Телефон зазвонил в половине первого ночи. Марина Сергеевна Кострова сначала решила, что это ошибка. Но номер высветился знакомый, и она взяла трубку.
— Мариш, я не знаю, к кому ещё… — голос на том конце переливался, дрожал, уходил куда-то вниз. — Он меня выгнал. Прямо с вещами. Я стою у подъезда, понимаешь? У меня ни денег нормальных, ни ключей от маминой квартиры… Мариш, ты моя единственная.
Марина прикрыла глаза. Это была Нина. Нина Борисовна Ларикова, сорок два года, маникюр всегда безупречный, голос всегда чуть надломленный в нужный момент. Подруга с восьмого класса. Тридцать лет знакомства.
— Нин, ты сейчас где конкретно?
— У его дома. На Профсоюзной. Мариш, я замёрзла, я не знаю, что делать…
За окном Марины стоял август. Тёплый московский август. Замёрзла она.
— Ладно. Успокойся. Есть вариант.
Марина помолчала секунду. Она думала о даче в Купавне. О домике с синими ставнями, который достался ей от бабушки и который она за пять лет привела в порядок своими руками. Клумбы с флоксами. Старая яблоня. Деревянное крылечко, на котором так хорошо сидеть по утрам с кофе. Это место было для неё, как вздох. Как пауза между рабочими неделями.
— На дачу можешь поехать. На пару дней. Там ключ под третьей ступенькой, знаешь.
— Мариш, родная моя… — Нина всхлипнула так, что это прозвучало почти красиво. — Ты меня спасаешь. Ты всегда меня спасаешь.
— Только на пару дней, Нин. Я в пятницу сама собираюсь.
— Конечно, конечно. Я приберусь, всё оставлю в лучшем виде. Ты меня знаешь.
Марина знала. Именно поэтому внутри что-то слабо сжалось. Но она уже сказала «да». Это слово она произносила слишком легко всю свою жизнь.
Ей было сорок шесть. Она работала старшим методистом в московском центре дополнительного образования на Таганке, получала скромную, но стабильную зарплату, жила в однушке на Авиамоторной и умела обустраивать пространство вокруг себя так, чтобы оно было живым. Дача была её гордостью и её личным небом.
Марина была из тех людей, про которых говорят: на неё всегда можно рассчитывать. Это было правдой. И это было её главной уязвимостью.
Пятница пришла, но поехать на дачу не получилось. Неожиданно свалилась работа, срочный отчёт, потом заболела коллега Валентина Павловна, пришлось выйти в субботу. Марина написала Нине в воскресенье вечером: «Как ты там?» Нина ответила через восемь часов: «Всё хорошо, отдыхаю, воздух тут потрясающий». Марина немного успокоилась.
На следующей неделе она снова написала: «Нин, мне надо приехать в четверг». Ответа не было. Она позвонила, телефон долго гудел. Потом пошли короткие гудки. Марина позвонила ещё раз, уже вечером. Нина подняла трубку, но разговаривала как-то рассеянно, говорила, что у неё мигрень, что она плохо спала, что «ещё пару дней» ей нужно.
— Нин, я понимаю. Но мне тоже нужно туда попасть.
— Мариш, я же сказала, мне плохо. Неужели нельзя потерпеть?
Марина потерпела. Прошла ещё неделя. Потом ещё одна.
На третьей неделе она не дозвонилась вообще. Телефон Нины либо был выключен, либо сбрасывал звонок. Марина написала в мессенджер, сообщение осталось с одной галочкой. Это значило, что читать его не торопятся. Или не хотят.
Она попробовала успокоить себя: может, Нина уехала куда-то в деревню и связь там плохая. Может, она просто занята. Может, ей и правда нужно время.
Но что-то в груди начинало твердеть. Тихо, без лишних слов, как земля перед морозом.
В четверг на третьей неделе Марина собрала сумку. Положила туда банку домашнего варенья из чёрной смородины, которое закрыла ещё в июле. Добавила пакет с пирогами, которые испекла с вечера. Хотела, чтобы встреча была мирной. Хотела верить, что всё объяснится, что Нина откроет ворота, смутится, начнёт извиняться. Марина мысленно уже её прощала.
Электричка шла сорок минут. От станции до дачного посёлка «Озёрный» было минут десять пешком. Марина знала эту дорогу наизусть, каждый поворот, каждую кочку на грунтовке. Она шла и слышала, как под ногами шуршат первые опавшие листья, хотя лето ещё официально продолжалось. Август всегда немного привирал насчёт своей молодости.
