– Или эта зараза исчезнет из подъезда, или я вызову санэпидемстанцию. У меня аллергия, между прочим. И ребёнок.
Голос у Валерия Павловича Снегирёва был такой, что молоко в холодильнике скисло бы. Тонкий, скрипучий, с металлической ноткой, какая бывает у людей, привыкших командовать в кабинете и не понимающих, почему за его пределами мир не строится по их указке.
Стоял он на площадке третьего этажа, в тапках на босу ногу и спортивных штанах, и тыкал пальцем вниз, на первый этаж, где, по его мнению, гнездилась главная угроза санитарному благополучию дома номер семь по улице Мичурина.
Угроза весила три с половиной килограмма, была трёхцветной масти и звалась Муся.
Нина Васильевна Горохова, к которой обращался Снегирёв, стояла на площадке второго этажа, подбоченившись, и слушала. Молча. Что для Нины Васильевны было делом неестественным, сравнимым с удержанием бетонной плиты на вытянутых руках. Но рядом стоял муж, Фёдор Семёнович, и легонько держал её за локоть. Это означало: «Зина, не заводись». Он всю жизнь звал жену Зиной, хотя она была Нина. Давно перестала поправлять.
– Валерий Павлович, — сказала Нина Васильевна тем голосом, каким воспитательницы разговаривают с особо буйными четырёхлетками, — Муся живёт в подъезде четвёртый год. Вы, четвёртый месяц. Муся тихая, чистоплотная, спит на коврике у батареи и ловит мышей. Вы за четыре месяца ни одной мыши не поймали, а шуму от вас побольше.
Снегирёв побагровел.
– Я предупредил. Неделя. Не уберёте, пойду в управляющую компанию. И в жилинспекцию. Кошка в местах общего пользования, это нарушение!
– Это Муся, — сказал Фёдор Семёнович. — Спокойной ночи, Валерий Палыч.
И закрыл дверь.
Муся появилась в подъезде четыре года назад, осенью, когда дожди шли неделями. Принесла её Тамара Ильинична Белова с пятого этажа, учительница русского на пенсии, женщина сухая, прямая, как указка.
Нашла у мусорных контейнеров, за гаражами, где пахло прокисшими помидорами и мокрым железом. Котёнок, тощий, мокрый, с прилипшей к рёбрам шерстью, сидел на картоне и орал так, будто от этого зависела его жизнь. Впрочем, так оно и было.
– Домой не могу. У меня два попугая, кошка их сожрёт, а попугаям по двадцать лет, они мне как родственники. Но и бросить не могу. Грех.
Решили всем подъездом. Семь квартир, пять этажей. Кормить по очереди. Коврик у батареи. Лоток за лестницей, менять раз в два дня, график на стене. Нина Васильевна взялась за организацию, потому что до пенсии тридцать лет работала диспетчером в автобусном парке, а там, если не организуешь, тебя переедут.
Муся прижилась. Росла, из тощего комка превращалась в кошку основательную, с густой трёхцветной шерстью и круглыми зелёными глазами, в которых жила та кошачья мудрость, какую люди часто принимают за безразличие, а на деле это просто понимание, что мир устроен так, как устроен, и нечего суетиться.
Мышей ловила исправно. Дом старый, кирпичный, с деревянными перекрытиями. После появления Муси мыши ушли. Через полгода Фёдор Семёнович заметил в подвале: ни одной.
– Зин, а мышей-то нету больше.
– Ещё бы. Муська работает, не то, что некоторые.
Снегирёв въехал в июне, в квартиру на третьем, где раньше жила баба Шура, тихая, как тень, бабушка, которую все любили, и которая умерла так же тихо, как жила. Квартиру продали наследники из другого города, за три дня, даже обои не переклеили.
Снегирёв появился с женой и сыном. Жена, Алёна, худенькая, бледная, с виноватым выражением лица, которое прилипло к ней навсегда, как обои к стене. Сын, Егорка, лет пяти, шустрый, глазастый.
Первый месяц прошёл мирно. Мусю Егорка заметил сразу и полюбил, как любят дети: безоговорочно и с размаху. Садился рядом на корточки, гладил, таскал из дома варёную колбасу.
В сентябре Снегирёв впервые пришёл к Нине Васильевне с разговором про аллергию, санэпидемстанцию и незаконность кошки. Через неделю пришёл снова. Потом ещё. Каждый визит громче предыдущего.
Интересно было другое: аллергии у Снегирёва не было. Это выяснила Тамара Ильинична, женщина дотошная, как энциклопедия. Заметила, что у него в машине меховая накидка, и что жена его однажды обмолвилась соседке Ларисе: «У Валеры никакой аллергии нет, он просто кошек терпеть не может, с детства».
