— Лен, ну ты понимаешь, что я не могу вот так просто взять и уехать? Там же дача, там грядки, там Нюра одна осталась с котятами, кто их кормить будет?
— Мама, у меня перелом. Гипс. Я не могу ходить нормально.
— Ну и что? Я же здесь. Я приеду. Я всё сделаю.
— Ты только что сказала, что не можешь приехать.
Пауза. Елена держала трубку у уха и смотрела в потолок. Потолок был белый, с маленькой трещиной у люстры. Трещина шла косо, как будто кто-то провёл ногтем.
— Лен, ну ты всё переворачиваешь. Я сказала, что не могу вот прямо сейчас, сию минуту. Но завтра, послезавтра…
— Мама, мне нужна помощь сегодня. Паша в школе до трёх, Сергей в Новосибирске до пятницы. Мне надо дойти до аптеки. Мне надо купить обезболивающее, потому что то, что было, закончилось.
— А соседку попроси. Как её, Светлана?
— Светлана работает.
— Ну закажи доставку.
— Мама.
— Что, мама? Я тоже не железная, Лен. У меня давление, у меня спина. Ты думаешь, мне легко туда-сюда мотаться?
Елена закрыла глаза. В колене пульсировало. Не больно, скорее тупо, назойливо, как будто кто-то методично нажимал на одно и то же место.
— Хорошо, мама. Не приезжай.
— Вот. Опять. Вечно ты так. «Не приезжай». Обиделась.
— Я не обиделась. Я просто…
— Ты обиделась. Я тебя знаю.
Елена убрала трубку от уха, подождала секунду, потом снова поднесла.
— Мама, я перезвоню позже. Мне надо полежать.
— Конечно. Конечно, перезвони. Я же здесь никуда не денусь.
Короткие гудки. Елена положила телефон на одеяло и долго смотрела на него. Потом перевела взгляд на гипс. Белый, тяжёлый, нелепый. Нога лежала на подушке, вытянутая, как чужая.
Всё началось три дня назад. Или не три. Если считать с начала, то гораздо раньше.
Три дня назад Елена поскользнулась в подъезде. Там давно текла труба, и на ступеньке, прямо у второго этажа, была такая противная влажная плёнка. Она это знала. Она каждый раз осторожно ступала. А тут отвлеклась, потому что несла пакеты, и телефон зазвонил, и она полезла в карман. И всё.
Скорую вызвала соседка Светлана. Выскочила на шум, увидела Елену на ступеньках, белую, держащуюся за колено, и сразу побежала вызывать. Не звонить, а именно выбежала в тапочках на лестничную клетку с домашним телефоном. Потому что так быстрее, говорит, я по домашнему лучше слышу.
Елена это помнила хорошо. Как Светлана стояла над ней в бордовом халате с белыми цветочками и кричала в трубку адрес. Как голос у неё не дрожал. Как она потом сняла с себя этот халат и укрыла Елену поверх куртки, потому что та начала мелко дрожать.
В больнице сказали: перелом мыщелка большеберцовой кости. Слева. Гипс до середины бедра. Шесть недель минимум. Может, дольше.
Шесть недель. Сейчас Елена считала их обратно, как дни до отпуска, только наоборот. Сорок два дня. Уже минус три. Осталось тридцать девять.
Сергей был в Новосибирске. Он работал в строительной компании, ездил на объекты, иногда по две недели не появлялся дома. Сейчас уехал в понедельник, должен вернуться в пятницу. Когда она позвонила ему из приёмного покоя, он сначала не понял, переспросил дважды. Потом сказал, что сделает всё возможное, попробует приехать раньше. Но «раньше» не получилось. Оставались ещё два дня.
Паша был в восьмом классе. Ему было четырнадцать. Он мог купить хлеб, разогреть суп, вынести мусор. Больше от него требовать было невозможно, и Елена это понимала. Он и так смотрел на её ногу с выражением лица, с которым смотрят на что-то, что пугает, но признавать это нельзя.
— Ма, тебе не больно? — спросил он вчера вечером, стоя в дверях комнаты.
— Немного, — сказала она. — Всё нормально.
— Я макароны сварил.
— Спасибо, Паш.
Он ушёл. Она слышала, как он на кухне переставлял что-то, потом включил музыку, потом выключил. Потом в его комнате засветился экран компьютера. До ночи. Она не ругалась. Куда ругаться.
***
Мама позвонила первой в тот же вечер, когда Елену привезли домой. Раиса Михайловна. Пятьдесят восемь лет. Жила в Подмосковье, в Красногорске, в квартире, в которой Елена выросла. Сейчас у неё был ещё дачный участок в шести остановках от дома, шесть соток с теплицей, грядками и соседкой Нюрой, с которой они вели долгую, насыщенную событиями жизнь.
— Леночка, господи, ну как же так, — сказала мама тогда. Голос у неё был правильный, встревоженный. — И что теперь? Ты как?
— Нормально, мам. Больно, но ничего.