Её участок был шестым от въезда. Синие ворота она покрасила сама в прошлом году, выбирала цвет полдня. Добавила деревянную птичку над калиткой, вырезанную мастером с местного рынка.
Она подошла и остановилась.
На калитке висел замок. Не её замок.
Марина несколько секунд смотрела на него. Круглый, блестящий, явно новый. Её ключ был на связке в руке, и она уже знала, что он не подойдёт.
Она нажала на кнопку звонка у калитки. Звонок она повесила сама, в июне, небольшой, с мелодией, которую сама и выбрала. Прошло полминуты.
Потом на крыльце появилась Нина.
Марина не сразу её узнала. Нина стояла в длинном шёлковом халате неизвестного происхождения, явно не своём, не того размера, с закатанными рукавами. Она была загорелая. Очень загорелая, как бывают люди, которые неделями лежат на солнце. Волосы были уложены. На лице, несмотря на середину дня, виднелась аккуратная подводка.
— А, Марина, — сказала Нина тоном человека, которому слегка мешают.
— Нин, открой, пожалуйста.
— Ты что, не предупредила, что приедешь.
— Я звонила тебе десять дней. Ты не брала трубку.
— У меня телефон барахлит. — Нина пожала плечом. — Слушай, сейчас неудобно, честно говоря.
Марина открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Нин. Это моя дача. Открой калитку.
— Ну что ты так сразу, — Нина качнула головой с чем-то похожим на снисхождение. — Я тут только устроилась нормально. Мне ещё нужно время. До осени где-то. Ты же понимаешь, мне некуда идти.
— До осени, — повторила Марина. Голос у неё был ровный. Она сама удивлялась, как он оставался ровным. — Нина, ты сменила замок на моей калитке.
— Ну да, старый сломался. Ты должна быть рада, что я позаботилась.
— Дай мне ключ.
— Мариш, давай не будем скандалить. — Нина переступила на крыльце с ноги на ногу. — Всё нормально, дом стоит, ничего не случилось. Приедешь в сентябре.
— Нина.
— Что?
— Дай мне ключ и открой калитку. Сейчас.
— Нет, — сказала Нина просто, как говорят что-то само собой разумеющееся. — Я тебе объяснила ситуацию. Ты моя подруга, ты должна понять.
Марина смотрела на неё. На загорелое лицо, на чужой халат, на новый замок. И тут из-за плеча Нины в открытую дверь донёсся чужой мужской голос: кто-то внутри спросил что-то, и Нина обернулась и ответила ему.
Марина развернулась и пошла обратно.
Она шла медленно. Ноги слушались плохо. Варенье и пироги тихо постукивали в сумке.
У соседнего участка она столкнулась с Антониной Васильевной. Та была местной, жила в «Озёрном» с апреля по октябрь каждый год, знала всё про всех и никогда не молчала о том, что знала.
— Мариночка! — Антонина Васильевна вышла за ворота в своём фартуке с вишенками. — Приехала наконец. А то я уже не знала, как тебя найти.
— Здравствуйте, Антонина Васильевна.
— Ты знаешь, что у тебя там творилось на выходных? — Соседка понизила голос, хотя вокруг никого не было. — В субботу ночью — музыка до двух, мужики какие-то, машины. Я хотела вызвать кого надо, но думала, может, ты сама гостей пригласила. Потом в воскресенье она с кем-то поругалась на весь посёлок, такие слова кричала… У меня Петечка, внук, тут был, шесть лет мальчику.
— Я понимаю. — Марина прикрыла глаза на секунду. — Антонина Васильевна, скажите, как мне найти нашего участкового?
— Алексей Дмитриевич? — Соседка оживилась. — Так он тут недалеко, в посёлковой администрации. Или по телефону. Хороший человек, справедливый. Молодой ещё, лет тридцать пять, наверное. Приедет, если надо.
— Надо, — сказала Марина.
Она позвонила в администрацию прямо с дороги. Объяснила ситуацию коротко и чётко, как умела объяснять рабочие вопросы. Сказала: я владелец участка номер шесть по улице Садовой в посёлке «Озёрный», доступ на мою собственность закрыт третьим лицом, которое сменило замок. Женщина на том конце трубки сказала «понятно» и дала мобильный номер.
Участковый перезвонил через двадцать минут.
— Слушаю вас, Марина Сергеевна.