В октябре Снегирёв сделал то, чего делать не следовало.
Написал заявление в управляющую компанию. Официальное, на бланке, с нотариальной копией паспорта. В заявлении говорилось про безнадзорное животное, нарушение санитарных норм и угрозу здоровью жильцов. Требовал «принять меры».
Управляющая компания отреагировала с энтузиазмом мёртвой лошади. Но бумагу переслали, и через две недели явилась комиссия: две тётки в синих куртках с надписью «ЖЭК» и мужик с планшетом.
Муся в момент визита сидела на коврике и умывалась. Комиссия посмотрела на Мусю. Муся посмотрела на комиссию. Записали: «Лоток чистый, запаха нет, повреждений общедомовому имуществу не выявлено».
Акт ушёл в управляющую компанию и там лёг в папку, где лежали все остальные акты, с которыми никто не знал, что делать.
Снегирёв не успокоился. Написал в Роспотребнадзор. В администрацию. Потом, по слухам, губернатору, хотя это могла быть и легенда.
В ноябре поставил ультиматум. Вышел на площадку, зная, что внизу стоят Нина Васильевна с мужем и Лариса с четвёртого, и сказал, будто выступал на совещании:
– Ставлю вопрос на голосование. Общее собрание собственников. По закону, решение о содержании животных в местах общего пользования принимается большинством. Если большинство против кошки, она уходит.
– Голосование, значит? — переспросила Нина Васильевна.
– Голосование.
– Ну хорошо.
И тут Снегирёв совершил ошибку, которую совершают все люди, уверенные в собственной правоте: он не посчитал.
Дом номер семь был маленький, как скворечник. Пять этажей, по десять квартир в подъезде.
Игорь Дмитриевич Сотников, шестидесяти лет, молчаливый, как пень, сторож на стройке. Мусю кормил по вторникам и пятницам. Молча ставил миску, молча забирал. На вопрос про голосование буркнул: «За кошку», и закрыл дверь.
В другой квартире жили квартиранты, молодая пара, Дима и Настя. Мусю обожали, фотографировали для соцсетей. Настя связала ей шарфик. Дима построил когтеточку из доски и верёвки.
Михаил Андреевич Горелов, пенсионер, бывший инженер, человек тихий, проводивший дни за кроссвордами. На вопрос Нины Васильевны ответил: «За. Она мышей ловит. А Снегирёв мышей не ловит».
Лариса Олеговна Мальцева, разведённая, с двумя дочками-близнецами. Девочки Мусю боготворили. Лариса тоже, но даже если бы нет, всё равно проголосовала бы «за», потому что Снегирёв однажды сделал ей замечание за велосипеды дочек на площадке.
Тамара Ильинична. Человек, ради которого слово «принципиальность» было изобретено русским языком.
Посчитали: девять квратир за кошку. Одна против.
Нина Васильевна пересчитала трижды. Не потому, что сомневалась. Потому что удовольствие хотелось растянуть.
Собрание провели в первое воскресенье ноября. На первом этаже, у Мусиного коврика. Нина Васильевна подготовилась: протокол, бюллетени из тетрадных листов, ручки.
Пришли все. Даже Сотников, который за четыре года не был ни на одном собрании.
Снегирёв явился последним. В рубашке, с папкой документов. Жена за спиной, бледная. Егорка крутился у перил и косился на Мусю.
– Начнём, – сказала Нина Васильевна и зачитала повестку. – Поступило заявление от собственника квартиры пять с требованием удалить животное. Ставлю вопрос на голосование.
– Подождите! – Снегирёв поднял руку. – Согласно санитарно-эпидемиологическим правилам, содержание животных в местах общего пользования запрещено при наличии жалоб хотя бы одного собственника. У меня аллергия. У сына может развиться астма. У кошки блохи.
– У Муси нет блох, – тихо сказала Тамара Ильинична тем голосом, каким объясняла правило про «не» с глаголами: ровным, не допускающим разночтений. – Я вожу её к ветеринару раз в квартал. Вот справка.
– У вас в машине меховая накидка, — сказала Лариса. — Из овчины. Какая ж аллергия?
Снегирёв покраснел. Побелел. Снова покраснел.
– Это не имеет отношения к делу!
– Имеет, — сказала Нина Васильевна. — Перекрёстная реакция. Я в интернете прочитала.
Фёдор Семёнович посмотрел на жену с уважением. Обычно она читала рецепты и прогноз погоды, но ради Муси расширила кругозор.