— А Серёжа знает?
— Знает.
— Ну и что он говорит?
— Что приедет.
— Когда приедет?
— В пятницу.
— Лен, пятница же через три дня ещё почти. Ты одна там, что ли, с Пашей?
— Да.
— Ну вот, я так и думала. Я всегда так думала, что в нужный момент никого нет. Я тебе говорила, надо было на первый этаж переезжать. Я говорила?
— Мама…
— Я говорила. Ты не слушала. Лен, я завтра приеду.
— Мама, не надо, правда. Светлана поможет.
— Светлана! Светлана соседка, она чужой человек, у неё свои дела. Я мать. Я завтра приеду.
Назавтра мама не приехала. Позвонила в половину одиннадцатого и сказала, что у неё поднялось давление. Двести на сто десять, она померила. Наверное, от волнения за Лену. Ей нельзя сейчас никуда ехать. Она как лучше будет, сразу приедет.
Послезавтра позвонила в восемь утра и сказала, что на даче прорвало трубу и надо ждать сантехника. После сантехника можно приехать. Сантехника ждала до вечера. Вечером позвонила и сообщила, что устала и поедет завтра.
Вчера позвонила и спросила, не нужно ли ей что-нибудь привезти. Когда Елена сказала, что нужно обезболивающее и ещё бы неплохо кефир и хлеб, мама начала записывать, потом долго шуршала в трубку и в конце сказала, что у неё нет в кошельке наличных, и карточкой она в аптеке не очень умеет. Дочь Нюры Вика умеет, надо попросить Вику, но Вика работает. Завтра, наверное.
Сегодня был разговор про дачу и грядки.
Елена лежала и смотрела на гипс.
В колене пульсировало.
***
Примерно через час позвонила Светлана.
— Лен, привет. Ты как?
— Нормально. Лежу.
— Слушай, я сегодня в обед вырвусь на полчаса. Куда тебе надо? В аптеку?
— Да, но ты же работаешь…
— Я в обед вырвусь, я сказала. Список давай.
Елена почувствовала что-то в горле. Не слёзы, просто какое-то давление. Она сглотнула.
— Обезболивающее. Кеторол или найз, что будет. И если не сложно, кефир и хлеб. Я тебе деньги отдам.
— Разберёмся с деньгами. В час приду, договорились?
— Договорились. Свет, спасибо.
— Перестань, — сказала Светлана и повесила трубку.
Вот так. Без лишних слов. Просто в час придёт.
Светлана была младше Елены на два года. Работала бухгалтером в небольшой фирме, разведена, детей не было. Они со Светланой не были близкими подругами. Здоровались в лифте, иногда Светлана звонила в дверь, если приходила посылка. Один раз Елена помогла ей перетащить диван из прихожей в комнату. Вот, собственно, и всё.
Но в подъезде именно Светлана выбежала в бордовом халате. И сейчас именно она в обед придёт из аптеки.
Елена закрыла глаза и постаралась не думать об этом. Просто полежала.
***
Через полтора часа она всё-таки встала. Нога была в гипсе, костыли стояли у стены. Она уже немного навострилась с ними, могла дойти до туалета и до кухни. Главное, не торопиться.
На кухне она поставила чайник, открыла холодильник. Там было немного: масло, яйца, что-то в банке, которое надо было ещё вчера проверить. Паша купил вчера пельмени и спагетти. Ещё был сыр. Ела она без аппетита, потому что таблетки притупляли всё: и боль, и голод, и вообще желание что-то делать.
Чайник закипел. Она налила кофе. Стояла у окна, опираясь на один костыль, и смотрела на улицу. Середина мая. Деревья уже все зелёные. Внизу шли люди. Женщина с коляской. Двое мужчин с сумками. Мальчишка на самокате.
Телефон завибрировал. Мама.
Елена посмотрела на экран. Отложила его. Допила кофе. Телефон завибрировал снова.
Она взяла.
— Да, мам.
— Лен, ну ты куда пропала? Я тебе уже второй раз…
— Я на кухне была. Кофе пила.
— Кофе? Тебе нельзя сейчас кофе, у тебя же…
— Мне можно, мама. Это не живот, у меня нога.
— Ну и что, кофе вообще вредно. Лен, я хотела спросить, там у тебя в шкафчике в прихожей есть запасные ключи, от моей квартиры, ты помнишь?
— Да.
— Ты их отдай Светлане на хранение, ладно? На всякий случай.
— Зачем Светлане твои ключи?
— Ну мало ли. Вдруг мне что-нибудь случится, нужно будет туда попасть.
— Мама, ничего тебе не случится.
— Лен, ну мне уже пятьдесят восемь лет. Всякое бывает. Ты же умная девочка, ты же понимаешь. Вот Нюра говорит: надо, чтобы ключи у надёжного человека были.
— Нюра говорит?
— Ну мы разговаривали. Она говорит, это правильно, это же не про плохое, это про порядок.
Елена поставила кружку на стол. В ноге снова запульсировало.
