— Я тебя простил. Накрывай на стол.
Ольга Петровна замерла в коридоре с кухонным полотенцем в руках. Виктор Николаевич стоял на пороге в расстёгнутой куртке, с дорожной сумкой на плече, и лицо у него было такое благостное, будто он привёз жене подарок и ждёт, когда она наконец оценит.
— Что ты сказал? — тихо спросила она.
— Я сказал, что простил. Чего застыла? Я с дороги, между прочим. Борщ есть? Или котлеты. Мать меня полгода кормила одними макаронами, у неё зубы слабые, ей всё мягкое подавай.
— Витя, ты ушёл в апреле.
— Ну ушёл. Погорячился. Все горячатся. А я человек отходчивый, это любой скажет. Так что давай без этих лиц. Я сказал, прощаю, значит, прощаю.
Ольга медленно повесила полотенце на крючок. Руки у неё были спокойные, а внутри всё колотилось, как бельё в старой машинке на отжиме. Полгода она ждала этого разговора. Полгода по ночам придумывала, что скажет, если он однажды позвонит в дверь. И вот он позвонил, и первое, что она услышала, было слово «накрывай».
— Проходи, — сказала она. — Только сумку оставь у порога.
— Это ещё почему?
— Потому что мне сначала надо понять, за что именно ты меня простил.
Виктор вздохнул тяжело, как человек, которого заставляют объяснять очевидное. Он снял ботинки, аккуратно поставил их носками к стене, как делал тридцать три года подряд, и прошёл на кухню так, словно вышел из неё вчера. Сел на своё место у окна. Положил обе ладони на клеёнку.
— За рубашку, — сказал он. — И за то, что ты на меня при соседях голос повысила. Я это пережил. Теперь, как мужчина, первым иду на мировую.
— Ты не первым идёшь. Ты полгода не звонил.
— А что звонить? Ты знала, где я. У матери. Адрес не поменялся.
Ольга села напротив. Она смотрела на его руки, широкие, с крепкими пальцами, с въевшейся заводской чернотой возле ногтей, которую не брало никакое мыло. Эти руки когда-то носили её на третий этаж, когда у неё была сломана нога. Эти же руки в марте забрали у неё конверт с деньгами. Она никак не могла решить, какие из них настоящие.
— Витя, где мои накопления?
— Какие твои? — Он искренне поднял брови. — Мы муж и жена. Деньги в семье общие.
— Сто пятьдесят тысяч, которые я откладывала три года. На зубы и на плиту. Ты взял их в марте и сказал, что вернёшь с премии. Премию ты получил в апреле. Я знаю, мне Лидия Сергеевна из вашей бухгалтерии сказала в аптеке.
— Ну и что? Премия маленькая была.
— Сколько?
— Оль, ну что ты как в налоговой. Давай поедим, потом поговорим. На сытый желудок и разговор другой.
— Не будет еды.
Он засмеялся, потому что решил, что это шутка. Потом посмотрел на неё внимательнее и перестал.
— Как это не будет?
— Так. Я не накрою тебе на стол. Ни сегодня, ни завтра. Ты пришёл с одним предложением, что простил меня. А я тебя не звала и прощения не просила. Я просила вернуть деньги.
— Ты меня из дому гонишь? Меня? Тридцать три года я в этой квартире живу!
— Я знаю, сколько. Я все эти годы жила здесь вместе с тобой. И запомнила, что борщ в этом доме всегда был мой, а вот деньги почему-то всегда общие.
Виктор встал. Стул скрипнул. Лицо у него пошло красными пятнами, как всегда, когда ему возражали, а он не знал, что ответить. В цеху это работало. Мужики замолкали, когда он повышал голос. Дома тоже работало тридцать три года. Сегодня что-то заело.
— Ты пожалеешь, — сказал он. — Мать говорила, что ты так себя поведёшь. Она сразу сказала, что ты характер показывать начнёшь, как только я шаг навстречу сделаю.
— Твоя мать много чего говорит.
— Не смей про мать!
— Витя, возьми сумку. Дверь вон там.
Он схватил сумку, обулся наспех, прыгая по коридору на одной ноге, и хлопнул дверью так, что на кухне зазвенела сахарница. Ольга осталась сидеть. Она смотрела на пустой стул у окна и вдруг заметила, что улыбается. Не от радости, нет. Улыбка была странная, растерянная. Так улыбаются, когда долго несли тяжёлый мешок, а его кто-то взял и снял с плеч, и руки сами не знают, что теперь делать.
Потом улыбка дрогнула, и она положила голову на руки.
Звонок раздался минут через десять. Ольга вытерла лицо ладонями и пошла открывать, уверенная, что вернулся Виктор. Но на пороге стояла Зинаида, соседка с третьего этажа, подруга, с которой они двадцать лет вместе ходили по субботам на рынок. В руках у Зинаиды была литровая банка маринованных огурцов, перевязанная ленточкой, как подарок.
— Я слышу, дверь хлопнула так, что у меня люстра качнулась. Это Виктор твой? Я его на лестнице видела. Сидит на ступеньках с сумкой и матери звонит, жалуется.
— Приехал, — сказала Ольга. — Простил меня.
— Кого простил?
— Меня.
Зинаида опустилась на пуфик в прихожей и поставила банку на колени.
— Это за что же? Ты ему, что ли, что-то должна?
— Заходи, Зина. Я чай поставлю.
Они прошли на кухню. Ольга налила воду в чайник и привычно потянулась за спичками. Старая плита «Сказка» стояла у стены, серая от времени, с потёртой эмалью. Кнопка электроподжига сломалась ещё два года назад, и все конфорки приходилось зажигать спичкой, а одна не горела совсем. Духовка хлопала так громко и ненадёжно, что Ольга перестала печь пироги, хотя раньше их знал весь двор.
— Опять спичками, — вздохнула Зинаида. — А он ведь обещал новую плиту. Весной. Я помню, ты мне говорила.