— Я уже объясняла ситуацию. Вы можете приехать сегодня?
— Могу часа через два. Документы на участок при вас?
— Выписка из Росреестра и договор купли-продажи. Да, при мне.
— Хорошо. Ждите там.
Марина вернулась к калитке. Она не стала больше звонить в звонок. Просто встала у забора и достала из сумки пирог. Она вдруг поняла, что не ела с утра.
Пирог был с капустой. Она сделала его хорошо, тесто получилось мягким. Марина ела и смотрела на синие ворота, которые покрасила сама.
Антонина Васильевна пришла ещё раз, принесла стул, поставила рядом.
— Сиди. Ноги-то чего стоять.
— Спасибо.
— Я тебе скажу, Мариночка, я сразу поняла, что что-то не то. Приехала она с одной сумкой, а через неделю уже вторую привезла. Потом третью. Я думаю: когда это кончится? Подруга же твоя, я молчала.
— Всё правильно, что молчали. — Марина отломила ещё кусочек пирога. — Я сама должна была раньше приехать.
— Ты работаешь, некогда.
— Работаю, — согласилась Марина. — Но дело не в этом.
Она не стала объяснять, в чём дело. Дело было в том, что она привыкла верить людям. Привыкла думать, что доброта возвращается добротой. Привыкла ждать, что человек сам одумается, сам поймёт, сам скажет «прости». Это была не наивность. Это было что-то более глубокое, укоренившееся. Желание, чтобы мир работал иначе, чем он работает.
Участковый приехал через час сорок. Марина увидела его ещё с дороги. Высокий, плечистый, в форме, с фуражкой в руке. Ему было, наверное, лет тридцать шесть или тридцать семь. Лицо открытое, немного обветренное, как у людей, которые много времени проводят на воздухе. Шёл он быстро.
— Марина Сергеевна?
— Да.
— Алексей Дмитриевич Соколов. — Он кивнул, пожал руку крепко и коротко. — Документы покажите, пожалуйста.
Она подала выписку. Он просмотрел её внимательно, без спешки, сверил номер участка с табличкой на заборе.
— Понятно. — Он посмотрел на замок. — Ваш?
— Нет. Мой был другой. Она сменила.
— Хорошо. — Соколов нажал кнопку звонка. Один раз. Потом ещё раз.
Нина появилась через минуту, уже в другой одежде, в джинсах и майке, но всё так же ухоженная и загорелая. Увидев форму, она на секунду замерла.
— Добрый день, — сказал Соколов спокойно. — Участковый уполномоченный, лейтенант Соколов. Ваши документы, пожалуйста.
— Я тут живу, — сказала Нина.
— Документы, которые подтверждают ваше право находиться на этом участке.
— Меня пригласила хозяйка.
— Хозяйка стоит рядом со мной. — Соколов не повысил голос. Он вообще говорил ровно, без давления, но так, что с каждой его фразой воздух становился чуть более определённым. — Она сообщила, что закрытый вами замок является препятствием для её доступа на её собственность. Это попадает под самоуправство. Статья триста третья. Вы понимаете?
Нина стояла. Что-то в её лице медленно менялось.
— Я не могу вот так просто…
— Сколько вам нужно времени, чтобы собрать вещи?
— Это… это некультурно, — сказала Нина, и голос у неё снова сделался надломленным. — Это же не чужой человек, это моя подруга. Марина, ну скажи ты ему.
Марина молчала.
— Мариша. — Нина смотрела на неё теперь прямо, и в этом взгляде было что-то похожее на призыв, на требование. — Ты же понимаешь, что мне некуда идти. Я рассчитывала…
— Я тебе разрешила приехать на два дня, — сказала Марина. Голос у неё был тихий, но твёрдый, как камень под тонким слоем земли. — Это было три с половиной недели назад.
— Час, — сказал Соколов. — Даю вам час. Через час я возвращаюсь, и если вы не покинули территорию добровольно, мы составляем протокол.
Нина закрыла рот. Открыла снова. Потом повернулась и ушла в дом.
Соколов посмотрел на Марину.
— Я приеду через час. Если будут осложнения, звоните вот этот номер. — Он протянул ей небольшую карточку.
— Спасибо.
— Ваше право.
Он ушёл. Марина осталась стоять у калитки. Антонина Васильевна, которая наблюдала всё это с безопасного расстояния, подошла ближе.
— Молодец участковый, — сказала она с удовлетворением.