— Мама, давай потом поговорим, хорошо? У меня нога болит.
— Ну ладно, ладно. Ты таблетку выпей. Там у тебя что осталось?
— Уже ничего. Светлана принесёт.
— А, Светлана. Ну хорошо. Хорошо, что есть такая. Лен, ты ключи-то отдай.
— Мама, я услышала.
— Ну и хорошо. Выздоравливай, Лен. Я тебя люблю.
— И я тебя. Пока.
Она убрала телефон и долго стояла у окна. Смотрела на деревья. Их качал ветер, совсем чуть-чуть.
***
Светлана пришла в час пятнадцать. Принесла пакет: две пачки таблеток, хлеб, кефир, ещё бананы.
— Бананы я от себя, — сказала она, разуваясь в прихожей. — Полезно при переломах, там калий.
— Откуда ты знаешь про калий?
— Погуглила, — спокойно ответила Светлана. — Ты на кухне?
— Ну да, пошли.
Они сели за стол. Светлана поставила чайник, сама достала чашки. Она знала, где у Елены чашки, потому что один раз давно стояла здесь и пила чай. Какой-то был повод. Новый год, что ли, поздравляли друг друга.
— Как ты вообще? — спросила Светлана, садясь напротив.
— Нормально. Скучно. Нога болит, но терпимо. Главное, не двигаться резко.
— Сколько ещё в гипсе?
— Шесть недель всего. Я уже три дня отсидела. Тридцать девять осталось.
— Считаешь?
— Считаю, — Елена усмехнулась. — Паша помогает. Светлана, ну правда, спасибо. Ты прям выручила.
— Перестань. Это нормально.
— Нет, понимаешь, нет. Вот именно что не нормально. Вот мама, например, она…
Она остановилась. Светлана смотрела на неё без лишних вопросов. Просто смотрела.
— Мама не может приехать, — закончила Елена.
— Почему?
— Разные причины. Каждый день разные.
Светлана помолчала. Потом сказала:
— Моя тоже такая.
— Да?
— Ну да. Не то чтобы не помогает. Она как раз очень хочет помогать. Просто помощь у неё выглядит не так, как мне нужно. А как ей нужно.
Елена смотрела на неё.
— Это точно, — сказала она тихо.
Они допили чай. Светлана ушла, потому что обед заканчивался. Сказала, что вечером зайдёт, проверит. Елена не стала возражать.
***
Ключи лежали в шкафчике в прихожей. В маленьком деревянном ящичке, который Сергей прикрутил к стене ещё в первый год после переезда. Там было несколько связок: запасные от их квартиры, ключи от почтового ящика, ключ от гаражного бокса, который они давно не использовали, и мамины ключи.
Мамины ключи Елена взяла себе три года назад. Тогда мама попала в больницу. Ничего серьёзного, но надо было поехать туда, потом в квартиру за вещами, потом ещё раз. Мама дала ключи и попросила оставить у себя на всякий случай. На всякий случай ключи так и остались.
Теперь мама хотела, чтобы они лежали у Светланы.
Елена не могла понять, почему эта просьба её так зацепила. Ну ключи. Ну Светлана. Что такого?
Она стояла в прихожей, опираясь на костыль, и смотрела на ящик. Открыла его. Ключи были там, на синей верёвочке, с маленькой пластиковой кошкой-брелоком. Кошку мама купила на каком-то рынке, давно. Она была рыжая, с зелёными глазами.
Елена взяла связку. Подержала в руке. Кошка была лёгкая, тёплая от того, что ящик стоял у батареи.
Почему, собственно, Светлане? Почему не оставить у себя? Она же уже хранит. Три года хранит, и ничего.
Потому что Нюра сказала. Нюра, с которой мама каждый день разговаривает через забор на даче. Нюра, которая знает про жизнь Елены всё, что мама ей сообщила. Которая говорит «правильно» и «надо».
Елена положила ключи обратно. Закрыла ящик.
Ей было немного стыдно за то, что она об этом думает. Мама же просто просит. Мама же просто хочет порядка. При чём тут вообще Нюра?
Она пошла обратно в комнату. Нога ныла. Таблетка ещё не подействовала.
***
Сергей позвонил вечером. Паша был уже дома, сидел на кухне с бутербродом и тетрадью.
— Лен, ну как ты? — голос у Сергея был уставший, но собранный.
— Нормально. Светлана принесла таблетки. Паша поел.
— Завтра я постараюсь выехать утром. Попробую на поезд.
— Сережа, у тебя там объект…
— Я разберусь. Ты главное… Лен, ты держишься?
— Держусь.
— Мама твоя не едет?
— Не едет.
Пауза.
— Понятно, — сказал Сергей. Больше ничего.
Он уже давно ничего не говорил про маму. Первые года три говорил. Объяснял, анализировал, расстраивался. Потом перестал. Просто смотрел. Иногда, когда Елена вешала трубку после очередного разговора, он клал руку ей на плечо, вот и всё.
