Людмила Сергеевна не то, чтобы была из тех безумных собачниц, которые разговаривают с собакой, как с младенцем, и шьют им костюмчики на зиму.
Нет, она была женщиной трезвого ума, крепкой закалки, с руками, привыкшими к работе, а не к поглаживанию мохнатых животов.
Но вот Жулька – Жулька была её слабостью. Единственной, если не считать внука Мишку, который жил у дочери в Москве и приезжал раз в год на каникулы, привозя с собой запах метро, городскую бледность и привычку смотреть в телефон даже за обедом.
Жулька появилась в жизни Людмилы Сергеевны четыре года назад, зимой, в самый лютый январский мороз, когда даже вороны не каркали, а сидели нахохлившись, как старухи на лавочке.
Подкинул кто-то щенка к подъезду – завернули в драную тряпку и положили прямо у двери, будто посылку с «Озона» доставили. Людмила Сергеевна тогда вышла в магазин за хлебом и чуть не наступила на свёрток. Наклонилась, а оттуда – два глаза, чёрные, мокрые, как переспелые вишни, и такой взгляд, словно этот комочек шерсти уже всё понимал про этот мир и ничего хорошего от него не ждал.
– Ну ты чего тут? – сказала тогда Людмила Сергеевна, и голос у неё дрогнул.
Она занесла щенка домой «на полчаса, отогреть», и с тех пор эти полчаса длились уже четвёртый год. Жулька выросла в собаку среднего роста, с рыжеватой шерстью, одним стоячим ухом и одним висячим, и с таким выражением морды, будто она постоянно над чем-то размышляет.
Соседка Валентина Петровна, женщина язвительная и всезнающая, утверждала, что в Жульке намешано пород десять, но Людмила Сергеевна только отмахивалась:
– Порода – это для выставок. А для души порода не нужна.
Жулька оказалась собакой умной, ласковой и – как выяснилось к великому ужасу Людмилы Сергеевны – чрезвычайно плодовитой.
Всё случилось в начале июня, когда сирень уже отцвела, а жасмин ещё только набирал бутоны. Жулька ощенилась.
Людмила Сергеевна, конечно, знала, что это может произойти – ну подгулял кто-то по весне, дело-то житейское, – но масштаб катастрофы оценила не сразу. Шесть щенков. Шесть! Четыре рыжих, как мать, один чёрный с белой звёздочкой на лбу и один – самый маленький – палевый, цвета топлёного молока, с ушами, похожими на лопушки.
Этого, палевого, Людмила Сергеевна сразу выделила. Он родился последним, самым слабым, и первую неделю она кормила его из пипетки, вставая по ночам, как к грудному ребёнку. Подруга Наталья, зашедшая в гости на третий день после события, застала Людмилу Сергеевну на кухне – та сидела в ночной рубашке, с кругами под глазами, держа на ладони крохотное существо, и капала ему в рот молоко.
– Люда, – сказала Наталья, глядя на неё поверх очков, – ты что, совсем? Тебе шестьдесят два года, у тебя давление, у тебя колени, у тебя пенсия двадцать тысяч. Куда тебе семь собак?
– Раздам, – буркнула Людмила Сергеевна, не отрываясь от щенка. – Вот подрастут немного и раздам. В хорошие руки.
– В хорошие руки, – передразнила Наталья. – Ты хоть знаешь, что это за понятие такое – «хорошие руки»? Это значит – в любые руки, лишь бы взяли.
– У меня не так будет, – упрямо сказала Людмила Сергеевна.
И у неё действительно было не так. Когда щенкам исполнился месяц, и они превратились из слепых сосисочек во вполне самостоятельных существ, которые ели из миски, писали на газету и грызли тапочки, Людмила Сергеевна подошла к делу со всей серьёзностью.