Марина ничего не ответила. Она смотрела на синие ворота и думала о том, что там внутри, за ними. О флоксах, которые, наверное, нужно поливать. О яблоне. О своём кофе на крыльце по утрам.
Нина вышла через сорок минут. Она тащила две сумки и чемодан на колёсах. Вещей оказалось много. Гораздо больше, чем могло поместиться в одну сумку, с которой она, судя по словам Антонины Васильевны, приехала.
Замок на калитке она открыла молча. Сунула ключ в карман, тогда Марина подошла и протянула руку.
— Ключ, пожалуйста.
Нина посмотрела на неё. В этом взгляде уже не было ни надлома, ни просьбы. Был только холодный, острый сквозняк.
— Ты стала жестокой, — сказала Нина. — Ты позвала полицию на подругу. На меня.
— Я позвала участкового, потому что не могла попасть на свою землю.
— Это называется предательство, Марина.
Марина смотрела на неё. Что-то внутри неё хотело привычно качнуться, привычно сказать «ну что ты», привычно сгладить. Но это что-то уже было очень маленьким. Как огонёк, который почти догорел.
— Ключ, — повторила она.
Нина швырнула ключ на землю. Не в руку. На землю. Потом подхватила чемодан и пошла к воротам посёлка.
Уже почти дойдя до поворота, она обернулась.
— Ты всегда была такой, — крикнула она. — Правильненькая. Думаешь, тебя все любят? Никто тебя не любит. Ты серая мышь в своём методическом центре.
Антонина Васильевна рядом издала тихое возмущённое «ай».
Марина нагнулась, подняла ключ с земли. Зажала в кулаке.
— Иди, Нина, — сказала она негромко, уже в спину уходящей фигуре с чемоданом.
Она вошла на участок и прикрыла за собой калитку.
Первое, что она увидела, был цветник. Флоксы были живы, но вокруг них стояли пластиковые стаканы, несколько из которых опрокинулись. На клумбе кто-то оставил полотенце. Оно успело выгореть на солнце и стало из синего почти серым.
Марина убрала полотенце. Подняла стаканы. Прошла на крыльцо.
На ступеньках стояла пепельница, которую Марина никогда не покупала. Она взяла её двумя пальцами и отнесла в мусорный пакет.
Внутри дома было убрано не то чтобы плохо, но по-чужому. Диванные подушки лежали не так. На кухне в раковине стояла чашка и тарелка, непомытые. На подоконнике лежал журнал, который она не читала, незнакомый, из тех, где на обложке чьи-то губы.
В маленькой спальне, где обычно спала Марина, кровать была перестелена чужим постельным. Синтетическим, из тех, что шуршат. Своё постельное Марина нашла в шкафу, скомканное, запихнутое на нижнюю полку.
Она вытащила его, встряхнула.
Постояла минуту в середине комнаты.
Потом начала убираться.
Она открыла все окна. Достала тряпку и ведро. Перемыла пол, который был чуть липким в прихожей. Перемыла кухонную плиту. Протёрла подоконники. Вынесла мусор, который нашла в ведре, сверху которого лежали чужие упаковки и непонятные бумажки.
Работа занимала руки и давала голове время думать медленно, без давления.
Марина думала не о Нине. Она думала о том моменте, когда сказала «да». О половине первого ночи, об августовском тепле, о голосе, в котором дрожало что-то, что казалось настоящим. Она думала, умела ли она вообще когда-нибудь отличить настоящее от хорошо сыгранного.
Нина была её подругой тридцать лет. Они вместе сидели на задней парте, вместе провожали одноклассников в армию, вместе переживали первые разочарования. Была ли их дружба настоящей? Марина думала, что была. Только видела теперь, как эта дружба была устроена: Нина всегда нуждалась, а Марина всегда давала. Нина всегда оказывалась в трудной ситуации, а Марина всегда находила решение. Тридцать лет. Очень долгое время для такого расклада.
Она вымыла окно в спальне. Стекло было мутноватым, и когда она протёрла его, сразу стало светлее. Яблоня за окном покачалась на лёгком ветру.
К вечеру дом пах по-другому. Пах привычно. Своим.
Замок она меняла сама. Новый она купила по дороге, в хозяйственном магазинчике у станции. Мужчина за прилавком посоветовал хороший, с двойным механизмом. Она взяла два, один для калитки, один для входной двери, потому что старый замок на двери Нина своим ключом, очевидно, тоже открывала.
Навешивая замок на калитку, Марина слышала, как рядом возится Антонина Васильевна у себя в огороде.