— Серёж, не торопись. Правда. Пятница так пятница.
— Нет. Я завтра.
— Ладно, — сказала она. — Ладно, хорошо.
Потом она разговаривала с Пашей про школу. Он рассказывал что-то про контрольную по алгебре. Она слушала и думала о другом, потом заставила себя слушать. Это было важно, потому что Паша редко рассказывал. Он говорил быстро, немного запинаясь, и было видно, что ему самому не очень интересно, но он старается.
— Пятёрку получил? — спросила она.
— Четвёрку. Там одна задача была…
— Ничего, четвёрка хорошо.
— Ну да, — согласился он. — Ма, тебе принести что-нибудь?
— Нет, спасибо. Иди уже, поздно.
Он ушёл. Елена лежала и слушала, как он возится в своей комнате. Скрипит стул. Шуршит что-то. Потом тихо.
***
Мама позвонила на следующий день в девять утра.
— Лен, доброе утро. Ты спала?
— Спала, мам. Доброе.
— Как нога?
— Как нога. Болит.
— Ты таблетку приняла?
— Приняла.
— А покушала?
— Ещё нет.
— Лен, нельзя таблетку на голодный желудок. Я же тебе говорила. У тебя же там желудок и без того…
— Мама, у меня всё хорошо с желудком.
— Ну ты не знаешь. Ты не знаешь, что у тебя там происходит. Вот я в своё время тоже думала…
— Мам.
— Что?
— Ты сегодня приедешь?
Пауза.
— Лен, ну я же тебе говорила. У меня давление вчера снова поднялось. Я выпила, полегчало, но всё равно. Мне нельзя сейчас на электричке трястись.
— Ладно.
— Лен, ну не «ладно» таким тоном. Я же понимаю, ты хочешь, чтобы я приехала. Я тоже хочу. Но мне нехорошо.
— Хорошо, мама. Я понимаю.
— Ты обиделась.
— Не обиделась.
— Обиделась. Слышу по голосу. Лен, ну что я могу поделать? Вот если б я могла, я б приехала. Ты же знаешь. Я бы всё бросила и приехала. Но мне нехорошо. И дача…
— Мама, я не обиделась.
— Ладно. Ну, как Паша?
— Нормально. В школе.
— В школе. А что ел на завтрак?
— Не знаю, мам. Я же не встаю каждые пять минут проверять.
— Лен, за ребёнком надо следить. Особенно вот в таком возрасте. Паша уже большой мальчик, и ему нужно правильное питание. Вот я в твои годы…
Елена переложила телефон в другую руку.
— Мама, — сказала она. — Я тебя перебью. Ты сейчас несколько минут рассказывала мне, почему ты не можешь приехать. Потом начала про желудок. Теперь про Пашу. Я лежу с переломом, мне больно, мне одиноко, и я не очень понимаю, зачем мы сейчас разговариваем.
Тишина.
— Я думала, тебе будет приятно, что я звоню, — сказала мама. Голос стал тоньше, чуть обиженный.
— Мне приятно. Но мне нужна помощь, а не разговор.
— Ну я же объяснила. Нюра вот предлагала свою Вику прислать…
— Не надо Вику. Светлана помогает.
— Ну вот, Светлана. А я говорю: ключи ей отдай, всё-таки, Лен. Если она помогает, пусть у неё будут. Мало ли что.
— Мама, зачем Светлане твои ключи?
— Ну как зачем. Вдруг что случится. Вдруг мне плохо станет, надо будет в квартиру войти…
— Мама, если тебе плохо станет, вызовут скорую. Скорая и без ключей войдёт.
— Лен, ну ты… Это же просто на всякий случай. Что ты всё в штыки?
— Я не в штыки. Я просто не понимаю логику.
— Логика такая, что у надёжного человека должны быть ключи. Вот и всё. Нюра правильно говорит. Ты что, не доверяешь Светлане?
— Доверяю. Но я сама могу хранить твои ключи.
— Ты хранишь. А если с тобой что-то случится?
— Что со мной случится?
— Ну мало ли. Ты же вот поскользнулась. Всё бывает. Лен, это же просто ключи, что за трагедия?
Елена помолчала. Потом сказала ровно:
— Мама, я подумаю.
— Ну подумай. Чего тут думать-то. Отдай Светлане и всё. Она нормальная баба, я по телефону слышала.
— Ты со Светланой разговаривала по телефону?
— Ну она же позвонила мне тогда, когда ты упала. Чтобы предупредить. Я же говорю: нормальная женщина.
Елена этого не знала. Она не знала, что Светлана звонила маме.
— Хорошо, мама, — сказала она. — Мне надо поесть. Я перезвоню.
— Кушай, кушай. Только не на пустой желудок таблетку. Я же говорила.
— Я уже ела. Пока, мам.
***
Она долго лежала после этого разговора. Нога болела меньше, таблетка уже взяла своё. Но в груди было что-то тяжёлое. Не злость. Что-то другое.