— Он много чего обещал. Зина, я тебе тогда не всё рассказала. Мне было стыдно.
— Стыдно? Тебе? Это ему должно быть стыдно.
— Ты слушай.
И Ольга рассказала. Рассказывала долго, то и дело останавливаясь, потому что некоторые вещи вслух звучали хуже, чем в голове.
Началось всё в марте. Ольга как раз вернулась из стоматологической клиники «Ясная улыбка», где ей составили план лечения. Нужно было поставить две коронки на жевательные зубы и заменить старый мост, который шатался уже второй год. Врач, Марина Львовна, смотрела на снимок и качала головой.
— Тянуть больше нельзя, — сказала она тогда. — Девяносто пять тысяч, если делать всё как положено. Накопите, приходите, и сразу начнём.
Ольга копила три года. Откладывала по четыре, по пять тысяч в месяц из зарплаты, а ещё помогала двум соседкам разбираться с налоговыми бумагами и каждый раз получала за это скромный конвертик. Деньги лежали на накопительном счёте, и Ольга иногда открывала в телефоне приложение просто так, как открывают шкатулку с украшениями, чтобы полюбоваться. Сто пятьдесят тысяч. Это были не просто деньги. Это были зубы, которые перестанут болеть, и плита, которая зажжётся с первого раза. Маленькая независимость, которую она сама себе построила, кирпичик за кирпичиком.
Финансовые проблемы в их семье начались не в марте, а гораздо раньше, просто никто так не называл то, что Виктор тратил на очередной спиннинг, на очередные сапоги для рыбалки, на очередную «выгодную вещь», а Ольга молча закрывала дыры из своей зарплаты. Но то были мелочи. Так ей казалось.
Вечером того дня Виктор пришёл с работы необычно весёлым. Принёс торт. Торт! За тридцать три года он приносил торт три раза, и каждый раз потом что-нибудь просил.
— Оленька, у меня к тебе серьёзный разговор. Только сначала чай.
— Говори сначала, — сказала Ольга. Она знала этот тон.
— В общем, горит. Прямо горит. У Палыча брат на складе работает, там распродажа остатков. Литые диски «Вектор-Люкс», на все четыре колеса, цена вдвое ниже магазинной. И металлоискатель «Следопыт-3000», с запасной катушкой. Ты понимаешь, что это такое? Генка с работы прошлым летом в поле нашёл целый горшок старых монет. Горшок, Оля! Может, и мы найдём.
— Сколько?
— Сто пятьдесят. Диски сорок два, прибор тридцать три, а остальное на всякие мелочи. Лопата специальная, наушники, чехол. Ну и про запас, мало ли.
Ольга почувствовала, как у неё холодеют пальцы.
— Витя, это мои деньги. На зубы. И на плиту.
— Да ты не волнуйся. Я же не навсегда. Премия в апреле, квартальная, плюс обычная. Отдам тебе всё до копеечки. Даже с процентами, как в банке. Ты же меня знаешь.
Она его знала. Вот в чём была беда. Она знала, что он любит рыбалку и каждую осень покупает новый спиннинг. Знала, что он не терпит, когда ему объясняют. Знала, что он редко возвращает взятое. Но она знала и другое. Что за тридцать три года он ни разу не пропал на ночь, не обманул в большом, не оставил её одну, когда она болела. И в этом знании было столько тепла, что оно перевешивало все мелкие недостатки. Так ей тогда казалось. Доверие в браке, думала она, это когда не пересчитываешь за мужем сдачу. А если пересчитываешь, значит, у вас уже что-то не так.
И ей стало стыдно. Стыдно за то, что она считает копейки. Она, жена, которая обязана верить.
— Хорошо, — сказала она. — Только до апреля.
— Умница. Я всегда говорил, что ты у меня мудрая.
Она сняла деньги со счёта и отдала ему в конверте, и он поцеловал её в лоб, а торт они съели вдвоём, и она даже ела с удовольствием.
— Господи, Оля, — сказала Зинаида на кухне. — Всё отдала. Одним махом.
— Всё.
— И он тебе хоть расписку…
— Зина, какая расписка между мужем и женой?
— Такая. Бумажная. С подписью. Мне племянница рассказывала про психологию отношений, там пишут, что деньги в семье самый тонкий вопрос.
— Я слышала, — сказала Ольга. — Теперь вот знаю по себе.
— Ну и что дальше? Диски поставил?
— Поставил. В тот же вечер на машину, и три дня ходил вокруг, любовался. А металлоискатель повёз к матери, на дачу, пробовать. Ходил с ним по огороду, нашёл крышку от кастрюли и два гвоздя.
Зинаида фыркнула, и обе женщины невольно рассмеялись, тихо, одним дыханием. Но смех быстро ушёл.
— А премия?
— В том-то и дело. Премию дали в апреле. Лидия Сергеевна сказала, что мастерам выписали хорошо, не обидели. А Виктор мне с порога заявил, что премия ушла на долги по машине.
— На какие ещё долги?
— Вот и я спросила.
— Расскажи про рубашку, — попросила Зинаида. — Весь двор слышал, а я хочу от тебя.
Ольга помолчала.
Это было в середине апреля, в пятницу. В школьной бухгалтерии стоял конец квартала, и Ольга две ночи подряд просидела над отчётом, сверяя цифры по ведомостям. Домой пришла в девятом часу, ноги гудели, в голове шелестели чужие суммы. Виктор сидел в комнате перед телевизором в майке.
— Где моя голубая рубашка? — спросил он, не поворачиваясь.
— В шкафу. В корзине для глажки. Я завтра поглажу, суббота же.
— Завтра? Мне сегодня надо. Меня Палыч в баню зовёт, потом к нему на день рождения. Я что, в мятой пойду?
— Витя, я с работы, я с ног валюсь. Надень зелёную. Она глаженая.
— Зелёная старая. Голубая новая. Ты что, не видишь разницы?