– Голосуем! — Снегирёв хлопнул папкой по перилам.
– Кто за то, чтобы Муся осталась, поднимите руку.
Шесть рук поднялись одновременно. Сотников молча, не глядя ни на кого, тяжёлая рука с набитыми мозолями. Дима и Настя подняли обе. Горелов, не отрываясь от кроссворда, даже ручку не отложил. Тамара Ильинична, прямая, как флагшток, подняла руку первой и держала, пока не опустили остальные.
– Кто против?
Снегирёв поднял руку. Один.
Тишина. Даже Муся перестала умываться.
– Девять за, один против, — Нина Васильевна поправила очки. — Кошка Муся остаётся. Протокол вывесим на доске объявлений.
Лицо Снегирёва проходило через оттенки, какие бывают у осеннего неба перед грозой. Потом он взял жену за руку, почти рывком, и пошёл вверх по лестнице. На полпути обернулся.
– Вы ещё пожалеете.
Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась штукатурка.
Муся зевнула и легла обратно на коврик.
После голосования Снегирёв замолчал. Не здоровался, проходил мимо соседей, как мимо мебели. Только Егорка, как прежде, выбегал во двор и мчался к Мусе с куском колбасы в кармане.
Однажды Нина Васильевна видела, как Снегирёв выходил из подъезда. Муся лежала на коврике. Он остановился, посмотрел сверху вниз. Муся подняла голову, посмотрела снизу вверх. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Снегирёв переступил через неё и вышел. Не пнул, не шуганул.
– Не такой уж пропащий, Гена. Не пнул ведь.
– Невелика заслуга, — ответил Фёдор Семёнович. — Кошку не пнуть.
– Ну, бывают и такие, что пинают.
В декабре мороз стукнул под тридцать, и батареи не выдержали. Лопнула труба в подвале. Кипяток хлестал, пар валил, на первом этаже стало как в бане.
Первым проснулся Сотников: вода пошла ему под дверь, тёплая, парная, как в бане. Выскочил в коридор и увидел, что Муся сидит на верхней ступеньке и орёт. Орёт так, как четыре года назад, у мусорных баков, только голос стал взрослым, густым, пробирающим до костей. Муся орала, и на её крик просыпался дом.
Нина Васильевна выскочила в халате, босиком. Фёдор с фонариком. Горелов спустился с кроссвордом в руке, схватил по привычке. Дима и Настя набирали аварийку.
Тамара Ильинична спустилась последней, в валенках и шубе.
– Где перекрывающий вентиль?
– В подвале.
– Идём.
Они пошли вдвоём с Сотниковым, по колено в горячей воде. Тамара Ильинична, семидесятитрёхлетняя учительница, стояла в кипятке и крутила ржавый вентиль, пока он не поддался. Потом вышла, вытерла руки о шубу и сказала:
– Чайник поставьте.
Аварийка приехала через сорок минут. Весь подъезд сидел у Нины Васильевны и пил чай с вареньем. Муся вылизывала мокрую лапу на табуретке.
Снегирёва не было. Дверь на третьем оставалась закрытой всю ночь. Утром Алёна спустилась, и Лариса спросила:
– Вы что, не слышали? Труба лопнула, подъезд залило.
Алёна помолчала.
– Валера слышал. Сказал, не наш этаж, нас не касается.
Лариса посмотрела на неё долго. Алёна отвела глаза.
В феврале Тамара Ильинична заметила, что Алёна похудела. Не так, как от диеты, а так, как от тревоги: щёки ввалились, плечи сгорбились. Подошла, когда та стояла у подъезда одна.
– Алёна, вы в порядке?
– Да. Всё хорошо.
– У вас такой вид, будто нехорошо.
Алёна промолчала. Потом сказала, не глядя:
– Валера хочет переезжать. Говорит, не может жить среди людей, которые кошку поставили выше человека. Он на работе начальник. Привык, что слушают. А тут, говорит, демократию устроили.
– Алёна. Мнение вашего мужа мы выслушали. И проголосовали. Каждый имел голос. Так работает не демократия. Так работает подъезд. Так работает жизнь с людьми.
Алёна подняла глаза. В них стояли слёзы.
– Я знаю. Егорке не могу объяснить. Он Мусю любит. Не хочет уезжать.
Тамара Ильинична положила ей руку на плечо. Рука сухая, лёгкая, но крепкая. Учительская рука.
– Скажите мужу: от себя не уедешь. Куда бы ни переехал, там тоже будут соседи. И у них тоже будет мнение.