Она пыталась разобраться в этом ощущении. Оно было знакомое. Она его знала с детства, просто тогда не умела назвать. Это было ощущение, что тебя одновременно очень любят и совсем не видят. Что ты что-то просишь, и тебе говорят: «Да, да, конечно», а потом разворачиваются и начинают говорить о своём.
В детстве это было про двойки и институт. Она приходила с двойкой по математике, расстроенная, хотела поговорить. Мама хватала дневник, начинала говорить про поколение безответственных, про то, как сама в школе все уроки делала, про то, что папа бы расстроился, если б увидел. Елена стояла и слушала. Про двойку говорили. Про неё не говорили.
Потом было с институтом. Она хотела на журфак. Мама сказала: только не это. Специальность без будущего. Шли долгие разговоры, в которых Елена объясняла, мама объясняла, потом мама плакала. Мама плакала и говорила: «Я же хочу тебе лучшего. Я же для тебя стараюсь». Елена поступила на экономический. Потом работала не по специальности, потом всё устроилось само как-то. Но то ощущение осталось.
Мама никогда не делала ничего плохого специально. Это Елена понимала точно. Мама любила её. Это тоже было точно. Просто эта любовь была устроена каким-то странным образом: она занимала всё пространство, не оставляя места для самой Елены. Как будто мама приходила в комнату, расставляла свои вещи, и жить в комнате становилось неудобно, но вещи были красивые и куплены с любовью, поэтому нельзя было обижаться.
Ключи.
Почему про ключи?
Елена думала об этом. Мамины ключи лежали у неё три года, и всё было нормально. Почему вдруг понадобилось их отдать Светлане? Светлана нормальная женщина, да. Но она чужой человек. Зачем ей ключи от квартиры, в которой она ни разу не была?
Нюра говорит. Нюра, которой мама каждый день рассказывает про Елену, про Сергея, про Пашу, про переломанную ногу, про то, что Светлана помогает больше, чем дочь. Нюра, которая говорит «правильно». Нюра, которой мама звонит, пока дочь лежит с больной ногой и просит приехать.
Елена потёрла лоб.
Она злилась. Она это признала. Просто злилась, и всё. Потому что обезболивающее купила Светлана. Хлеб тоже. Бананы «от себя» принесла Светлана. Позвонила маме в тот вечер Светлана. А мама три дня рассуждает, как бы получше устроить ключи.
Психология отношений мать и дочь. Вот так оно работает, это Елена понимала уже давно. Не как термин из книжки, а как ощущение в собственном теле. Когда мама говорит «я всё брошу и приеду» и не едет, это не враньё. Это другое. Это момент, когда она говорит именно то, что хочет быть правдой. Она действительно хочет приехать, в ту секунду, когда говорит. Она чувствует себя хорошей мамой, которая готова всё бросить. И этого ей достаточно.
Приехать или нет, это отдельный вопрос. Он решается потом. Когда появляется давление, или труба, или Нюра, или просто не хочется ехать на электричке.
Гиперопека. Это слово было несправедливым в данном случае, думала Елена. Гиперопека, это когда приезжают слишком часто. А тут другое. Тут всё наоборот: много слов о том, как важно заботиться, и очень мало самой заботы. Но зато много потребностей в том, чтобы Елена это ценила, понимала, не обижалась, говорила «я знаю, мама, ты хорошая».
Жизнь с матерью манипулятором. Тоже несправедливое слово, думала она. Мама не манипулятор. Манипулятор это тот, кто всё рассчитывает. А мама просто такая. Просто так устроена. Просто ей нужно, чтобы дочь постоянно подтверждала: ты хорошая мама, ты всё правильно делаешь, мы тебя любим. И это нужно каждый день. Как воздух.
А Елена последние дни это не давала. Потому что у неё болела нога, и она думала о ноге.
***
Сергей приехал на следующий день, в четверг, в три часа дня. Позвонил снизу из подъезда: «Открывай». Паша как раз пришёл из школы и открыл. Елена слышала из комнаты, как они разговаривают в прихожей. Паша что-то объяснял, Сергей что-то отвечал.
Потом Сергей вошёл к ней. Поставил у дверей сумку, подошёл, сел на край кровати. Посмотрел на ногу.
— Ну, — сказал он.
— Ну, — ответила она.
— Как ты?
— Лучше. Вот ты приехал, значит лучше.
Он взял её за руку. Рука у него была тёплая, немного шершавая.
— Что мне надо сделать? — спросил он.
— Ничего срочного. Светлана уже всё принесла. Паша сам справляется. Просто побудь рядом.
— Буду.
— И не звони маме.
Он посмотрел на неё.
— Ладно, — сказал он просто.
Она знала, что он всё понял. Он всегда всё понимал без длинных объяснений, это было одно из лучших его качеств.
Они поужинали все вместе, втроём. Сергей пожарил картошку, Паша достал кетчуп и почему-то начал рассказывать про физру, как у них там что-то произошло с кроссом и учитель переставил парты. История была запутанная, Елена не до конца её поняла, но слушала. Сергей тоже слушал.