— Утюг в шкафу. Включить умеешь.
Он повернулся. Лицо у него было такое, будто ему сказали, что в магазинах больше не продают хлеб.
— То есть как, умею? Я работаю. Я мужчина. Я деньги в дом приношу.
— Деньги в дом ты как раз не приносил, — сказала Ольга. Сказала тихо, но слова сами выскочили, как пробка из бутылки. — Ты их из дома унёс. Мои. Сто пятьдесят тысяч. Ты обещал вернуть с премии. Премию дали три дня назад.
— Началось, — протянул он. — Вот оно. Значит, не в рубашке дело. Ты вообще только о деньгах думаешь! Тебе зубы дороже мужа! Я для тебя что, банкомат?
— Банкомат хотя бы выдаёт, — ответила она.
Виктор вскочил.
— Ах, так? Тогда я пошёл. Поживи одна, поймёшь, кто тебе тут нужен.
Он достал сумку, побросал в неё первое, что попалось. Удочки забрал, дублёнку, хотя на дворе стоял апрель. Ольга стояла в дверях, и в этой минуте было что-то нереальное. Он кричал, она молчала. На лестничной площадке открылась дверь, выглянула Зинаида в халате, и Виктор нарочно, на весь подъезд, объявил:
— Слышали? Она на меня голос повысила!
Но голос повысил как раз он, а она только сказала правду. И он ушёл.
Первые недели после его ухода квартира казалась чужой и слишком громкой. Тикали часы, шумела вода в трубах, в соседней квартире Зинаида двигала мебель. Ольга ходила из комнаты в комнату и ловила себя на том, что накрывает на двоих. Потом перестала. Потом обнаружила, что ей не нужно слушать чужое сопение по ночам и не нужно думать, что приготовить завтра, потому что можно сварить себе яйцо и съесть его с хлебом. В этом открытии было что-то печальное и в то же время свободное. Она не сразу решила, чего в нём больше.
— А деньги-то ты потом хоть раз спросила? — сказала Зинаида.
— Звонила дважды. Он говорил, что не будет разговаривать, пока я не извинюсь. А извиняться мне было не за что. Так и прошло полгода. Ни звонка, ни копейки. На день рождения прислал открытку через соседку, вот эту, с котом.
— Семейный конфликт, Оля, он не за день растёт. Он как плесень в углу. Сначала пятнышко, потом вдруг стена.
— Ты у меня философ.
— Я у тебя соседка с длинными ушами. Значит, муж вернулся, а в доме ни одной целой конфорки. — Зинаида покачала головой. — Что делать-то будешь?
— Не знаю. Но кормить не буду.
— Это правильно. Перевоспитание мужа дело долгое, но начинать надо с тарелки.
В этот момент в дверь позвонили долго и властно. Так звонят только люди, которые привыкли, что им открывают.
На пороге стояла Нина Аркадьевна. Маленькая, сухая, в тёмно-синем пальто с каракулевым воротником, в плотном платке, с палочкой, которую она носила скорее для важности, чем для опоры. За ней топтался незнакомый мужчина, водитель такси, с длинным чехлом для удочек под мышкой, дублёнкой на плече и картонной коробкой в руках. На коробке крупными буквами значилось «Следопыт-3000». А ниже, на лестнице, сидел Виктор и делал вид, что разглядывает носки ботинок.
— Здравствуй, Оленька, — сказала свекровь таким голосом, каким здороваются с продавщицей, если хотят сбить цену. — Принимай хозяина. Вещи вот его привезла. Без вещей мужчина не мужчина.
— Здравствуйте, Нина Аркадьевна. Я его не принимаю.
— Как не принимаешь? — Нина Аркадьевна искренне удивилась. — Он законный муж. Расписаны, всё честь по чести.
Она отодвинула Ольгу палочкой, как отодвигают занавеску, и прошла в квартиру. Таксист потоптался и тоже вошёл, поставил вещи у стены, получил от Нины Аркадьевны мятую купюру и поспешно исчез. Виктор, поднявшись, прошмыгнул следом и остался в прихожей, в тени вешалки.
В кухне Нина Аркадьевна сразу села на лучшее место, на Витин стул у окна. Зинаиду она окинула быстрым взглядом и кивнула ей, как кивают мебели.
— Чайку нальёшь?
— Налью, — сказала Ольга и налила. Не потому, что хотела, а потому что в ней сработала привычка, глубже любой обиды. Руки сами делали своё дело, пока голова соображала.
— Оля, — начала свекровь, и в голосе появилась мягкость, будто она достала её из шкатулки. — Давай по-хорошему. Мы люди взрослые. Ссорились, помирились, бывает. У Вити характер непростой, ты знаешь. Весь в отца. Но он у тебя один. И у меня один.
— Нина Аркадьевна, он полгода жил у вас. Зачем же он теперь ко мне?
— Так надо, — сказала свекровь и отхлебнула чай. — Жить ему сейчас негде.
— У вас дом на четыре комнаты.
— Был, — вздохнула Нина Аркадьевна. — Теперь на три. Витину комнату пришлось сдать.
— Кому?
— Студентам. Двое, из медицинского, на третьем курсе. Мальчики хорошие, тихие, всё по расписанию. Платят вовремя, по двенадцать тысяч с каждого. С первого сентября живут. У меня-то пенсия, сама знаешь, а коммуналка нынче!
Виктор в прихожей кашлянул.
— Мама, может, не надо…
— А что не надо? Всё честно. Дом мой, комната в доме моя. Хочу, сдаю. А Витя, ну что, на кухне ему спать? Ты же понимаешь. Вот пусть у тебя до весны и поживёт. А там студенты съедут, у них практика, всё освободится. Или что-нибудь придумаем.
— Нина Аркадьевна, — тихо сказала Ольга. — А зачем вам понадобились эти двадцать четыре тысячи в месяц? Вы же всегда говорили, что вам хватает.
