— Это что? — Игорь стоял в дверях спальни, и я смотрела на его спину, потому что его лицо в тот момент мне было видеть не нужно. Я и так знала, что там написано.
— Это пионы, — сказала я.
— Я вижу, что пионы. Я спрашиваю, что это вообще такое.
Я зашла за его плечо и встала рядом. Мы молча смотрели минуты три. Наверное, даже дольше. Спальня, которую я проектировала два года назад, куда я вложила столько же усилий, сколько в любой коммерческий объект, а то и больше, потому что это было моё, именно моё пространство, мой воздух и моя тишина, спальня выглядела теперь как декорация к мелодраме производства начала двухтысячных. Стены были оклеены виниловыми обоями с крупными золотыми пионами на кремовом фоне. Не маленькими, нет. Крупными. Размером примерно с мой кулак каждый цветок. Повторяющийся рапорт: пион, пион, листик, пион. По периметру потолка шла пенопластовая лепнина с завитками. Пенопластовая. Я всё правильно произнесла мысленно. Пе-но-пла-сто-ва-я. Белая, немного кривовато приклеенная, с одним уголком, который уже слегка отставал. На кровати лежало бордовое покрывало с рюшами по краям. Синтетика, я определила это с порога, даже не трогая. Поверх покрывала были разложены три подушки в форме сердечек, красные, с золотой бахромой.
На прикроватной тумбочке лежал листок бумаги. Игорь взял его раньше меня.
— «Дорогие мои, — начал он читать вслух, и я слышала, как в его голосе что-то медленно натягивается, как тетива, — вы так много работаете, и я хотела сделать вам сюрприз. Ваша спальня была как больничная палата, холодная и неуютная. Теперь это настоящее гнёздышко, красивое и тёплое. Я старалась для вас. Ваша мама».
Он опустил листок. Потом поднял его снова и перечитал последнее предложение, как будто не поверил.
— Звоню ей, — сказал он.
— Нет.
— Анна.
— Нет, Игорь. Подожди.
— Она вошла в нашу квартиру, пока нас не было, и переделала нашу спальню. Нашу. Нашу с тобой. Я ей позвоню и скажу всё, что думаю.
— А потом что? Она заплачет. Твоя тётка Валентина позвонит и скажет, что мы обижаем маму, которая жила для детей и внуков. Все будут обсуждать, как невестка запрещает свекрови делать добро. И ты знаешь, кто в итоге окажется виноватым.
— Я не собираюсь…
— Игорь, — я взяла его за руку и развернула к себе. — Я прошу пять минут. Просто пять минут тишины. Дай мне подумать.
Он смотрел на меня. Потом кинул взгляд на подушки-сердечки и длинно выдохнул через нос.
— Пять минут, — сказал он и вышел из комнаты.
Я осталась одна. Закрыла дверь. Огляделась медленно, профессионально, так, как смотрю на объект перед тем, как начать работу. Прошлась взглядом по стенам, по потолку, по кровати. Зафиксировала каждую деталь. Пионы. Лепнина. Рюши. Сердечки.
Потом я подошла к окну и прислонилась лбом к стеклу.
За окном был обычный вечер. Фонари. Машины внизу. Человек с собакой на поводке. Нормальный, обычный вечер, и только у меня в спальне поселилось что-то чужое и очень громкое, что кричало своим присутствием даже в тишине.
Я думала о Галине Степановне. О том, как она шла сюда. Как открывала нашу дверь нашими ключами, которые я ей дала. Как везла всё это на такси или на автобусе, или, может быть, попросила кого-то помочь. Как клеила обои. Прикладывала лепнину к потолку, стоя, вероятно, на стремянке, потому что она дотошная и аккуратная, она никогда ничего не делает кое-как, это я знаю точно. Как разворачивала покрывало и раскладывала подушки, поправляла их, отходила на шаг, смотрела, снова поправляла. Как писала записку.