Это была обычная жизнь. Обычный вечер. Картошка на сковородке. Паша с кетчупом. Нога в гипсе вытянута вбок. Но это был их вечер, никуда не делся.
***
На следующей неделе мама позвонила четыре раза. Каждый раз спрашивала про ногу. Каждый раз в конце упоминала ключи. Иногда вскользь, иногда специально.
— Лен, ну ты придумала что-нибудь насчёт ключей?
— Я думаю, мам.
— Долго думаешь.
— Ну, мне есть о чём подумать. Нога болит.
— Ну это понятно. Лен, я вот только хотела сказать. Светлана нормальная женщина. Ты к ней хорошо относишься?
— Хорошо. Она много помогает.
— Вот. Вот именно. Значит, можно доверять. Отдай ей ключи.
— Мама, зачем ты это повторяешь каждый раз?
— Потому что ты не делаешь.
— Потому что я не понимаю зачем.
Пауза.
— Лен, ну это же просто ключи.
— Угу.
— Это же не страшно.
— Я не говорю, что страшно.
— Ну а тогда в чём проблема?
— Мама, — Елена закрыла глаза и подождала немного. — Мама, я взрослый человек. Твои ключи хранятся у меня три года. Мне кажется, этого достаточно.
— Три года. Вот именно, три года. И ни разу не понадобились.
— Значит, хорошо всё.
— Значит, тебя это не затрудняет. Лен, ну что ты упираешься?
Это слово, «упираешься», Елена знала хорошо. Оно появлялось каждый раз, когда она не соглашалась. Не скандалила, не отказывала грубо, а просто не соглашалась. И всё. Этого уже хватало, чтобы появилось это слово.
Ты упираешься. Ты всегда так. Ты в штыки. Ты обиделась.
— Я не упираюсь, мама. Я просто пока хочу оставить всё как есть.
— Ну хорошо, — сказала мама. Голос стал другим. Чуть обиженным, но принятым. — Хорошо. Как хочешь. Ты взрослая.
— Да.
— Ладно. Как Сергей?
— Нормально. Работает из дома пока, помогает.
— Молодец, — сказала мама. Без особого выражения. — Молодец. Лен, ты поешь нормально?
— Поем, мама. Всё хорошо.
***
Недели шли. Елена привыкла к гипсу. Привыкла к костылям, к тому, что нельзя нормально помыться, к тому, что надо звать Сергея, чтобы достать что-нибудь с верхней полки. К тому, что нога ночью иногда ноет, и надо лежать тихо и дышать медленно, пока не пройдёт.
Паша однажды принёс ей с урока рисования какой-то рисунок. Не специально принёс, просто тетрадка была в рюкзаке, он её достал, и оттуда выпал лист. Он поднял, посмотрел, потом показал ей. Это было что-то абстрактное, синее с серым.
— Нравится? — спросил он.
— Очень. Можно себе возьму?
Он пожал плечами, что означало «да».
Она положила этот рисунок на тумбочку. Смотрела на него по утрам. Не знала почему, но он ей нравился.
Светлана заходила раза три или четыре за эти недели. Не каждый день, но заходила. Иногда просто выпить чаю, пятнадцать минут. Рассказывала про работу, про клиентов, про какую-то историю с бухгалтером у них в отделе. Елена слушала и думала, что вот это и есть нормальное человеческое общение. Когда никто ничего не требует. Просто разговаривают.
Мама звонила каждые два-три дня. Иногда чаще. Каждый раз к концу разговора появлялась какая-нибудь тема, которая на самом деле была не новостью, а поводом. Ключи упоминались реже, но зато появилось другое: Нюра что-то сказала, соседка по даче что-то посоветовала, надо бы Пашу на лето к бабушке, надо бы летом съездить все вместе на дачу, надо бы Сергею поговорить с кем-то по поводу работы, потому что Нюрин зять нашёл хорошее место.
Елена слушала. Говорила «ладно, мам». Иногда говорила «я подумаю». Иногда молчала.
После каждого разговора была эта тяжесть. Не злость уже, просто тяжесть. Как будто поговорила час, но о себе не сказала ничего.
***
На четвёртой неделе гипса мама неожиданно приехала.
Позвонила с вокзала:
— Лен, я у метро. Сейчас приеду.
— Мама? Ты…
— Приеду, да. Вот взяла и поехала. Нюра говорит, нечего болеть дома, надо ехать.
Нюра говорит.
— Хорошо, мама. Домофон нажмёшь, я открою.
Мама приехала с большой сумкой. В сумке была банка борща («сварила вчера»), пакет с яблоками, какое-то варенье, три пары шерстяных носков («на всякий случай, в гипсе же холодно») и бутылка минеральной воды.
Елена встретила её в прихожей на костылях.
— Лен, ну ты похудела, — сказала мама, оглядывая её. — Похудела, да. Это от таблеток, наверное.