Она написала объявление на «Авито», но не какое-нибудь торопливое «отдам щенков даром, срочно, самовывоз», а обстоятельное, с фотографиями, с описанием характера каждого щенка, с указанием, что мать – собака здоровая, привитая, ласковая.
И приписала внизу: «Отдаю не всем. Буду разговаривать, смотреть условия. Перекупщикам и живодёрам просьба не беспокоить».
Валентина Петровна, прочитав объявление, хмыкнула:
– Ишь ты, собеседование устраивает! Может, ещё справку с работы попросишь?
– Если надо – попрошу, – без тени улыбки ответила Людмила Сергеевна.
Звонки пошли уже на следующий день. Людмила Сергеевна разговаривала с каждым долго, дотошно, задавала вопросы, от которых иные звонившие терялись, а иные – просто бросали трубку. «Есть ли у вас дети? Какого возраста? Была ли у вас раньше собака? Что с ней стало? Живёте в квартире или в доме? Есть ли двор? Огорожен ли? Готовы ли вы к ветеринарным расходам?»
– Мам, ты прямо как следователь, – хохотала дочь по телефону из Москвы. – Скоро полиграф притащишь.
Но Людмила Сергеевна не смеялась. Она знала, что бывает со щенками, отданными в «хорошие руки» без разбора. Знала от Светы из подъезда, которая подобрала на трассе выброшенного пса – молодого, здорового, красивого, явно домашнего. Знала от новостей, которые листала по вечерам, морщась, как от зубной боли. Знала просто потому, что жизнь научила: «хорошие руки» – это слова, а дела – это совсем другое.
Первых четырёх щенков она пристроила за три недели. Двух рыжих забрала семья из соседнего посёлка – муж и жена, оба немолодые, спокойные, с большим участком и видавшей виды будкой во дворе. Людмила Сергеевна сама к ним съездила, осмотрела дом, двор, забор, поговорила с соседями, и только после этого привезла щенков.
Ещё одного рыжего взял парень-студент из города – вежливый, тихий, с добрыми глазами и однушкой на первом этаже. Людмила Сергеевна и к нему наведалась, и осталась довольна: чисто, тихо, на подоконнике – герань, в холодильнике – нормальная еда, а не одни пельмени.
Чёрного с белой звёздочкой забрал Сан Саныч, сосед с пятого этажа, бывший военный. Он давно собирался завести собаку, но всё откладывал – то ремонт, то поездка, то здоровье. А тут увидел щенка во дворе, присел, погладил, и что-то в нём щёлкнуло.
– Беру, – сказал он Людмиле Сергеевне коротко, по-военному.
– А жена как? – осторожно спросила она.
– Жена сама сказала: «Бери, пока не передумал. А то ходишь по квартире, как в карауле – от стены к стене».
Людмила Сергеевна отдала чёрного и даже не волновалась. Сан Саныч был из тех людей, которые если берут – то навсегда. Он и жену свою, Тамару Ивановну, нёс по жизни на руках уже сорок лет, и ни разу не пожаловался. Такие мужики собак не бросают.
Оставались двое – ещё один рыжий и палевый. Тот самый, которого она выкормила из пипетки. Рыжего через неделю взяла женщина из райцентра, воспитательница детского сада, с дочкой лет двенадцати, тихой и серьёзной. Девочка села на корточки перед щенком и сказала ему шёпотом:
– Я тебя никому не отдам. Никогда-никогда.
И Людмила Сергеевна поверила.
Остался палевый. Кузя. Людмила Сергеевна дала ему имя, хотя давать имя щенку, которого собираешься отдать, – это примерно, как покупать шторы в квартиру, которую снимаешь. Глупость. Привязанность. Слабость.
Кузя к этому времени вырос заметно – крепенький, ладный, с тёмной мордочкой и ушами, которые всё никак не могли решить, стоять им или лежать, и потому торчали в разные стороны, придавая ему вид слегка озадаченный. Он был из тех щенков, которые умеют смотреть так, что у тебя внутри что-то сжимается – не от жалости, нет, а от какого-то необъяснимого узнавания, будто вы уже встречались когда-то, в какой-то другой жизни, и он тебя помнит.