Свекровь не успела подумать. Она ответила быстро, как отвечают на вопрос, про который давно готовы рассказать.
— Так веранду же застеклили! Дачную. Шесть окон, пластиковые, тёплые, с сеткой. Семьдесят пять тысяч с установкой, не шутка. Вот теперь надо как-то выкручиваться, ремонт-то вышел. А там зимой герань будет стоять, красота такая…
Она вдруг остановилась. Рот приоткрылся и закрылся. Чашка в руке звякнула о блюдце.
— Семьдесят пять тысяч, — повторила Ольга очень ровно.
— Это я так, к слову.
— Мама, — простонал из прихожей Виктор.
— Подождите, Нина Аркадьевна. Диски на машине стоят. Сорок две тысячи. Металлоискатель в коробке, тридцать три. Это ровно семьдесят пять. А стёкла на вашей веранде тоже семьдесят пять. Вместе сто пятьдесят. Всё сходится до рубля.
Зинаида, сидевшая у стены, тихо присвистнула.
— Не то чтобы твои деньги, Оленька, — быстро заговорила свекровь, и в голосе забегали мелкие, суетливые нотки. — Витя мне привёз. Он же единственный сын, всё равно потом на нём этот дом. Веранда это вложение. В семью. В будущее. Ты тоже вложилась, ты ведь тоже семья. А мужчине нужен тыл. Ты вот копишь на свои зубы, а мужчине нужно развлечение. Мужчина без игрушки киснет.
— А женщина без зубов?
Нина Аркадьевна не ответила. Она поджала губы и посмотрела в окно.
Ольга не закричала. Она сама удивилась этому. Внутри, там, где раньше жила обида, теперь стало тихо и холодно, как в комнате, из которой вынесли мебель. Ольга вдруг ясно увидела всю картину целиком, как видит бухгалтер сошедшийся баланс. Не было никаких дисков, которые «горели». Не было премии, которая «ушла на долги». Была мать, которой нужна тёплая веранда. Был сын, у которого не хватило смелости сказать «нет». И была жена, которая принесла деньги, как приносят пироги на праздник.
В прихожей Виктор переступил с ноги на ногу, и пол скрипнул.
— Оля, — сказал он хрипло, выходя на свет. — Я хотел сказать. Я собирался вернуть. Правда. Мне просто мать… ну, она попросила…
— Ты собирался.
— Я бы вернул!
— Когда?
Он молчал. И в этом молчании было больше ответа, чем во всех его словах за полгода.
Зинаида поднялась, взяла со стола банку огурцов, потом поставила обратно и сказала Ольге одними губами «я за стенкой». И ушла.
Остались трое. Ольга смотрела на старую женщину в синем пальто и вдруг подумала о том, что Нине Аркадьевне восемьдесят четыре. Что муж оставил её, когда Вите было девять, и она вытягивала сына почти одна. Что дом, герань и веранда это всё, что у неё есть. Эта мысль не смягчила Ольгу. Но она сделала её спокойнее. Злость, оказывается, тоже требует сил, а силы нужны были на другое.
Она поняла ещё одно. Выгнать Виктора было легко. Одно слово, и чемодан на лестнице. Но вернуть деньги можно было только через него. Нина Аркадьевна не отдаст ни копейки, потому что у неё всё уже превратилось в стёкла. А вот зарплата Виктора лежала на карточке, и премия придёт в ноябре.
— Нина Аркадьевна, идите домой. Уже поздно, а вам ещё ехать. Мы с Виктором всё решим сами.
— Ты его оставишь?
— Решу.
Свекровь поднялась, оправила пальто. Она, видимо, ожидала другого. Криков, слёз, хлопанья дверью. На это у неё были готовые ответы. А на тишину ответа не было.
— Смотри, Оля, — сказала она уже у порога. — Мы не чужие.
— Я помню, — ответила Ольга. — Именно поэтому разговор будет спокойный.
Дверь закрылась. Ольга ещё немного постояла в коридоре, слушая, как внизу гулко стучит палка Нины Аркадьевны. Потом вернулась на кухню, достала из ящика лист бумаги и ручку.
— Садись, Витя.
Он сел, и вид у него был такой, будто он пришёл на собрание, где будут зачитывать приказ.
— Выгонять будешь?
— Не буду. Пока.
Он вздохнул с таким облегчением, что стало на секунду жалко. Но только на секунду.
— Но жить ты здесь будешь на моих условиях. Я бухгалтер, Витя. Я привыкла, что у каждой суммы должна быть своя строчка. Сейчас будет строчка у каждого пункта. Слушай.
Она стала писать, одновременно проговаривая вслух.
— Пункт первый. Твоя зарплатная карта и пин-код с завтрашнего дня у меня. До конца ноября.
— Всё? Вся зарплата?
— Вся. Пункт второй. Ты мне должен сто пятьдесят тысяч. Отдашь в течение месяца. У вас в ноябре квартальная премия, я знаю, бухгалтеры между собой разговаривают. Зарплата плюс премия как раз выходит.
— Оля, ну на что я жить буду?
— На то, что я выдам. На проезд и обед. Пункт третий. Ты готовишь. Ты стираешь. Ты гладишь. Ты моешь посуду, выносишь мусор и ходишь в магазин по моему списку. Я тебе больше не повар, не прачка и не горничная. Я твоя жена, пока ты ведёшь себя как муж.
— Я никогда не готовил!
— Научишься. Интернет большой. Пункт четвёртый. Рыбалка, металлоискатель, любые покупки для машины откладываются. До весны.
— Но это же…
— Пункт пятый. Самый важный. За любой упрёк, за любое «ты что, не умеешь», за вздох с намёком, за слово про мать и про то, что ты в доме хозяин, развод. Чемодан за дверь в тот же вечер. Без разговоров.