— Мама, я не похудела. Я такая же.
— Нет, похудела. Щёки.
— Мама, проходи.
Мама прошла. Огляделась в прихожей, потом прошла на кухню, поставила сумку. Начала разбирать.
— Борщ надо разогреть, — говорила она, доставая банку. — Я вчера варила, там хорошая говядина была. Лен, у тебя есть кастрюля глубокая?
— В шкафу, внизу.
— Ладно. Яблоки вот, я с дачи. Свои. Лен, у тебя холодильник… — она открыла холодильник, оглядела его. — Лен, это что?
— Что?
— Вот это.
— Это рыба. Сергей купил.
— Рыба третий день стоит?
— Мама, рыба вчерашняя. Мы не успели съесть.
— Надо сегодня съесть. Лен, ты же понимаешь, рыбу нельзя…
— Мама, — перебила Елена. — Ты приехала. Это хорошо. Я рада. Но не надо проверять холодильник.
Мама посмотрела на неё. Потом закрыла холодильник.
— Хорошо, — сказала она. — Извини. Я просто…
— Я знаю. Просто не надо.
Мама поставила чайник. Елена опустилась на стул. Нога ныла. Она привыкла к этой ноющей ноте в колене, как к фоновому звуку, который слышишь только иногда.
— Расскажи, как ты, — попросила Елена. — Как дача. Как давление.
— Давление… ну, нормально пока. Таблетки пью новые. Нюра вот посоветовала другого врача, я сходила. Он говорит, надо режим.
— Режим это хорошо.
— Ну да. Лен, как нога? Давно снимут?
— Ещё три недели примерно.
— Три недели. Ничего. Потом что? Реабилитация?
— Наверное. Там будут смотреть.
— Лен, у нас в Красногорске есть хороший реабилитолог. Нюра знает, она скажет. Может, к нам? Будешь у меня восстанавливаться. Мне не сложно.
Елена промолчала секунду.
— Посмотрим, — сказала она.
— Ну посмотри. Подумай. Мне не сложно.
Мама разлила чай. Достала варенье, поставила на стол. Они сидели и пили чай. Мама рассказывала про Нюру, про сантехника, про погоду. Елена слушала.
Это было странное ощущение. Мама была здесь. Вот она, рядом. Рассказывает про сантехника. Всё как всегда. И всё равно было это расстояние. Не обида. Просто расстояние.
***
Мама пробыла два дня. Сварила ещё суп, помыла окна (Елена не просила), постирала что-то, пересмотрела содержимое аптечки и сказала, что два лекарства просрочены. Поговорила со Светланой в подъезде, когда та заходила. Потом рассказала Елене: «Хорошая женщина». Пообщалась с Пашей: спросила про школу, тот вежливо ответил, после чего ушёл к себе.
Уходя, мама в прихожей надевала пальто и вдруг сказала:
— Лен, ключи.
— Что?
— Ключи от моей квартиры. Они где лежат?
— В ящике.
— Может, отдашь мне их пока?
Елена посмотрела на неё.
— Зачем?
— Ну, раз ты их не собираешься никому отдавать. Пусть у меня будут.
— Но ты же сама мне их дала. На всякий случай.
— Ну вот, случай был. Теперь я здорова. Верни.
Что-то щёлкнуло в голове у Елены. Не громко. Тихо.
— Хорошо, — сказала она.
Она взяла костыли, прошла к ящику, открыла. Взяла связку с рыжей кошкой. Вернулась. Протянула маме.
Мама взяла. Посмотрела на ключи.
— И кошку мою сберегла, — сказала она, как будто удивлённо.
— Сберегла.
— Ладно. — Мама убрала ключи в сумку. — Ладно. Ты выздоравливай. Звони.
— Позвоню.
— Серёже привет.
— Передам.
Мама ушла. Елена закрыла дверь. Постояла в прихожей. Посмотрела на ящик, открытый, пустой. Рыжей кошки в нём не было.
Она закрыла ящик.
***
Вечером, когда Паша уже спал, а Сергей читал в соседней комнате, Елена лежала и думала.
Мама забрала ключи.
Это было правильно, конечно. Логично. Это же её ключи. Зачем они у Елены, если всё хорошо?
Но Елена думала о том, что именно произошло. Мама три недели просила отдать ключи Светлане. Потом приехала и попросила отдать их ей самой. И Елена отдала. Тихо, без вопросов. Потому что мама стояла в прихожей с сумкой и смотрела на неё.
Это она умела. Стоять вот так. Не говорить ничего страшного. Просто стоять и ждать. И что-то в Елене всегда отвечало на это ожидание. Делало то, о чём просят, потому что проще. Потому что иначе будет долго и тягостно.
Психология отношений мать и дочь. Вот оно.
Не злодей. Не тиран. Просто человек, которому очень нужно, чтобы ты делала так, как он хочет. Которому нужно это подтверждение. Постоянно. Как воздух. И когда ты даёшь, он счастлив и добр. Когда не даёшь, он не злится. Он просто становится немного обиженным, немного усталым, немного больным. И ты, глядя на это, вдруг снова начинаешь давать.