Людмила Сергеевна знала, что Кузю нужно отдать. Семь собак она не потянет – это Наталья правильно сказала. Пенсия двадцать тысяч, коммуналка – семь, корм для Жульки – три. А если два рта – это уже шесть на корм, плюс прививки, плюс если, не дай бог, заболеет кто. Нет, она не могла себе позволить второй рот. Не могла.
Но каждый вечер, когда она садилась в кресло у телевизора, Кузя забирался к ней на колени, утыкался мокрым носом в шею и засыпал, посапывая. И Жулька ложилась рядом, у ног, и смотрела на них обоих с таким выражением, будто говорила: «Ну что, может, оставим?»
– Нет, – говорила Людмила Сергеевна. – Не выдумывай.
Но голос у неё был неуверенный.
Звонок раздался в среду, под вечер. Голос в трубке был женский, мягкий, интеллигентный. Представилась – Алёна, тридцать пять лет, живёт с мужем, двое детей – мальчик восьми лет и девочка пяти.
– Мы давно хотели собаку, – говорила Алёна, и в голосе её было столько искреннего тепла, что Людмила Сергеевна невольно расслабилась. – Именно не породистую, а вот такую, дворовую, настоящую. Чтобы детям – друг, а нам – радость. Мы понимаем ответственность, мы не из тех, кто наиграется и выбросит. У нас дом, участок, газон, дети спят и видят собаку.
Людмила Сергеевна задала свои обычные вопросы. Алёна отвечала спокойно, подробно, ни разу не раздражилась, не поторопила. Рассказала, что муж работает инженером на заводе, что она сама – бухгалтер, на удалёнке, то есть дома целый день. Что сын Егор уже изучил в интернете, чем кормить щенка, и завёл тетрадку, куда записывает «правила ухода». Что двор огорожен, что ближайшая ветклиника – в десяти минутах. Что они осознанно подходят к решению и готовы ко всему.
– Мы можем приехать к вам, – сказала Алёна. – Познакомиться со щенком. И чтобы вы посмотрели на нас.
Они приехали в субботу. Серебристый «Хёндай», чистый, ухоженный, как и сами хозяева. Алёна оказалась именно такой, какой Людмила Сергеевна представляла по голосу: невысокая, светловолосая, с мягким лицом и спокойными руками. Муж – Дмитрий – крепкий, немногословный. Дети – чистенькие, вежливые, сказали «здравствуйте» хором и тут же присели к Кузе, который выскочил навстречу, виляя всем телом.
Егор погладил щенка осторожно, как стеклянного. Девочка, Маша, засмеялась и обняла его, а Кузя лизнул её в нос.
– Мама, он меня поцеловал! – завизжала Маша.
Людмила Сергеевна стояла в дверях и смотрела. И видела: вот они, те самые «хорошие руки». Дом. Дети. Двор. Достаток. Любовь. Всё, о чём можно мечтать для щенка, у которого нет ни родословной, ни паспорта – только пипетка, из которой его кормила старая женщина в ночной рубашке.
– Берите, – сказала она и почувствовала, как горло сжалось.
Она отдала им Кузю, его миску, пакет корма, игрушку – резинового ёжика, которого он таскал за собой повсюду. Алёна бережно взяла щенка на руки, завернула в мягкое полотенце, посадила на заднее сиденье, между детьми.
Дмитрий пожал Людмиле Сергеевне руку и сказал:
– Не переживайте. Будет, как родной.
– Я знаю, – ответила Людмила Сергеевна.
Серебристый «Хёндай» уехал. Людмила Сергеевна стояла у подъезда и смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом повернулась и пошла домой. Жулька сидела в коридоре и смотрела на неё. Миска Кузи стояла пустая на кухне.