Снегирёв съехал в марте. Молча, без скандалов. Утром подогнали газель, грузчики вынесли мебель, коробки, детский велосипед. Алёна несла цветочные горшки и клетку с хомяком, о существовании которого никто не подозревал. Хомяк крутил колесо с тем безразличием, с каким только хомяки умеют относиться к переездам.
Последним выходил Снегирёв. Закрыл дверь, проверил замок. Спустился.
На первом этаже лежала Муся.
Снегирёв остановился. Муся подняла голову. Зелёные глаза смотрели спокойно, без злости, без торжества. Как смотрит тот, кто знает, что останется здесь, когда все уйдут.
Снегирёв постоял. Время качнулось и замерло. Потом он нагнулся, протянул руку и коснулся Мусиной головы. Коротко, двумя пальцами по макушке, неловко, как трогают что-то в первый раз. Или в последний. Муся мурлыкнула, коротко и тихо, будто сказала что-то, понятное только им двоим.
Он выпрямился и вышел.
Нина Васильевна наблюдала из окна, раздвинув тюль. Газель уехала. Белый джип за ней.
– Фёдор. Он её погладил. Перед уходом. Я видела.
Фёдор Семёнович отложил газету.
– Ну вот. А ты говорила, козёл.
– Это ты говорил. Я говорила «выражайся культурнее».
– Ну, я. Значит, не совсем.
– Не совсем, — согласилась Нина Васильевна. — Но близко.
Квартиру на третьем долго не покупали. Весной купила Вера Андреевна, библиотекарь, спокойная, как вечер. Переехала одна, с чемоданом и тремя коробками книг. Книг было больше, чем вещей, и по этому признаку подъезд сразу понял: свой человек. В первый же вечер спустилась, увидела Мусю и присела рядом.
– Ох ты ж, красавица. А я конфеты соседям несла, а тут лучше конфет подарок.
Муся обнюхала руку и боднула головой. Вера Андреевна засмеялась, и смех был такой, какой бывает у людей, которые давно не смеялись и вдруг вспомнили, как это делается.
На следующий день Нина Васильевна показала график кормления.
– В какой день хотите? Среда свободна. И суббота.
– Можно оба?
Нина Васильевна улыбнулась. Улыбалась нечасто, но метко.
– Можно. Добро пожаловать.
Прошёл год. О Снегирёве не вспоминали. Человек пришёл, пожил, потребовал, проиграл, ушёл. Как сквозняк: хлопнул дверью и выдохся.
Только Тамара Ильинична иногда говорила, глядя на Мусю:
– Мальчишку жалко. Егорку. Он ни при чём.
И в этом была правда, тяжёлая, как булыжник. Мальчик любил кошку. А взрослый человек решил, что его обида важнее, и увёз ребёнка. И мальчик плакал.
В июне Нина Васильевна получила письмо. Бумажное, в конверте, с маркой. Почерк детский, круглый, старательный.
«Здраствуйте Нина Васильевна. Это Егор Снигирёв. Мы раньше жили в вашем доме. Напишите мне, пожалуйста, как Муся. Я по ней скучаю. Папа говорит, что она наверно уже умерла, но я не верю. Напишите мне на этот адрес. Спасибо. Егор».
Нина Васильевна прочитала дважды. Сняла очки. Протёрла. Не потому, что запотели.
– Фёдор. Принеси телефон. Который фотографирует. Мы Мусю сфотографируем и мальчику пошлём.
– Думаешь, его отпустят?
– Не знаю. Но он должен знать, что кошка жива. Для него это важно.
Муся лежала на коврике, и когда Нина Васильевна направила камеру, подняла голову и посмотрела в объектив. Прямо, спокойно. Будто знала, для кого снимок.
На обороте фотографии Нина Васильевна написала: «Егорка, Муся жива и здорова. Ловит мышей, спит на коврике. Ждёт тебя. Приезжай. Тётя Нина».
Ответа не было. Ни через неделю, ни через месяц. Нина Васильевна не расстроилась. Она сделала то, что нужно было сделать.
Муся лежала на коврике и мурлыкала. За окном подъезда шёл дождь, тёплый, июньский, пахнущий тополиным пухом и мокрым асфальтом. Капли стучали по карнизу ровно, как стучат часы в доме, где всё на своих местах. В подъезде дома номер семь по улице Мичурина было тихо. Тепло. Пахло не скандалом, не обидой. Пахло жизнью, которая продолжается, несмотря ни на что.
А ведь всё начиналось с простого: маленькая трёхцветная кошка, коврик у батареи и голос на лестнице: «Или эта зараза исчезнет, или я вызову санэпидемстанцию».
«Зараза» не исчезла. Исчез тот, кто кричал.