Виктор слушал, и лицо его менялось. Сначала на нём была обида, потом растерянность, потом то, чего Ольга не ожидала. Какое-то странное любопытство, словно он увидел жену впервые. В цеху он привык, что решения принимает сам. Дома, как оказалось, их тоже принимали, но молча, и он не замечал, что принимала Ольга. Сейчас она впервые произносила их вслух.
— Ты со мной как с чужим, — тихо сказал он.
— Как с человеком, который мне должен. Это разное.
— А если я откажусь?
— Дверь вон там. У твоей мамы, говорят, кухня тёплая.
Он смотрел на лист долго. За окном зажёгся фонарь, лёг жёлтым пятном на клеёнку. В соседней квартире у Зинаиды что-то уронили и тут же подняли.
— Ладно, — сказал он. — Согласен. До весны. Я потерплю.
— Не потерпишь, Витя. Ты выполнишь. Это не одно и то же. Подпиши.
— Подписать?
— Конечно. Я не шутила.
Он взял ручку, поставил подпись внизу. Рука его слегка дрожала, а может, это была просто усталость с дороги. Ольга аккуратно сложила листок вчетверо и убрала в карман халата.
— Карту.
Он достал из бумажника синюю карточку, потом, поколебавшись, вытащил из кармана бумажку с цифрами и положил рядом.
— А поужинать-то хоть можно? — спросил он почти жалобно.
— В холодильнике картошка и сосиски. Плита знаешь где. Спички в ящике.
Этот вечер Ольга запомнила хорошо. Виктор долго стоял над плитой с коробком спичек, как сапёр над чем-то неразгаданным. Первая спичка сломалась. Вторая зажглась и тут же погасла. Третья дала пламя, он отдёрнул руку, и из его груди вырвалось слово, которое Ольга записала бы в штрафы, но пока решила не считать. Ужинал он в одиннадцать вечера полусырой картошкой и сосисками, разогретыми до состояния подошвы. Ольга сидела у себя в комнате, слушала, как гремят кастрюли, и вдруг поймала себя на том, что дышит ровно и глубоко, как не дышала давно.
Ночью Виктор лежал на раскладном диване в зале и смотрел в потолок. Диван был короче, чем ему помнилось, и ноги упирались в подлокотник. Сквозь стену слышалось, как Ольга ходит по спальне, как открывает окно, как что-то шепчет себе под нос, наверное, считает. Он злился. Он злился на мать, которая отправила его сюда, как отправляют посылку без адреса. Он злился на жену, которая вдруг оказалась твёрже, чем сталь на его заводе. И где-то глубже, под злостью, шевелилось что-то, чему он не знал названия. Что-то вроде удивления. Тридцать три года эта женщина молча гладила ему рубашки, а он ни разу не спросил, сколько на это уходит времени.
Первая неделя прошла, как учения. Виктор вставал в шесть, потому что завод, а в половине седьмого уже стоял у плиты, пытаясь сварить кашу. Каша выходила то каменной, то жидкой, то такой солёной, что Ольга запивала её водой целый час. Он не жаловался. Каждый раз, когда ему хотелось что-то сказать, на лбу у него набухала жилка, он набирал воздуха, смотрел на карман её халата, где лежал сложенный вчетверо листок, и выдыхал. Ольга видела это и молчала. Ей не доставляло радости смотреть, как он борется с собой. Но и жалеть его она себе не позволяла.
— Вкусно? — спросил он на третий день, когда она осторожно попробовала овсянку.
— Съедобно.
— Это уже что-то?
— Это уже много.
Он просиял, и Ольга на секунду испугалась этого света. Потому что в фартуке с жёлтыми утятами, который она достала для него из дальнего ящика, с огромной деревянной ложкой в руке, он вдруг стал похож на того Витю, в которого она влюбилась, когда ей было двадцать три. Неуклюжий, хмурый, но с удивительно доверчивым взглядом.
С бельём вышло ещё веселее. Он загрузил в машинку всё сразу, белые простыни, Ольгины блузки и свои тёмно-синие рабочие носки. Через час из барабана достали вещи цвета утренней зари. Ольга молча подняла двумя пальцами розовую наволочку.
— Это модный оттенок, — быстро сказал Виктор. — Сейчас все так носят.
— Моя блузка для педсовета теперь цвета жевательной резинки.
— Это ведь не…
— Я не упрекаю, — спокойно ответила Ольга. — Я сообщаю. Завтра белое отдельно, тёмное отдельно, цветное отдельно.
— А кто сказал, что так надо?
— Бабушки. И инструкция на машинке.
Виктор нашёл инструкцию, прочитал, шевеля губами, и удивлённо сообщил, что там, оказывается, есть картинки.
Список в магазин Ольга писала печатными буквами, потому что читать за Виктором ей предстояло слишком многое. Но в первую же неделю он принёс домой майонез вместо сметаны, красный лук, который, по его мнению, «красивее», и три банки горошка, потому что вторая и третья шли «по акции».
— В списке было написано «сметана», — сказала Ольга. Она произнесла это ровно, как диктор на вокзале называет номер платформы.
— Там очередь была! И продавщица сказала, что майонез то же самое, только гуще.
— Продавщица пошутила. Завтра пойдёшь снова. И сметану берёшь вот такую, с зелёной крышкой, пятнадцать процентов. Я нарисовала.
— Ты нарисовала?
— Нарисовала. Как для первоклассника.
К концу недели в списке появились картинки, и Виктор, к собственному удивлению, перестал путать продукты. Он даже начал ходить в магазин в одно и то же время, когда меньше людей, и подружился с продавщицей Любой из молочного отдела, которая рассказала ему, что раньше мужчины за сметаной вообще не ходили.
С глажкой было тяжелее всего. Первая рубашка получила на воротнике бурое пятно в форме корабельного носа. Вторая вышла с идеальным воротником и мятыми рукавами. Третью он гладил в субботу почти час, высунув кончик языка, и это была та самая голубая рубашка. Ольга заметила её, когда проходила мимо, и сердце неожиданно дрогнуло.
— Рукава сначала, — сказала она, не заходя в комнату.