– Ну вот, – сказала Людмила Сергеевна. – Всё. Пристроили.
Жулька вздохнула. По-настоящему вздохнула – тяжело, протяжно, как человек. Легла на место Кузи, положила морду на лапы и закрыла глаза.
Людмила Сергеевна включила телевизор, села в кресло и вдруг поняла, что чего-то не хватает.
Она просидела так до полуночи, глядя в экран и ничего не видя.
Первые дни без Кузи прошли, как проходят первые дни без привычки – с фантомной болью. Людмила Сергеевна ловила себя на том, что оборачивается на каждый шорох, ожидая увидеть палевый комочек, ковыляющий по коридору. Что наливает корм в две миски. Что берёт с полки резинового ёжика, которого забыла отдать – нет, не забыла, конечно, – спрятала, подсознательно, как прячут фотографии уехавшего ребёнка.
На третий день она позвонила Алёне. Та ответила сразу, радостно:
– Людмила Сергеевна! Всё прекрасно! Кузя освоился, ест за троих, играет с детьми. Егор с ним не расстаётся, даже уроки делает – а Кузя рядом сидит. Мы так счастливы!
– Ну и слава богу, – сказала Людмила Сергеевна и положила трубку.
И даже улыбнулась. Впервые за три дня.
На шестой день она позвонила снова. Алёна ответила не сразу, и голос был другой – торопливый, чуть рассеянный.
– Да-да, всё хорошо. Кузя – чудо. Правда, грызёт всё подряд, но это же щенок, это нормально. Мы справляемся.
– Что грызёт? – насторожилась Людмила Сергеевна.
– Ну… обувь. Провода. Угол дивана. Но мы купили ему игрушки, отвлекаем.
– Он скучает, наверное, – сказала Людмила Сергеевна. – Ему внимание нужно. Побольше гулять, играть.
– Да-да, конечно, – быстро согласилась Алёна. – Мы стараемся. Спасибо, Людмила Сергеевна, мне бежать нужно – Машу из садика забрать.
И повесила трубку.
Людмила Сергеевна положила телефон на стол и долго смотрела на него, как на предмет, который должен был сказать что-то важное, но промолчал.
На десятый день она позвонила в третий раз. Алёна не ответила. Людмила Сергеевна подождала час и позвонила снова. Снова тишина. Написала сообщение: «Алёна, здравствуйте. Как Кузя? Всё в порядке?»
Ответ пришёл через три часа. Короткий, без восклицательных знаков: «Всё нормально. Извините, очень занята».
Людмила Сергеевна убрала телефон и сказала Жульке:
– Не нравится мне это.
Жулька подняла ухо – то, которое стоячее – и посмотрела на неё внимательно, будто и сама была того же мнения.
Четырнадцатый день. Четверг. Раннее утро – такое, какое бывает только в конце июня, когда солнце встаёт ещё до пяти и заливает мир светом таким щедрым, словно впрок, словно боится, что потом не хватит.
Людмила Сергеевна вышла на улицу в шесть утра – вынести мусор. Она ещё не до конца проснулась, и шла в тапочках и халате, и щурилась от солнца, и думала о том, что надо бы полить цветы на балконе и купить хлеба.
Она увидела его сразу. Он сидел у подъездной двери – маленький, грязный, худой, с колтунами в шерсти и потухшими глазами. Палевый. С ушами-лопушками. С тёмной мордочкой.
Мусорный пакет выпал из рук Людмилы Сергеевны и шлёпнулся на асфальт. Она стояла, не двигаясь, и смотрела, и не верила, и уже верила.
– Кузя? – прошептала она.
Щенок поднял голову. Медленно, трудно, как старик, хотя ему не было и трёх месяцев. Посмотрел на неё – и в этих глазах, тусклых, измученных, вдруг вспыхнуло что-то, как искра в остывшей печи. Он встал на подрагивающих лапах, сделал шаг, другой – и ткнулся мордой в её тапочку.