— Ты оставайся ночевать, — крикнула та через забор. — Что ехать на ночь глядя.
— Останусь.
— Ужин у меня есть, приходи.
— Спасибо, Антонина Васильевна.
— Я зову тебя Тоней, говорила уже.
— Спасибо, Тоня.
Соколов вернулся через час с небольшим, как и обещал. Марина как раз закрепляла второй замок. Увидела его через решётку ворот.
— Всё нормально? — спросил он.
— Да. Она ушла.
— Вещи взяла?
— Взяла. — Марина потянула замок, проверила. Держал хорошо. — Спасибо вам. Серьёзно.
— Работа. — Он посмотрел на замок. — Хороший выбрали. Этот не вскроешь просто так.
— Я надеюсь.
Они помолчали. Вечер делался прозрачным, с золотистой каёмкой над верхушками берёз.
— Вы одна сейчас будете?
— Соседка пригласила на ужин. — Марина посмотрела на него. — Вы беспокоитесь?
— Работа, — повторил он, но на этот раз чуть тише.
— Я справлюсь.
— Не сомневаюсь. — Он поднял фуражку в коротком приветствии. — Если что, карточка у вас есть.
— Есть.
Она смотрела, как он идёт к дороге. Широкие плечи, ровная спина. Потом вернулась к замку и потянула ещё раз. Надёжный.
В ту ночь она спала крепко, впервые за долгое время.
Осень пришла не торопясь. Сначала только по вечерам, прохладными сумерками, потом и по утрам. Марина приезжала на дачу каждые выходные. Собирала яблоки. Выкопала луковицы тюльпанов, разложила сохнуть. Покрасила завалинку в белый.
О Нине она не думала. Вернее, думала, но не так, как раньше. Раньше в этих мыслях всегда было что-то ищущее, тянущееся: ну может, она изменится, ну может, я слишком строго, ну может. Теперь не было. Была просто ясность. Иногда немного холодная, как осеннее утро, но честная.
Номер Нины она заблокировала в первый же день после возвращения. Сделала это не в порыве. Просто открыла контакт, посмотрела, нажала «заблокировать». Никакого особого чувства не было. Только что-то похожее на выдох.
Их общих знакомых в соцсетях у неё было немного. Несколько человек написали что-то уклончивое, что-то в духе «ну вы же подруги, жалко». Марина отвечала коротко: всё хорошо, спасибо. Не объясняла. Не оправдывалась.
Она заметила, что говорить «нет» стало немного легче. Совсем немного. Но это было что-то.
В октябре она оставила на даче последнюю связку лука, прикрыла клумбы лапником и закрыла дом до весны. Стояла у калитки перед отъездом и смотрела на синие ворота, на деревянную птичку, которая слегка покачивалась на осеннем ветру.
Птичка была на месте. Это было хорошо.
Зима прошла рабочей. В методическом центре запустили новую программу для старших школьников, и Марина занималась ею с головой. Ей нравилось это, нравилось составлять материалы, думать о том, как подать сложное просто, как удержать внимание. В этой работе она умела многое.
Коллеги говорили, что она стала как-то по-другому держаться. Спокойнее. Валентина Павловна, которая работала с ней в одном кабинете, однажды сказала прямо: «Марин, ты стала как-то тверже. Это идёт тебе».
Марина не стала объяснять, откуда это взялось. Просто улыбнулась.
Весной она открыла дачу в конце апреля. Снег сошёл, земля подсохла. Она вышла на участок и первым делом пошла к яблоне. Та уже набухала почками. Тихо, уверенно, как умеют только деревья.
Флоксы взошли сами. Она ещё в прошлом году боялась, что не взойдут, что лето выдалось трудным, что земля не та. Но взошли. Зелёные, крепкие.
Марина прошла по участку, потрогала завалинку, которую красила осенью. Белая краска держалась хорошо. Проверила замки. Оба работали, как часы.
Она сделала кофе и вышла на крыльцо.
Было тихо. По-настоящему тихо, той тишиной, которую не нарушает даже птица, а только дополняет её.
Прошёл ещё месяц. Май был тёплым, почти летним. Флоксы пошли в рост, яблоня отцвела белым и розовым. Марина привезла новые семена ноготков, посадила вдоль дорожки. Ей нравилось, когда дорожка была живой.
В субботний вечер, уже ближе к закату, она сидела на крыльце с книгой. Читать не очень получалось, потому что свет был хорошим, и смотреть на сад было лучше, чем на страницу.