Она делала это с любовью. Это было совершенно ясно. И именно это делало ситуацию по-настоящему сложной.
Потому что вступить в открытый конфликт с человеком, который причинил тебе вред с любовью, всегда труднее, чем с тем, кто желал тебе зла. Первого жалеют. Второго осуждают. И это правило работает независимо от размера нанесённого ущерба.
Я отошла от окна. Взяла записку с тумбочки и перечитала её сама, уже без Игоря.
«Больничная палата». Вот как она видела мою спальню. Вот что она думала, когда бывала у нас и проходила мимо открытой двери. Пространство, которое я отделывала микроцементом, это специальное покрытие такое, похожее на гладкий камень, матовое и живое одновременно, в котором нет ни одного лишнего элемента, ни одного случайного предмета, где каждый сантиметр существует с намерением, это пространство она видела как больницу. Холодную и неуютную.
Я сложила листок и убрала его в карман.
Больничная палата, значит. Хорошо.
Я вышла в коридор. Игорь стоял у окна на кухне со стаканом воды.
— Ты придумала? — спросил он.
— Нет ещё. Но звонить не нужно. Я сама завтра ей позвоню.
— И что ты ей скажешь?
— Скажу спасибо.
Он поставил стакан на стол. Посмотрел на меня долгим взглядом.
— Ты серьёзно?
— Совершенно, — сказала я. — Иди спать. Только не в спальню пока. Я постелю нам в кабинете.
Следующим утром я позвонила свекрови в половине одиннадцатого, когда точно знала, что она уже выпила кофе и посмотрела утренние новости. Она любит отвечать на звонки в хорошем расположении духа, а не в спешке.
— Галина Степановна, я звоню, чтобы сказать вам спасибо, — произнесла я голосом, который профессионально описывается как «нейтрально-тёплый». Я им пользуюсь на сложных встречах с заказчиками. — Мы были очень тронуты. Вы столько труда вложили.
В трубке была пауза. Она явно ждала другого начала разговора.
— Ну что ты, Анечка, — сказала она наконец, и в её голосе было облегчение пополам с торжеством, — я просто хотела, чтобы вам было уютно. Там так холодно было, так пусто. А теперь живо, правда?
— Правда, — сказала я. — Очень живо.
— Игорь доволен?
— Игорь в восторге. Он просто не умеет выражать эмоции по телефону, вы же знаете.
Снова пауза. Потом довольный смешок.
— Знаю, знаю. Весь в отца. Тот тоже молчун был.
Я попрощалась, пожелала хорошего дня и положила трубку.
Игорь, который сидел рядом и слышал весь разговор, посмотрел на меня с выражением человека, который не уверен, хочет ли он знать продолжение этой истории.
— В восторге, — повторил он.
— Ты же в восторге?
— Анна.
— Игорь, всё хорошо. Слушай, а давай сделаем тебе маме подарок.
Вот тут он насторожился по-настоящему.
Я не торопилась. Это важное качество, которое мне дала профессия: умение не торопиться. Заказчики часто хотят всё и сразу, они давят, они торопятся, они присылают сообщения в субботу в восемь утра с вопросом «ну как там?», и задача профессионала, его настоящая задача помимо квадратных метров и смет, это умение держать темп. Не слишком быстро, не слишком медленно. Ровно столько, сколько нужно, чтобы результат был правильным.
Я изучала вопрос примерно две недели.
За эти две недели мы с Игорем ночевали в кабинете, потому что в спальне я не могла. Физически не могла. Не от брезгливости, нет. Просто пространство было чужим, и организм это чувствовал так же точно, как чувствует разницу между домашней едой и едой в самолёте. Формально то же самое. По существу, нет.
Я своими руками демонтировала покрывало и подушки в тот же вечер. Убрала в пакет, поставила у двери. Потом подумала и убрала в шкаф. Покрывало и подушки будут нужны позже, я ещё не знала зачем, но интуиция говорила: не выбрасывать.
Обои я трогать пока не стала. И лепнину тоже. Пусть стоит.