Людмила Сергеевна села прямо на холодные ступеньки подъезда, не обращая внимания ни на халат, ни на колени, ни на давление, ни на весь белый свет. Подняла щенка, прижала к себе – и он был такой лёгкий, такой невесомый, будто из него вынули всё, что делает живое существо живым, и осталась одна только оболочка и тоненькое, частое сердцебиение где-то под рёбрышками.
– Кузенька, – говорила она, и слёзы текли по её щекам и капали на палевую шерсть. – Кузенька, маленький мой. Как же ты? Откуда ты? Что они с тобой сделали?
Он не скулил. Не лаял. Только дышал – часто, мелко – и жался к ней, как жмётся ребёнок, добежавший до мамы после страшного сна.
Соседка Валентина Петровна, выходившая на утреннюю прогулку (она каждый день делала два круга вокруг дома, «для сосудов»), обнаружила Людмилу Сергеевну на ступеньках – в халате, с заплаканным лицом и щенком на руках.
– Господи, Люда, ты чего? Инфаркт? Скорую вызвать?
– Это Кузя, – сказала Людмила Сергеевна, и губы у неё тряслись.
– Какой Кузя? Тот Кузя? Которого отдала?
– Тот. Он пришёл. Он здесь сидел. У подъезда.
Валентина Петровна посмотрела на щенка и ахнула. Даже она, женщина не сентиментальная, привыкшая к жизни, как привыкают к хронической болезни – терпеливо и без иллюзий, – даже она присела рядом и погладила Кузю по голове.
– Худющий-то какой… Кожа да кости. Это за две недели? Они что, его не кормили?
– Не знаю, – сказала Людмила Сергеевна. – Ничего не знаю. Но узнаю.
Она занесла Кузю домой. Жулька, увидев его, замерла – на долю секунды, будто не веря собственному носу, – а потом бросилась к нему, обнюхивая, облизывая, повизгивая, крутясь вокруг, как сумасшедшая.
Кузя стоял, покачиваясь, и позволял ей себя вылизывать, и хвостик его – худенький, облезлый – вздрагивал, пытаясь вилять, но сил не хватало даже на это.
Людмила Сергеевна налила ему молока – он пил жадно, захлёбываясь, давясь, как будто боялся, что отнимут. Положила варёной курицы – он ел так, будто не ел неделю. Может, и не ел.
Она позвонила Алёне. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Телефон звонил, никто не брал. Написала сообщение: «Алёна, Кузя у меня. Он у подъезда был. Грязный, голодный. Объясните, пожалуйста, что произошло».
Ответа не было.
Она позвонила Дмитрию – номер сохранился, он оставил «на всякий случай». Длинные гудки. Потом – «абонент недоступен».
Людмила Сергеевна сидела на кухне и смотрела, как Кузя, наевшись, свернулся калачиком рядом с Жулькой и уснул. Впервые за две недели – в тепле, в безопасности, рядом с мамой. Жулька положила на него морду и тоже закрыла глаза, и её хвост мерно постукивал по полу – тук-тук-тук – как метроном покоя.
А Людмила Сергеевна сидела, и руки её сжимались в кулаки, и внутри неё поднималось что-то такое, чему она не знала названия, – не гнев, нет, гнев – это горячее, а это было холодным, тяжёлым, как камень на дне реки. Это была обида. Не за себя – за него. За маленькое существо, которое доверилось, которому сказали «будет, как родной», а потом…
А потом – что?
Ответ нашёлся на следующий день. Не от Алёны и не от Дмитрия – от соцсетей, которые знают всё и обо всех.
Людмила Сергеевна нашла страницу Алёны во «ВКонтакте» – нашла через номер телефона, не зря дочь научила пользоваться интернетом. Страница была открытая, яркая, с фотографиями улыбающейся семьи. И там, среди постов про детей, еду и отпуск, нашёлся ответ.