Это не манипуляция в том смысле, в каком пишут в книжках. Это просто устройство человека. Устройство, которое жило рядом с Еленой всю жизнь.
Ключи лежат теперь в маминой сумке.
А у Елены в ящике пусто.
***
Через две с половиной недели сняли гипс. Нога была тонкая, бледная, непривычная. Врач сказал: хорошо, всё срослось, теперь нагрузку постепенно. Дал упражнения. Сказал, что через три-четыре недели можно ходить нормально.
Три-четыре недели. Итого полтора месяца. Сорок пять дней.
Елена вышла из больницы. Без костылей, только трость. Сергей ждал у машины.
— Ну как? — спросил он.
— Нормально, — сказала она. И засмеялась немного. Просто так.
Сергей тоже засмеялся. Непонятно почему.
Они ехали домой. Был май, уже совсем тёплый. Окно было приоткрыто, в машину задувало, пахло травой. Елена смотрела на улицу. На деревья, на людей, на магазины. Сорок пять дней она не была на улице нормально. Сейчас смотрела и думала, что всё это никуда не делось. Всё стоит на месте.
Дома Паша встретил их в прихожей. Сказал что-то про то, что рад. Сергей пошёл на кухню. Елена зашла в прихожую.
Посмотрела на ящик.
Открыла его. Там были ключи от почтового ящика, запасные от квартиры, гаражный ключ.
И одна пустая вешалка. Там, где раньше висела синяя верёвочка с рыжей кошкой.
Она закрыла ящик.
***
Вечером позвонила мама.
— Лен! Ну как? Сняли?
— Сняли, мама. Всё хорошо.
— Ну и слава богу. Я же говорила, что заживёт. Лен, нога болит?
— Немного. Непривычно без гипса.
— Это нормально. Это пройдёт. Лен, я же говорила, у нас тут реабилитолог хороший. Нюра разузнала, он принимает в субботу. Может, приедешь к нам? Поживёшь немного, я буду рядом, всё-таки удобнее.
— Мама, у меня есть врач здесь.
— Ну здесь здесь. Но у нас лучше.
— Почему лучше?
— Ну потому что я рядом. Лен, я же твоя мама. Я буду следить. Я же понимаю, Сергей работает, Паша в школе, ты одна. А у меня я всегда дома.
Елена сидела на кровати. Нога лежала вытянутая, без гипса. Странная. Немного чужая ещё.
— Мама, — сказала Елена. — Ты же понимаешь, что первые сорок дней ты не могла приехать. А теперь предлагаешь, чтобы я переехала к тебе.
Тишина.
— Ну так там же… там всё иначе было.
— Иначе.
— Лен, ну ты опять.
— Что опять?
— Ну вот этот тон. Ты обиделась.
— Я не обиделась. Я просто…
Она не закончила. Потому что поняла, что не надо. Этот разговор был уже много раз. По-другому, с другими поводами, но всегда примерно одинаково. Она говорит, мама говорит «ты обиделась». Она объясняет, что не обиделась. Мама объясняет, что так вышло, что всё иначе, что она тоже нехорошо себя чувствует. Елена в конце говорит «ладно, мам». Кладёт трубку.
— Мам, — сказала она. — Всё хорошо. Правда. Я здесь восстановлюсь. Но я не приеду к тебе. Не сейчас.
— Почему?
— Потому что мне здесь хорошо. Здесь мой дом.
Молчание.
— Ну как хочешь, — сказала мама. Тоном, в котором было что-то. Не злость. Просто что-то.
— Мама, я тебя люблю.
— И я тебя, — сказала мама. Тон немного смягчился. — Ты только звони.
— Позвоню.
— И ешь нормально. После гипса надо есть, там кальций.
— Хорошо, мам.
— Серёже привет.
— Передам.
Елена опустила телефон. Посидела немного. Потом встала. Медленно, осторожно. Нога держала. Слабо, но держала.
Она прошла в прихожую. Медленно, одной рукой придерживаясь за стену. Встала перед ящиком.
Открыла его.
Достала запасной ключ от своей квартиры. Подержала в руке. Потом взяла маленький конверт из стопки бумаг на полке и положила ключ в него.
Закрыла.
Завтра надо зайти к Светлане. Отдать конверт. Сказать: «У тебя пусть лежит. На всякий случай». Не мамин ключ. Свой.
Потому что именно Светлана вышла в бордовом халате. Именно она позвонила маме. Именно она принесла бананы с кефиром и сказала, что бананы от себя.
Это был не жест доверия. Это было просто правильно.
Елена убрала конверт в ящик. Закрыла его.
За окном был май. Тёплый, с листьями. Паша сидел на кухне, Сергей разговаривал по телефону в комнате. Всё было на своих местах.
Нога немного ныла. Но это была живая боль. Та, которая значит, что всё заживает.