В те две недели я много работала, а в промежутках думала о Галине Степановне. О том, как она живёт. Что для неё важно.
Её квартира. Я бывала там много раз за восемь лет нашего брака, и каждый раз чувствовала одно и то же: ощущение, что попала в другое время. Не в плохое время, нет, у меня нет такого снобизма, просто в другое. Там были ковры с высоким ворсом, такие, по которым ступаешь и немного утопаешь, они когда-то считались признаком достатка, и она помнила это. Тёмная полированная «стенка», занимающая всю стену от пола до потолка, с застеклёнными секциями, где за стеклом жили хрустальные бокалы, фарфоровые статуэтки, фотографии в рамочках, маленькие слоники для удачи и стопки альбомов с открытками. Диван с высокой спинкой, обитый тканью с крупными цветами. Торшер с бахромой. Всё это было по-своему логично, по-своему цельно, и она поддерживала в квартире идеальную чистоту, это я всегда отмечала.
Но главное в квартире Галины Степановны была гостиная. Именно гостиная, а не спальня и не кухня. Гостиная была её самовыражением, её представлением о том, как должен выглядеть дом приличного человека. Она переставляла там вещи, покупала новые статуэтки, меняла скатерти к праздникам. Когда приходили гости, она первым делом проводила их в гостиную. Именно там принимала. Именно там показывала.
Это была её сцена.
Я поняла это окончательно в ту ночь, когда мы с Игорем лежали в кабинете на неудобном диване, и он уже спал, а я смотрела в потолок и думала.
Я думала о том, что человек, который вошёл в чужое пространство и переделал его по своему вкусу, искренне считая, что делает добро, такой человек обычно не осознаёт, что именно он сделал. Не потому что глупый. А потому что не может представить, что другой человек чувствует иначе. Его система координат единственная и правильная. Минимализм, светлые стены, матовые поверхности — это холод и пустота. Пионы, рюши, лепнина — это тепло и красота. Точка. Никакой альтернативы.
И разговор тут бесполезен. Я знала это совершенно точно. Можно было объяснять ей час, два, три, говорить о профессиональном подходе к интерьеру, о том, что я проектирую это пространство для себя, что оно часть моего рабочего инструментария, что мне нужна именно тишина и именно эти фактуры, чтобы восстанавливаться. Она бы слушала. Кивала. Соглашалась. А потом снова думала бы про больничную палату, потому что её правда была сильнее моих слов.
Единственный язык, который работает с такой логикой, это опыт. Прямой, личный, собственный опыт.
На следующей неделе я переговорила с Игорем. Подробно. Он слушал молча, потом посмотрел на меня с тем выражением, с каким смотрят на человека, который только что сказал что-то одновременно разумное и немного пугающее.
— Санаторий, — повторил он.
— Три недели. Хороший. «Берёзовый родник», там грязи, воды, всё что нужно. Мама давно жалуется на колени. Это будет настоящий подарок, она будет рада.
— И пока она там…
— Пока она там, мы поможем ей с ремонтом. Давно пора, квартира требует обновления, сам же говорил.
— Я говорил про трубы.
— Трубы тоже заменим, — сказала я, не моргнув.
Игорь помолчал. Потом:
— Я только один вопрос задам.
— Задавай.
— Ты сделаешь там что-то такое, что ей понравится?
Я немного подумала над ответом.
— Я сделаю там то, что правильно, — сказала я наконец. — Качественно, дорого и честно.
Он посмотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул.
— Ладно. Я занимаюсь путёвкой.
Предложить Галине Степановне путёвку было проще, чем я думала. Я недооценила, насколько ей нужен был этот разговор про колени. Она начала рассказывать про них, едва мы сели пить чай, и говорила долго и подробно, как говорят про что-то, что давно ждёт своей очереди быть услышанным. Три недели в санатории с грязевыми ваннами и специалистами по суставам это было именно то, о чём она мечтала, но никогда не позволяла себе сказать вслух, потому что дорого и вообще, кто будет цветы поливать.