Пост от четвёртого дня после того, как они забрали Кузю: «Наш новый член семьи! Дети в восторге!» Фото Кузи на руках у Егора. Тридцать два лайка, шесть комментариев: «Какая прелесть!», «Счастливый пёсик!»
Пост от седьмого дня: «Щенячьи будни. Кто-нибудь, скажите мне, что он перестанет грызть всё подряд» Фото обглоданного ботинка. Двадцать лайков, четыре комментария. Один из них – от подруги Алёны: «А вы не думали о кинологе?» Алёна ответила: «Думали, но это дорого».
Поста от десятого дня не было. Зато был пост от двенадцатого: «Девочки, кому нужен щенок? Не справляемся. Грызёт мебель, воет по ночам, дети уже не хотят с ним играть. Нужно срочно пристроить».
Людмила Сергеевна читала и чувствовала, как холодный камень внутри неё растёт, заполняя всё – грудь, горло, голову. Она пролистала дальше. Комментарии: «А может, на передержку?», «Отвезите в приют», «Выставьте на «Авито»». И ответ Алёны: «Муж говорит, если никто не заберёт, отвезём за город и оставим. Не могу это слушать, но уже сил нет».
Людмила Сергеевна закрыла телефон. Руки не тряслись – они были спокойны, как бывают спокойны руки человека, который принял решение.
Она снова позвонила Алёне. Та, видимо, увидела бесконечные пропущенные и всё-таки ответила. Голос был виноватый, тихий, прячущийся.
– Людмила Сергеевна, я…
– Вы его выбросили, – сказала Людмила Сергеевна. Не спросила – сказала. Утвердительно. Как приговор.
– Нет! Нет, мы… Мы его отдали. Одной женщине. Она сказала, что хочет собаку. Мы думали…
– Какой женщине? Где она живёт? Как зовут?
Пауза. Длинная, липкая, как паутина.
– Я… я не знаю. Она на объявление откликнулась. Мы отдали. Я не спрашивала…
– Не спрашивала, – повторила Людмила Сергеевна, и в этих двух словах было столько всего, что Алёна замолчала, как будто её ударили. – Как же тогда он оказался у моего подъезда? Или не было никакой женщины?
Алёна заплакала.
– Мы не думали, что так выйдет. Мы правда хотели как лучше. Но он грыз всё, и выл, и муж… муж сказал, что больше не может.
– Муж сказал, – горько повторила Людмила Сергеевна. – Муж. Инженер. Здоровый мужик. Не может – со щенком. Ребёнок ваш, Егор, тетрадочку завёл с правилами ухода. Он тоже «не может»?
– Егор плакал, – тихо сказала Алёна. – Маша тоже.
– Вот. Дети плакали. Дети – понимали. А вы – взрослые, сильные, образованные люди – не поняли. Не захотели. Потому что щенок – это неудобно. Щенок – это работа. Щенок – это не игрушка, которую можно убрать в ящик, когда надоела.
Она помолчала. И добавила тихо, но так, что каждое слово было, как вбитый гвоздь:
– Больше не звоните мне. И не берите больше животных. Никогда.
И положила трубку.
Кузю Людмила Сергеевна отвезла к ветеринару в тот же день. Молодой врач, Андрей Иванович – она его знала, он Жульку прививал каждый год, – осмотрел щенка, пощупал, послушал, и лицо его стало серьёзным.
– Обезвоженный. Худой сильно – рёбра все наружу. Блохи. Ушной клещ. Но – жизненно ничего не угрожает. Молодой организм, восстановится. Вы его кормите понемногу, часто, не перекармливайте сразу – желудок отвыкший. Курица варёная, рис, творог. Через неделю можно на корм переводить.
Дни потянулись, как нитка из старого свитера – медленно, осторожно, боясь порваться. Людмила Сергеевна выхаживала Кузю с тем же упрямством, с каким когда-то кормила его из пипетки.