— Что?
— Гладить надо с рукавов. Потом воротник, потом спинка, потом перед. Иначе мнёшь то, что уже сделал.
Виктор перевернул рубашку, посмотрел на неё, как на чертёж.
— Двадцать минут, — сказал он наконец. — Я думал, это за пять.
— Двадцать.
— Я не знал.
— Теперь знаешь.
Он ничего не ответил. Но весь вечер был непривычно тих и в одиннадцать вымыл не только свою тарелку, а всю посуду, включая сковородку, которую Ольга тоже не любила мыть.
Деньги Ольга выдавала по утрам, наличными, по двести рублей, и записывала в тетрадку. Виктор брал купюры двумя пальцами, как берут чужое. Он быстро понял, что суп с хлебом в заводской столовой в эту сумму укладывается, и ещё остаётся на конфету. По пятницам он покупал себе одну конфету и съедал её по дороге домой. Ольга случайно увидела обёртку в мусорном ведре и почему-то промолчала.
В одно из воскресений к подъезду подъехал Палыч, друг по заводу, и посигналил. Виктор выглянул с балкона с мокрыми руками.
— Витёк! На реку! Говорят, щука пошла!
— Не могу, Палыч. У меня стирка.
— Чего у тебя?
— Стирка. Белое отдельно, цветное отдельно.
Палыч помолчал, почесал затылок, видно, хотел сказать что-то обидное, но вместо этого сказал «ну, держись там» и уехал. Виктор долго стоял на балконе. Потом вернулся в комнату, посмотрел на удочки, торчавшие из чехла в углу, и вздохнул так тяжело, что Ольга услышала это на кухне.
Зинаида заходила почти каждый вечер, якобы за солью, а на деле за новостями.
— Слышу, у вас на кухне поют, — сказала она в один из таких вечеров.
— Это не поют. Это он шёпотом разговаривает со свёклой.
— Тоже искусство. — Зинаида присела на табурет. — Знаешь, я в интернете читала, как проучить мужа. Там советуют не разговаривать, обижаться, плакать в подушку. А ты придумала лучше. Деловой подход.
— Я не проучиваю, Зина. Я возвращаю.
— А что, разница есть?
— Большая. Когда проучиваешь, хочется, чтобы человеку было плохо. А мне нужно, чтобы было ровно. Взято столько, отдать надо столько. Я до него обиду и ту теперь считаю по-бухгалтерски.
— Женская мудрость, — одобрительно кивнула Зинаида. — А я тебе скажу, мне бабы в очереди такие бытовые истории рассказывают, хоть книжку пиши. Сплошные жизненные рассказы. Но чтоб так спокойно, по пунктам, такого не слышала.
— Какая мудрость, — отмахнулась Ольга. — Просто устала.
Не всё шло гладко. В середине месяца, в среду, Ольга задержалась в клинике и вернулась в девятом часу. Марина Львовна приняла у неё небольшой взнос из школьной зарплаты и начала подготовку зубов, и губа после укола была тяжёлая, чужая. Виктор встретил её в коридоре в своём утином фартуке.
— Ты где ходишь, я же…
Он замолчал и закрыл рот так резко, что клацнули зубы. Лицо стало красным.
— Договаривай, — сказала Ольга.
— Я хотел спросить, как твои дела.
Она посмотрела на него долго. Потом не выдержала и засмеялась, хотя смеялась криво, одной половиной рта, потому что вторая ещё не отошла.
— Дела хорошо, Витя. Что на ужин?
— Суп. С лапшой. Домашней. Сам раскатывал.
— Сам?
— Сам. Тесто сначала не выходило, но потом я посмотрел, как это делают… в общем, вышло.
Суп оказался неплохим. Лапша, правда, получилась разной толщины, и некоторые полоски больше походили на верёвки. Но Ольга съела полную тарелку и попросила добавки, а Виктор отвернулся к окну, чтобы она не увидела его лица.
По воскресеньям звонила Нина Аркадьевна. Голос у неё был медовый, а вопросы такие, как будто она заполняла анкету.
— Витенька, ты поел? Не голодный? Она тебя кормит хоть?
— Мам, я сам готовлю.
— Сам?! Господи, до чего довела!
— Мам, не надо.
А через неделю она приехала сама, с банкой варенья и кульком пирожков с капустой. Ольга открыла дверь, и они обменялись взглядами, как два бухгалтера над одной ведомостью.
— Здравствуйте, Нина Аркадьевна. Проходите. Виктор у плиты.
Пирожки Виктор съел в прихожей, стоя, торопливо, оглядываясь на кухню. Ольга видела это краем глаза и ничего не сказала. В листке такого пункта не было. Но она услышала, о чём шепталась свекровь, застёгивая на пороге пальто.
— Потерпи, сынок. Это ненадолго. Весной всё вернётся на круги своя. Она остынет, куда денется. Женщины всегда остывают.
Виктор что-то буркнул в ответ. Что именно, Ольга не расслышала. Она стояла у плиты с половником и слушала, как внутри неё что-то тихо, спокойно щёлкает, как замок.
Однажды вечером он молча поставил перед ней чашку чая с двумя ложками сахара, как она любила когда-то, и ушёл в комнату. Ольга долго смотрела на чашку. Она пила чай без сахара уже лет десять, но он этого не заметил, а может, помнил ту, молодую, которая любила послаще. Она выпила всё до дна и не решила, что об этом думать.
К концу месяца дома стало иначе. Виктор похудел на три килограмма и подтянул ремень на целую дырку. Он научился варить борщ, и в одну из суббот Ольга, попробовав, только заметила, что соли чуть не хватает. Он не стал спорить. Просто взял солонку и добавил. Он больше не спрашивал, где его носки, потому что знал, что они лежат во втором ящике слева, а рубашки висят на плечиках, и рукава у них выглажены первыми.