— Цветы будем поливать мы, — сказала я. — Ключи оставьте, и езжайте спокойно.
Она оставила ключи. Сама, с благодарностью, с поцелуем в щёку, с наказом не перелить фикус и поворачивать горшок с геранью к свету каждые три дня.
Я записала всё про фикус и герань на листочке. Положила листочек в сумку. Вышла из её подъезда и почувствовала что-то вроде рабочего предвкушения, совершенно профессиональное, чистое, с которым начинается каждый новый проект.
Я люблю пустые квартиры. Люблю входить в помещение, которое ещё ничто, и видеть, чем оно может стать. Квартира Галины Степановны, однако, пустой в привычном смысле не была. Там было очень много вещей. Очень. Когда я вошла на следующий день уже одна, без Игоря, с блокнотом и рулеткой, я стояла в дверях гостиной минут пять просто фиксируя.
Хрусталь. Сервиз на двенадцать персон за стеклом. Статуэтки, я насчитала двадцать три штуки только на одной полке «стенки». Альбомы. Вышитые салфетки. Вязаные подставки под цветочные горшки. Три вазы разного размера. Рамки с фотографиями. Слоники, семь штук, расставленных по росту на специальной полочке, потому что она знала, что слоников нужно ставить именно так, чтобы удача не ушла. Часы с кукушкой.
Это был целый мир, собранный десятилетиями, где каждая вещь что-то значила и за каждой вещью стояла история. Я это чувствовала так же точно, как чувствую ценность фактуры, даже не касаясь.
Я сфотографировала всё. Тщательно, с разных углов. Каждую полку, каждую секцию. Не для того, чтобы потом вернуть точно так же. Нет. Просто чтобы знать.
Потом позвонила Игорю.
— Приезжай с машиной. Будем паковать.
Мы паковали весь день. Игорь сначала молчал, потом начал нервничать, потом спросил:
— Ты уверена, что это нужно?
— Мы всё сохраним, — сказала я. — Каждую статуэтку. Аккуратно упакуем, пронумеруем. Ничего не пропадёт. Просто это будет лежать в правильном месте.
— Мама будет…
— Мама будет иметь отремонтированную квартиру, которая стоит в три раза дороже, чем стоила. Это факт. И это бесплатно для неё. Это тоже факт. Когда у тебя есть два таких факта, остальные разговоры становятся труднее.
Он упаковывал дальше молча.
Я вызвала свою бригаду. Тех, с кем работаю давно, которые понимают с полуслова и не задают лишних вопросов. Объяснила концепцию. Показала план, который нарисовала накануне ночью.
Хай-тек с элементами холодного минимализма. Не жилое, нет, я понимала, что это квартира человека, которому за шестьдесят, и у этого человека есть физические потребности и привычки, которые нельзя игнорировать. Но бескомпромиссный в своей логике. Белые стены с матовой фактурой, имитирующей бетон. Подвесной потолок с трековыми светильниками на холодном белом свете. Встроенные шкафы во всю стену с фасадами без ручек, они открываются от нажатия, нажал и получил, современный механизм, удобный, я хорошо помню, как объясняла это первый раз заказчице примерно того же возраста, что Галина Степановна: «Вот смотрите, просто нажимаете, и дверца сама выходит». Заказчица тогда нажала, дверца открылась, и в её глазах мелькнуло что-то детское, почти восхищённое. Люди любят механизмы, которые слушаются.
Диван я выбрала чёрный, кожаный, с жёсткой посадкой, прямые углы, никакой мягкой обивки. Журнальный столик из тёмного стекла на металлических ногах. Вертикальные жалюзи на окне, чёрные, которые полностью перекрывают свет, когда закрыты, и дают ровный серый полумрак.
На стены я поставила две вещи. Одно большое зеркало в тонкой металлической раме и одну картину, которую нашла у знакомого художника, абстракция, серо-чёрные тона, строгая.