В калитку позвонили.
Марина сначала решила, что это Антонина Васильевна. Та иногда заходила без предупреждения, приносила что-нибудь с огорода. Но через решётку она увидела не её.
У калитки стоял Соколов. Без формы. В обычных светлых брюках и тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами. В руках он держал коробку.
— Добрый вечер, — сказал он.
Марина отложила книгу.
— Добрый вечер, Алексей Дмитриевич.
— Я шёл мимо. — Он немного помолчал. — Подумал, проверить, как замки работают.
— Замки работают отлично. — Она поднялась с крыльца, подошла к калитке. Коробка в его руках была из хорошей кондитерской, с тесёмочкой. — Это что?
— Торт. — Он немного пожал плечом, как будто и сам слегка удивлялся этому факту. — Медовый. Там в посёлке открылась пекарня, я проходил.
Марина смотрела на коробку. Потом на него.
— Вы шли мимо с тортом.
— Получается, да.
Она помолчала секунду. Потом открыла калитку.
— Заходите. Чай я поставлю.
Он вошёл. Огляделся. Посмотрел на флоксы, на яблоню, на белую завалинку.
— Хороший участок, — сказал он.
— Я знаю, — ответила Марина.
Она пошла в дом ставить чайник. Он остался стоять на дорожке, потом медленно пошёл за ней. Остановился у крыльца.
— Вы сами всё делали?
— В основном сама. Кое-что с соседом Петром Алексеевичем, он помог с забором в прошлом году.
— Видно, что с любовью.
— Видно? — Она обернулась из дверей.
— Видно, — повторил он просто.
Чайник начал подогреваться на плите. Марина достала чашки, поставила на стол. Нашла сахар, блюдца. Коробку с тортом он поставил на краешек стола и стоял у двери, не проходя, пока она не кивнула:
— Садитесь.
Он сел. За окном светлело небо на закате, и через открытую дверь тянуло тем особым майским воздухом, который пахнет одновременно прошлогодней землёй и чем-то новым.
— Вы давно тут участковым? — спросила Марина.
— Третий год. До этого в городе работал.
— Понравилось тут?
— По-другому, — сказал он. — Тут всех знаешь. Это и хорошо, и неудобно иногда.
— Понимаю.
— Вы давно владеете дачей?
— Пять лет. Досталась от бабушки. — Марина разлила кипяток по чашкам. — Тут всё было в запустении. Я потихоньку привела в порядок.
— Сами?
— В основном сама.
Он кивнул. Посмотрел на окно, за которым качалась яблоня.
— Та ситуация осенью, — сказал он. — Вы нормально всё пережили?
— Нормально. — Марина подвинула к нему чашку. — Было непросто сначала. Понять, что человек, которому ты доверяешь, может вот так.
— Это бывает.
— Знаю. Теперь знаю.
Он открыл коробку с тортом. Торт был красивый, с рисунком из крема. Марина нашла нож, нарезала.
— Вы давно знали её? — спросил он.
— Тридцать лет. С восьмого класса.
Соколов некоторое время молчал.
— Тридцать лет, — повторил он тихо. Не комментируя. Просто.
— Долго доверяла. — Марина попробовала торт. Он был хороший, не приторный. — Хорошая пекарня.
— Новая. «Медовый двор» называется.
— Буду знать.
За окном совсем стемнело. Зажглась одна звезда, потом другая. Антонина Васильевна прошла мимо по улице, заглянула через решётку в сад и что-то пробормотала себе под нос. Марина сделала вид, что не заметила.
— Мне идти, наверное, — сказал Соколов. Но не встал.
— Чай допейте.
Он допил. Поставил чашку. Посмотрел на неё. У него был взгляд прямой, без лишних слов, но и без давления. Просто смотрел, как смотрит человек, который что-то хочет сказать и пока решает.
— Можно я зайду ещё как-нибудь? — спросил он наконец. — Не по делу.
Марина держала свою чашку двумя руками. Тёплую, надёжную.
— Замки у меня теперь хорошие, — сказала она. — Просто так не войдёте.
Он чуть улыбнулся.
— Буду звонить в звонок.
Она посмотрела на него. На открытое лицо, на тёмно-синюю рубашку, на руки, которые спокойно лежали на столе. Медовый торт между ними. Звезды за окном.
— Звоните, — сказала Марина.
И накрыла торт крышкой от коробки, чтобы не засох до утра.