А Ольга, к своему удивлению, вдруг оказалась с большим количеством времени. Свободные вечера она проводила на диване, с книгой, которую не открывала два года, или гуляла с Зинаидой по набережной. Она думала о том, как странно устроены семейные отношения. Тридцать три года она считала, что устаёт на работе. А оказалось, что устала от второй работы, домашней, которую никто не замечал. Не от мужа, не от свекрови, а вот от этого немого, бесплатного договора. Теперь договор был написан на бумаге, и ей почему-то стало легче дышать.
Квартальная премия пришла в последнюю неделю ноября, во вторник. Ольга увидела это раньше самого Виктора, потому что приложение банка она проверяла каждое утро, не из жадности, а как проверяют, закрыта ли дверь. Цифры на экране сложились сами. Аванс тридцать тысяч. Зарплата сорок четыре. Премия восемьдесят две. Всего сто пятьдесят шесть тысяч.
— Витя, — сказала она вечером. — Долг закрыт. Сто пятьдесят. Остальное ушло на твои обеды и проезд. Чеки лежат в синей папке, можешь проверить.
Виктор посмотрел на неё, потом на папку, потом снова на неё.
— Ты и чеки собирала?
— Я бухгалтер.
— Зачем?
— Чтобы ты потом не думал, что я лишнего взяла.
Он взял папку, раскрыл, заглянул, закрыл. Было видно, что проверять он не будет. Было видно и ещё что-то, но Ольга не стала в это вглядываться.
Утром в среду Ольга перевела сто пятьдесят тысяч обратно на свой накопительный счёт. Она сидела на кухне с телефоном, нажимала на кнопку и чувствовала, как медленно и тяжело отпускает в груди. Ровно столько. До копейки. Не больше и не меньше. Справедливость, думала она, бывает очень скромной, она выглядит как цифра на экране, а чувствуется, как тёплая вода в ладонях.
В клинике «Ясная улыбка» её встретили как старую знакомую.
— Ну вот и деньги нашлись, — сказала Марина Львовна, не скрывая радости. — Садитесь, ставим.
— Я не передумала. Просто деньги задержались.
— Бывает. Давайте начинать.
Она села в кресло и закрыла глаза, пока врач работала с её зубами, и ей вдруг стало смешно и тепло одновременно. Три года она берегла рот, жевала на одной стороне, стеснялась улыбаться на школьных праздниках. Три года. А решилось всё за один месяц, и совсем не так, как она думала.
В четверг ей поставили две коронки и новый мост. Она осторожно провела языком по гладким, чужим, ровным зубам, и Марина Львовна поднесла зеркало.
— Ну как?
— Потом, — сказала Ольга. — Я потом посмотрю. Дома.
Врач улыбнулась, потому что хорошо понимала, что такие вещи лучше смотреть без свидетелей.
В субботу утром, когда Виктор ушёл в магазин по списку с картинками, в дверь позвонили. Нина Аркадьевна пришла без звонка, с палочкой и пакетом яблок. Ольга открыла и сразу поняла, что разговор будет.
— Витя на работе?
— В магазине. Проходите.
Свекровь и невестка сели на кухне друг против друга, как две хозяйки на одной ярмарке.
— Слышала я, ты деньги себе вернула.
— Вернула. Мои. Сто пятьдесят, ровно.
— С процентами хоть?
— Без процентов. Я не банк.
— Тогда скажи, Оленька, зачем ты так? Мальчика моего до дрожи довела. Он за шестьдесят два года чайник кипятить не умел.
— Он борщ варит хорошо. Я пробовала.
— Мать сердцем чует, ему плохо.
— Нина Аркадьевна, когда вы решили, что мои деньги на мои зубы вам нужнее на стёкла?
Свекровь поджала губы.
— Я не решала. Витя сам принёс. Он взрослый человек.
— Он принёс мои деньги.
— Деньги в семье общие.
— Тогда почему они общие только когда их берут? А когда надо вернуть, они становятся мои?
Нина Аркадьевна не нашла ответа. Она встала, оперлась на палку и долго, внимательно посмотрела на Ольгу. В этом взгляде не было ни злости, ни растерянности. Было что-то такое, чего Ольга не ожидала, почти уважение.
— Ты изменилась, — сказала свекровь. — Раньше была мягче.
— Раньше у меня не было причин быть другой.
Нина ушла, оставив яблоки. Ольга долго смотрела на пакет, потом взяла одно и откусила. Новыми зубами ещё нельзя было, и она откусила старыми, с удовольствием.
Плиту она выбирала в магазине «Домовой». Продавец, молодой парень с бейджем «Игорь», водил её между рядами.
— Вот, «Берёзка-Люкс». Четыре конфорки, электроподжиг, духовка с подсветкой и стеклом, видите, всё видно, что там делается. Сорок две тысячи.
— А как зажигается?
— Нажали, и горит. Всё.
— Нажали, и горит, — повторила Ольга. Она протянула руку и тронула кнопку, как трогают спящего ребёнка. — Знаете, Игорь, я три года зажигала спичками.
Парень растерялся.
— Ну… теперь не придётся.
— Теперь не придётся, — согласилась она, и вдруг у неё защипало в глазах, и она сделала вид, что рассматривает ценник.
Привезли плиту в понедельник утром. Два крепких мужика отключили старую «Сказку», вынесли её из кухни, и в углу остался светлый, чистый прямоугольник на обоях, где она простояла двадцать лет. Ольга смотрела на этот прямоугольник долго. Зинаида, пришедшая посмотреть, обняла её за плечи.
— Ну вот, — сказала она. — А говорили, не будет ничего.
— Кто говорил?
— Я. Тоже, между прочим.
Новая плита встала на своё место, белая и ровная. Ольга нажала на кнопку, и под конфоркой загорелся маленький синий венчик, ровный, как у свечи. Она нажала ещё раз. Потом ещё. И, кажется, нажимала бы весь день, если бы Зинаида не засмеялась.