Никаких цветов на полках. Никаких рамок с фотографиями на виду. Всё это аккуратно лежало в пронумерованных коробках внутри встроенных шкафов. Я сама укладывала хрусталь, каждый бокал в отдельную бумагу. Слоников поставила в ряд в коробку, фотографии в альбом, альбом в специальное отделение. Сервиз завернула полностью. Часы с кукушкой сняла со стены, завернула в пузырчатую плёнку, положила отдельно.
Ремонт занял восемнадцать дней. Мы успевали, но только впритык.
За день до возвращения Галины Степановны из санатория я прошлась по гостиной одна. Включила трековые светильники. Холодный белый свет лёг на белые стены, на тёмное стекло столика, на блеск кожаного дивана. Тишина была устроена иначе, чем в её прежней гостиной. Там тишина была мягкой, поглощённой коврами и тканями. Здесь она была твёрдой, отражающейся.
Я подошла к окну. Встала там, где раньше стоял торшер с бахромой.
Вид из окна был тот же: двор, деревья, детская площадка. Только теперь между мной и этим видом были чёрные вертикальные жалюзи, раздвинутые ровно наполовину.
Я позвонила соседке Галины Степановны, Раисе Николаевне, с которой та дружила лет двадцать. Раиса Николаевна была женщиной общительной и наблюдательной, смотрела сериалы про богатых людей с большим интересом и рассуждала о красивой жизни со знанием дела, хотя сама в этой жизни не бывала. Именно это мне и было нужно.
— Раиса Николаевна, Галина Степановна завтра возвращается. Мы тут сделали ей небольшой сюрприз, небольшой ремонт. Хотели бы, чтобы вы пришли, если не против. Ей будет приятно увидеть подруг.
— Ой, какой ремонт? — немедленно оживилась Раиса Николаевна. — Да конечно приду, и Людочку позову, мы как раз собирались навестить, как она там с коленями?
— Колени значительно лучше, она говорила по телефону.
— Ну слава богу. Значит, в котором часу?
Я назвала время.
Галину Степановну привёз Игорь. Я была уже там. Раиса Николаевна и Людочка, невысокая подвижная женщина лет шестидесяти пяти, пришли за двадцать минут и уже успели осмотреться в коридоре и на кухне, которую мы не трогали, и теперь стояли у двери в гостиную, которую я держала закрытой.
— Ну что же такое, — говорила Раиса Николаевна, прижимая руки к груди, — интрига прямо, как в сериале!
Галина Степановна вошла в прихожую с дорожной сумкой, посвежевшая, с хорошим цветом лица. Она сразу почувствовала что-то необычное по нашим лицам, я это видела. Но подруги целовали её, расспрашивали про санаторий, про процедуры, и она отвечала, ещё не понимая, куда всё это движется.
— Галочка, — сказала я, когда шум немного улёгся, — мы хотели сделать тебе подарок. Ты так много сделала для нас, — тут я на долю секунды остановилась, и это была намеренная пауза, тот самый люфт, который всё понимающие люди слышат, а остальные нет, — что нам хотелось отблагодарить.
Я открыла дверь в гостиную и включила свет.
Все четыре человека молчали секунд десять.
Потом Раиса Николаевна произнесла:
— Господи, как в кино.
— Это как у них в сериале, — подхватила Людочка, — помнишь, у этого, как его, у богатого, который строитель. Там у него квартира вся белая и диван такой же. Элитный прямо.
— Элитный, — согласилась Раиса Николаевна и вошла внутрь, оглядываясь. — Галя, ты посмотри. Это же как в журнале.
Я наблюдала за Галиной Степановной.
Она стояла на пороге и смотрела на свою гостиную. Смотрела долго. На её лице была совершенно особенная смесь выражений, которую трудно описать, но которую я запомнила точно: растерянность, и попытка подавить растерянность, и взгляд, который несколько раз быстро метнулся к стене, где раньше стояла «стенка», потом к окну, где раньше был торшер, потом обратно к дивану, чёрному, жёсткому, с прямыми углами.