Варила ему курицу с рисом, давала понемногу, четыре раза в день, как прописал ветеринар. Разговаривала с ним – ровно, спокойно, как с человеком, который пережил что-то страшное и которому нужно услышать, что всё закончилось.
– Ты дома, Кузенька. Ты дома. Никуда ты больше отсюда не пойдёшь. Я тебя никому не отдам.
И он смотрел на неё – своими глазами цвета тёмного мёда – и она видела, как день за днём в них возвращается то, что было отнято: свет, доверие, искра.
Хвост стал вилять увереннее. Уши снова заторчали в стороны – весело, по-дурацки, как раньше. Он начал играть – сначала осторожно, потом всё смелее, и через неделю уже носился по квартире как угорелый, сшибая тапочки и опрокидывая миску с водой, а Жулька бегала за ним и лаяла – то ли ругала, то ли радовалась.
Наталья пришла в гости, увидела Кузю и молча села за стол.
– Ну, – сказала Людмила Сергеевна. – Говори. «Куда тебе, пенсия двадцать тысяч, давление, колени».
– Я ничего не скажу, – ответила Наталья. – Я скажу только одно: корм будем покупать вскладчину. Половина с меня.
– Наташ…
– Не спорь. Я видела, как он на тебя смотрит. Так на меня даже муж покойный не смотрел.
Они помолчали. Потом Наталья высморкалась и сказала:
– Ладно, давай чай. И расскажи мне всё с начала. Только не реви, а то я тоже зареву, а у меня тушь дорогая.
Людмила Сергеевна рассказала. Всё – от звонка Алёны до найденного поста в интернете. Наталья слушала, качала головой и мрачнела.
– Знаешь, что самое паршивое? – сказала она, когда Людмила Сергеевна закончила. – Не то, что они его отдали. Люди – они такие, слабые, ленивые, безответственные, это не новость. Самое паршивое – это что они перед тобой изображали идеальную семью. Тетрадочка с правилами. Огороженный двор. «Будет, как родной». Они не щенка хотели – они хотели красивую картинку. Пост в интернете, тридцать два лайка. А когда картинка оказалась живой, с зубами, с потребностями, с характером – всё, до свидания.
– Может, не надо так, – тихо сказала Людмила Сергеевна. – Может, они правда не справились. Не все же рождаются с… с этим. С умением.
– С каким умением, Люда? С умением любить? Это не умение. Это выбор. Каждый день – выбор. Встать ночью к щенку – выбор. Убрать за ним – выбор. Не орать, когда он сгрыз ботинок – выбор. Ты этот выбор делаешь каждый день. А они – не захотели.
Людмила Сергеевна не ответила. Она смотрела на Кузю, который лежал у её ног, вытянув лапы и положив морду на её тапочку. Жулька лежала рядом, бок о бок, как два корабля в гавани, уткнувшись носами в одну сторону.
– Знаешь, – сказала она наконец, – мне сейчас не важно, почему они так. Мне важно, что он – здесь.
Вечером того дня, когда Наталья ушла и квартира затихла, Людмила Сергеевна сидела в своём кресле. Телевизор бубнил что-то привычное, за окном гасли июньские сумерки – долгие, прозрачные, пахнущие жасмином с соседского двора.
Кузя, как и прежде, забрался к ней на колени. Он был ещё худой, но уже не страшно – рёбра спрятались под подрастающей шерстью, глаза блестели, нос был холодный и мокрый, как положено. Он устроился, повозился немного, уткнулся носом ей в шею – в то самое место, куда всегда утыкался, – и затих, и засопел.
Жулька легла у ног. Стукнула хвостом по полу – тук – и замерла.
Людмила Сергеевна положила ладонь на тёплую спину Кузи и почувствовала под пальцами его сердцебиение – частое, ровное, спокойное. Сердце существа, которое наконец-то перестало бояться.
