловна жила одна, сын — единственный ребёнок. Маша понимала это умом. Принимала. Но выходные уходили целиком, от утреннего кофе до вечернего «я скоро», которое каждый раз означало «ещё часа три».
Потом к выходным добавились будни. Звонки — по несколько раз в день. Срочные визиты по поводам, которые при ближайшем рассмотрении оказывались не срочными: потёк кран, который мог подождать ещё неделю; скачок давления, после которого Нина Павловна бодро пила чай и рассказывала соседке рецепт торта; тревога из-за какого-то пятна на потолке, которое обнаружилось ещё прошлой зимой.
Маша не раз пробовала говорить с Денисом. Спокойно, потом с раздражением, потом снова спокойно.
— Она одна, — говорил он. — Ты же понимаешь.
— Я понимаю. Но ты не можешь каждый раз бросать всё из-за пятна на потолке.
— Её беспокоит давление.
— Денис. Последний раз, когда ты «срочно» приехал из-за давления, она через час угощала тебя блинами и рассказывала про соседского кота.
Он щурился. Молчал. Маша знала: он всё слышит, всё понимает — и всё равно поедет. Потому что есть вещи, которые человек понимает головой, но не может поменять в себе. Потому что двадцать с лишним лет — это не просто привычка, это уже закостенело, это не изменить.
Маша пыталась. Честно пыталась.
В семь вечера телефон завибрировал на полу.
Она не сразу поняла, что это. Потом сползла с кровати, подняла. Денис.
— Маш. Ты как?
Голос осторожный. Маша лежала на боку, подтянув колени к груди. Пол казался холодным даже через носки.
— А ты как думаешь? — сказала она.
— Я уже в машине. Заехал в аптеку.
Что-то шевельнулось внутри — облегчение, злость, усталость всё вместе. Маша ничего не ответила.
— Ты поела что-нибудь?
— Нет.
— Маш, надо поесть, если температура.
— Денис, я не могу встать.
Пауза.
— Я быстро. Минут сорок.
Сорок минут Маша лежала и слушала тишину в квартире. Холодильник гудел на кухне ровно и равнодушно. За окном иногда проезжала машина. Один раз зазвонил телефон — незнакомый номер, она не взяла.
Думала о разном. О том, что надо пропить курс витаминов, который купила месяц назад и так и не начала. О том, что через два дня надо сдавать правки по большому проекту — завтра придётся работать, как ни крути. О том, что пять лет назад Денис приехал в час ночи с термосом.
Сейчас он приедет в девять вечера с таблетками. После матери.
Она заметила, что думает об этом без злости. Просто констатирует факт. Будто смотрит на что-то издалека, с высоты, где уже не больно, а только понятно.
Он вошёл в десять минут девятого. Маша услышала, как он возится с ключами, потом открывает дверь, потом шаги по коридору — быстрые, он торопился. Заглянул в комнату и остановился в дверях.
Маша смотрела на него с пола. Свет она так и не зажигала — лежала в темноте, только из коридора падала полоса жёлтого света.
— Господи, — сказал Денис.
Он, видимо, не ожидал. Или всё-таки не верил до конца — думал, преувеличивает, бывает. Маша знала, что выглядит плохо: серая, с провалившимися глазами, губы сухие. Она видела себя утром в зеркале, ещё когда была получше.
— Маш. — Он подошёл, наклонился, положил ладонь ей на лоб. — У тебя же… ты горишь вся.
— Да, — сказала она.
— Почему ты мне не сказала, что так плохо?
Маша посмотрела на него. Долго.
— Я говорила тебе по телефону.
Он помог ей подняться и лечь, сел на край кровати. Молчал. Потом достал из пакета лекарства, пошёл на кухню за водой. Вернулся. Помог ей сесть, подал таблетку. Смотрел, как она пьёт.
— Маш, прости меня, — сказал он тихо. — Я… я не думал, что так.
— Я знаю, что не думал.
Что-то в её голосе, видимо, насторожило его. Он поднял глаза.
— Маш…
— Денис, вызови скорую. Мне правда плохо.
Он вскочил. Схватил телефон. Говорил быстро и напряжённо, называл адрес, температуру, симптомы. Пока говорил, не выпускал её руку — сидел рядом и держал, и Маша думала о том, что он хороший человек. Правда хороший. Это никогда не было под вопросом.