— Анечка, — сказала она наконец, — ты сама всё это…
— Сама спроектировала, — сказала я. — Бригада наша. Материалы хорошие, дорогие. Это вам, от нас с Игорем.
— Боже, — сказала она.
— Галочка, да что ты, — Людочка взяла её за руку, — это же красота! Это же современно! Мне б такое, я б умерла от счастья!
Я мысленно сделала пометку: слово, которое Людочка употребила, из числа тех, что я стараюсь не использовать в подобных контекстах, но промолчала.
— Посиди на диване, — предложила я Галине Степановне.
Она подошла и осторожно присела. Кожаный диван принял её с тем сдержанным достоинством, которое ему и было свойственно. Никаких рюш. Никаких подушек. Жёсткий, прямой, прохладный.
— Удобно? — спросила Раиса Николаевна.
— Н-ну, — Галина Степановна немного поёрзала, — непривычно. Но солидно, да.
Солидно. Я запомнила это слово.
— А где, — начала она и остановилась.
— Все твои вещи в шкафах, — сказала я, и подошла к ближайшему фасаду, и нажала. Дверца мягко вышла. За ней, на правильных полках, на правильном расстоянии друг от друга, стояли хрустальные бокалы. Ровно. Аккуратно. — Смотри, всё целое, ничего не пропало. Вот кукушка, вот сервиз, вот альбомы. Просто теперь это всё внутри, а не снаружи. Так принято сейчас делать.
Она смотрела на бокалы. На закрытые дверцы шкафов. Потом медленно нажала одну дверцу сама. Та открылась.
— Просто нажимаешь, — сказала я.
— Просто нажимаешь, — повторила она тихо.
Раиса Николаевна и Людочка говорили не переставая ещё минут сорок. Обсуждали свет, цвет, материалы. Людочка сказала, что в соседнем доме у одной девушки такая же кухня, белая и без ручек, и там очень удобно. Раиса Николаевна сказала, что давно пора выбросить старые ковры, от них только пыль. Они оба раза обошли комнату по периметру, трогали стены, смотрели в зеркало.
Галина Степановна почти всё время молчала. Она отвечала на реплики подруг, кивала, несколько раз сказала «да, красиво», один раз сказала «дорого, конечно», на что я ответила, что это наш подарок и о стоимости не нужно думать. После этого она больше не говорила о стоимости.
Когда подруги стали собираться, она провожала их, и в прихожей Раиса Николаевна сказала:
— Галя, тебе повезло с невесткой. Вот это я называю любовь.
Галина Степановна посмотрела на неё. Потом посмотрела на меня.
— Да, — сказала она. — Повезло.
Мы с Игорем тоже собрались уходить. В прихожей, пока Игорь завязывал ботинки, Галина Степановна стояла рядом, и я чувствовала, что она хочет что-то сказать, что-то ищет, и не находит.
Потом она открыла ящик консоли в прихожей. Достала ключи. Наши ключи. Второй комплект, который я ей дала.
Она держала их секунду в руке. Потом протянула мне.
— Возьми, — сказала она. — Они вам нужнее.
Я взяла ключи. Положила в карман.
— Спасибо, — сказала я.
Она кивнула. Игорь уже стоял у двери. Мы попрощались и вышли.
В лифте мы молчали. Игорь нажал кнопку. Двери закрылись.
— Она сказала спасибо, — произнёс он.
— Да.
— Вслух. Тебе. За ремонт.
— Да.
Лифт спустился. Двери открылись. Мы вышли.
Спальню я восстановила за четыре дня, ещё в те первые недели. Демонтировала виниловые пионы, срезала пенопластовую лепнину, заново покрыла стены микроцементом, застелила кровать льняным покрывалом цвета тёплого молока. Подушки в форме сердечек сложила в пакет и поставила у двери, как планировала сначала. Потом подумала и отвезла в пункт приёма вещей. Там им обрадуются.