– Ну вот, – сказала она негромко. – Вот мы и дома.
И впервые за две недели ей не было одиноко. Не было тяжело. Не было тревожно. Было просто – тепло. Так, как бывает тепло, когда то, что должно быть рядом, – рядом. Когда пазл сложился. Когда форточка, из которой сквозило, наконец закрылась.
Пенсия двадцать тысяч. Коммуналка семь. Корм – шесть. Прививки, лекарства, вискас для бездомного кота на первом этаже, которого она тоже подкармливала, потому что ну а как иначе. Математика не складывалась. Никогда не складывалась. Но Людмила Сергеевна знала кое-что, чего не знают калькуляторы и банковские приложения: есть вещи, которые нельзя посчитать. Тёплый нос в шее. Хвост, стучащий по полу. Глаза цвета тёмного мёда, в которых ты – весь мир.
Это не считается. Это – бесценно.
Прошёл месяц. Кузя окреп, подрос, округлился и стал похож на маленького медвежонка – палевого, лопоухого, с вечно удивлённым выражением мордочки. Он ходил за Людмилой Сергеевной по пятам, как привязанный, – из комнаты в кухню, из кухни в ванную, из ванной обратно. Если она закрывала дверь, он садился под ней и ждал – терпеливо, не скуля, просто ждал, – а когда дверь открывалась, вставал и шёл за ней дальше. Как тень. Как верный оруженосец. Как маленький солдатик, поклявшийся никогда больше не терять своего командира.
Валентина Петровна, встречая Людмилу Сергеевну во дворе с двумя собаками, качала головой:
– Ну ты, Людмила, как Ноев ковчег. Скоро каждой твари по паре соберёшь.
– Не каждой, – отвечала Людмила Сергеевна. – Только тех, кому некуда больше идти.
Сан Саныч с пятого этажа, гуляя со своим чёрным – которого назвал Маршалом, – подходил иногда, здоровался, и два щенка из одного помёта обнюхивали друг друга, узнавая то, что люди называют родством, а собаки – просто запахом.
– Правильно, что забрала, – говорил Сан Саныч. – Предали – значит, не заслужили.
Людмила Сергеевна кивала и ничего не говорила.
Она уже отпустила злость. Не простила – нет, простить такое трудно, а может, и не нужно, – но отпустила. Потому что злость – она как тяжёлый рюкзак: пока несёшь, кажется, что он тебя держит, а на самом деле – он тебя гнёт. Она сняла этот рюкзак и пошла дальше – налегке, с двумя собаками и пенсией двадцать тысяч.
Дочь из Москвы прислала денег – немного, но хватило на годовой запас корма и на новый ошейник для Кузи. Красный, с блестящей застёжкой. Людмила Сергеевна застегнула его на толстой щенячьей шее и отступила на шаг, любуясь.
– Красавец, – сказала она. – Просто красавец.
Кузя сел, склонил голову набок, и одно ухо встало, а другое легло, и он посмотрел на неё с таким выражением, с каким дети смотрят на мать, когда она говорит что-то смешное и доброе.
Она потрепала его по голове. Он лизнул ей руку – быстро, привычно, как здороваются старые друзья.
А Жулька сидела рядом и смотрела на них обоих с тем самым выражением, которое Людмила Сергеевна видела у неё с первого дня – мудрым, всё понимающим, чуть усталым.
«Ну вот, – говорил этот взгляд. – А я что говорила. Надо было сразу оставить».
Людмила Сергеевна рассмеялась. Впервые за долгое время – громко, свободно, по-настоящему.
И Кузя, услышав её смех, вскочил и начал носиться вокруг неё кругами – быстро, радостно, нелепо, сбивая лапами одуванчики на газоне, – и уши его развевались, как два маленьких знамени, и хвост крутился пропеллером, и весь он был – как восклицательный знак в конце предложения, которое наконец-то написали правильно.