Врачи приехали через двадцать минут. Осмотрели, поставили что-то в вену, велели пить много, прописали лечение, сказали: не грипп, но организм истощён, надо беречься. Денис всё записал в телефон. Спрашивал. Уточнял. Проводил их до двери.
Вернулся. Сел рядом. Взял её руку снова.
— Ты спи, — сказал он. — Я никуда не уйду.
Маша закрыла глаза. Жар немного отступал. Она думала: он правда никуда не уйдёт. Сегодня не уйдёт.
Он не уходил две недели.
Это было неожиданно — и немного странно, и по-своему трогательно. Денис взял несколько дней в счёт отпуска, потом работал из дома. Варил бульон — не из пакетика, а настоящий, долго. Менял бельё. Ходил из аптеки в аптеку в поисках нужного сиропа. Читал ей вслух, когда она не могла смотреть в экран, — они давно так не делали. Не ездил к матери пять дней подряд, он несколько раз смотрел в телефон с тем особым выражением, которое Маша знала. Но не ехал.
Нина Павловна звонила. Денис выходил в другую комнату говорить. Маша слышала сквозь закрытую дверь его негромкий голос — спокойный, терпеливый. Возвращался, садился рядом, спрашивал, как она.
Маша поправлялась. Медленно, но поправлялась.
На десятый день она уже могла сидеть за столом и работать понемногу. На двенадцатый вышла в магазин — Денис пошёл с ней, держал за руку на улице, хотя она не просила. На четырнадцатый день он съездил наконец к матери — уехал днём, вернулся к вечеру. Маша сидела с ноутбуком, когда услышала, как поворачивается его ключ в замке.
— Как она? — спросила Маша.
— Нормально. Давление в порядке. — Он разулся, повесил куртку. — Пирожков напекла. Привёз тебе.
— Спасибо.
Она смотрела, как он ставит контейнер на стол. Улыбается. Рассказывает что-то про соседей матери. Всё было как всегда.
Вот именно. Всё было как всегда.
Маша подала на развод через три недели после того, как окончательно встала на ноги.
Денис не сразу понял. Смотрел на бумаги долго — будто ждал, что они скажут что-то другое.
— Маш. — Он поднял на неё глаза. — После всего, что… я же был рядом. Я же…
— Ты был рядом, — сказала она. — Я знаю. Ты очень хорошо за мной ухаживал.
— Тогда почему?
Маша смотрела на него. Думала о том, как объяснить то, что, в общем, очень просто — но только если посмотреть с её стороны, а не с его.
— Потому что ты был рядом, пока я болела, — сказала она наконец. — А потом, когда я выздоровеею всё снова будет, как раньше.
— Я могу измениться.
— Денис. — Голос у неё был мягкий. Ей не хотелось причинять ему боль. — Ты говоришь это искренне. Я верю. Но ты не изменишься. Не потому что плохой. А потому что это сильнее тебя. И сильнее нас.
Он молчал. Смотрел в стол.
— Я просила тебя купить таблеток, — продолжала она. — Обычных таблеток от температуры. Ты поехал к матери. Это не первый раз и не второй. Когда-нибудь это должно было стать последним.
Они долго молчали. За окном шли люди, ехали машины, жил город — обычный, равнодушный, не знающий ни о каких таблетках и ни о какой температуре.
— Ты снова помчишься к своей маме, когда я прошу тебя съездить в аптеку, — сказала Маша тихо, почти себе. — Я тогда сказала это от злости. Но это правда.
Денис не ответил.
Она не знала, что будет дальше. Не думала пока. Было много всего: жильё, вещи, документы, разговоры, которых она не хотела, но которые будут. Было одиноко — это она признавала себе честно. Было страшно немного. Было жаль чего-то, что пять лет назад казалось очень настоящим и, в общем, было настоящим — просто оказалось недостаточно прочным.
Но когда Денис ушёл и она осталась в тихой квартире одна, Маша поняла, что внутри у неё что-то выровнялось. Как успокаивается воздух, когда закрываешь окно, которое давно надо было закрыть.
Она заварила чай. Открыла ноутбук. За окном смеркалось — долго, по-летнему, нехотя.
Маша работала до ночи. Не думала ни о чём лишнем. Надо было навёрстывать упущенное.