Покрывало с рюшами тоже отвезла. Не сразу. Но отвезла.
В спальне снова была тишина. Та самая, правильная, в которой хочется просто лежать и дышать, и не думать ни о заказчиках, ни о сроках, ни о сметах. Матовые стены. Льняной текстиль. Деревянный пол без ковра. Один светильник с тёплым светом на прикроватной тумбочке. Никакого визуального мусора, так я это называю, то есть никаких случайных предметов, которые попали в поле зрения без намерения и теперь тихо отвлекают.
Я люблю эту комнату. Люблю её за то, что она сделана точно под меня, под мой ритм, под мою усталость, под то, как я думаю. Она не красивая в том смысле, в каком красивой её считала бы Галина Степановна. Она точная.
Прошло несколько месяцев. Мы бываем у свекрови раз в две-три недели. Она угощает чаем на кухне, кухня не менялась и остаётся собой, что правильно, потому что кухня, которую человек знает наизусть, это отдельная ценность. Мы разговариваем. Про колени, про новости, про Игоря, который, по её мнению, похудел и ему надо есть больше.
В гостиную мы иногда заходим. Она там прибирается, протирает столик, поправляет жалюзи. Один раз я видела, как она открыла шкаф и просто стояла, глядя на свои бокалы. Потом закрыла. Тихо, без слов.
Я не подала виду, что видела. Мы продолжили разговор.
Раиса Николаевна заходила к ней несколько раз с тех пор, я знаю это от Игоря. По его словам, она каждый раз говорит что-нибудь хорошее про гостиную. Про то, как светло. Про то, как современно. Галина Степановна кивает. Может быть, она уже привыкла. Может быть, нет.
Попыток войти в нашу квартиру больше не было. Никаких. Ни с ключами, ни без. Ни с подарками, ни без. Это не потому что она стала другим человеком. Она тот же самый человек, со своими представлениями о том, что красиво, что уютно и что значит любить. Просто теперь эти представления существуют в определённых границах. Не потому что она поняла что-то важное про границы. А потому что опыт оказался убедительнее любых слов.
Я думала об этом однажды вечером, когда мы с Игорем ужинали, и он рассказывал про работу, а я краем мысли снова проходила по всей этой истории, от начала до конца, как иногда мысленно прохожу по законченному объекту, проверяя.
— Ты жалеешь? — спросил он вдруг, остановившись.
— О чём?
— О гостиной. О том, что сделала.
Я подумала. По-настоящему подумала, не для ответа, а для себя.
— Нет, — сказала я. — Всё сделано качественно. Материалы хорошие. Работа честная. Она стоит в три раза больше, чем стоило всё, что было до.
— Я не про материалы.
— Я знаю, про что ты, — сказала я. — Но ты меня спросил, и я тебе отвечаю. Нет.
Он кивнул и вернулся к тарелке. Мы поели молча. Потом он налил чай нам обоим.
— Она сегодня звонила, — сказал он.
— Знаю, я видела пропущенный. Перезвоню завтра.
— Она спрашивала, не знаем ли мы хорошего мастера, который мог бы покрасить стену в коридоре. Там краска начала отходить.
Я подняла глаза.
— Мастера?
— Мастера, — подтвердил он. — Просто мастера. Сказала, сама выберет цвет.
Мы смотрели друг на друга несколько секунд.
— Понятно, — сказала я и взяла кружку.
— Ты дашь контакт?
— Дам. Хороший мастер, работает аккуратно.
— Только мастера, — уточнил он.
— Только мастера, — согласилась я.
Чай был горячим. За окном уже стемнело, и город светился своими огнями, которые в нашу спальню проникают ровно настолько, насколько нужно, потому что шторы именно такой плотности, которую я выбрала, и они висят именно на той высоте, которую я рассчитала. Всё на своём месте. Всё точно.
Почти.