Во вторник Ольга вернула ему карту. Утром, за завтраком, положила рядом с чашкой.
— Договор исполнен, — сказала она. — С сегодняшнего дня карта снова твоя. Пин-код ты знаешь.
Виктор повертел карточку в пальцах, будто не веря, что она опять у него.
— А дальше как?
— Дальше как жили. Только ты теперь умеешь больше.
Он кивнул, допил чай и ушёл на завод. А Ольга, оставшись одна, подумала, что дело, кажется, сделано, и что в этом «кажется» есть какая-то неуверенность, которую она не хочет рассматривать.
В обеденный перерыв Виктор подошёл к банкомату в заводской столовой, чтобы снять деньги на хлеб и бензин для давно простаивающей машины. Банкомат выдал на экране цифру, от которой он сначала решил, что перепутал карту. Двести четырнадцать рублей тридцать копеек. Он вставил карту ещё раз. Те же двести четырнадцать.
— Ну что, Витёк, с премией! — хлопнул его по плечу Палыч, проходя мимо с подносом. — Рыбалку на выходные соберём?
— Соберём, — глухо сказал Виктор. — На двести четырнадцать рублей.
— Это как?
Виктор не ответил. Он смотрел на экран и чувствовал, как в груди поднимается не злость, а что-то более простое и детское. Обида человека, у которого отобрали игрушку, хотя игрушка изначально была не его. Но он, конечно, этого не понимал. Или понимал, но не хотел.
Вечером хлопнула входная дверь. Ольга как раз стояла у новой плиты, ставила чайник. Виктор ворвался на кухню так, будто его гнал ветер, с телефоном в вытянутой руке.
— Что это такое?
— Плита, Витя.
— Я не про плиту! — Он ткнул телефоном почти ей в лицо. — Двести четырнадцать рублей! Двести четырнадцать, Оля! Я проверил в обед!
— Всё верно. Остальное ушло на обеды и проезд.
— А мне как до аванса? Что мне есть? На что ехать на работу?
— Автобус стоит тридцать рублей. У тебя хватит на семь поездок. А потом аванс.
— Ты шутишь?
— Я не шучу. Мои сто пятьдесят тысяч вернулись ко мне. Чеки в синей папке.
— Твои! Твои! — Виктор прошёлся по кухне, наткнулся на табурет, пнул его. — А мои деньги куда пошли? Я месяц пахал, как проклятый, и стирал, и гладил, и суп твой разливал, и в магазин бегал, а в итоге ты купила себе плиту и зубы на мои деньги! Это что за справедливость?!
Ольга не повысила голоса.
— Витя, это упрёк?
— Да! Да, упрёк! Потому что я…
Он осёкся. Но было уже поздно. Он понял это раньше, чем договорил, и Ольга увидела, как на его лице медленно, по частям, проявилось понимание. Как проявляется фотография в ванночке.
— Пункт пятый, — сказала она.
— Оля…
Она достала из ящика стола листок, развернула и положила на клеёнку. Подпись внизу была та самая, с наклоном вправо и длинным хвостиком.
— «За любой упрёк развод и чемодан за дверь». Ты подписал.
— Это же шутка была! Это для порядка, ты же не всерьёз!
— Я бухгалтер. Я не шучу в документах.
Он смотрел на неё долго. Потом сел. Сел прямо на ту табуретку, которую только что пнул, провёл ладонями по лицу, и вдруг стал выглядеть на свои годы, на все шестьдесят два, с жёлтой усталостью под глазами.
— Оля, давай по-другому. Я по пятницам буду отдавать тебе половину зарплаты.
— Половину чего?
— Ну, зарплаты. Каждый месяц.
— Витя, а почему ты не предложил это в марте?
Он молчал.
— Мать была права, — сказал он наконец глухо. — Она сразу говорила, что ты характер покажешь.
— Покажу? Витя, я его тридцать три года показывала. Просто он у меня был тихий.
— Куда я пойду? У мамы студенты.
— У мамы кухня. И тёплая веранда.
— Ты меня выгоняешь из-за одного слова?
— Не из-за слова. Из-за того, что слово лежало у тебя наготове весь месяц. Я видела, как ты его держал. Каждый день. И сегодня оно выскочило.
— Я старался!
— Знаю. Я видела. Потому и не говорю тебе ничего обидного.
Ольга почувствовала, как под рёбрами что-то дрогнуло. Перед ней сидел человек, с которым она прожила тридцать три года. Человек, который сам научился раскатывать лапшу. Человек, который молча ставил ей чай с двумя ложками сахара. И этот же человек в марте взял её деньги, потому что был уверен, что она не посмеет пересчитать. Две картинки наложились друг на друга и никак не желали сливаться в одну.
Она вспомнила голос свекрови в прихожей. «Весной всё вернётся на круги своя. Она остынет».
— Вещи у двери, — сказала Ольга. — Ты же не распаковывался до конца, я заметила.
Это была правда. Чемодан стоял в зале, закрытый наполовину. Виктор все эти недели жил, как на вокзале, и сам не понимал почему.
Он поднялся, молча сложил вещи. Взял удочки, дублёнку, коробку с «Следопытом». У порога остановился.
— Ты хоть раз пожалела?
— Пожалела, — честно ответила Ольга. — Про многое. Только не про то, о чём ты думаешь.
— А про меня?
— Витя, иди.
Дверь закрылась тихо. Не хлопнула. Он, кажется, впервые за тридцать три года закрыл её тихо.
Ольга стояла в прихожей и слушала шаги. На втором этаже они остановились. Она не знала, сколько простояла так, затаив дыхание. Если бы он вернулся, она не знала, что бы сделала. Но шаги медленно пошли вниз, и внизу гулко хлопнула подъездная дверь.
Виктор приехал к матери в девятом часу, в метель, которая началась не вовремя, будто специально ему назло. Нина Аркадьевна открыла дверь, увидела чемодан, удочки и дублёнку, и лицо у неё на мгновение стало растерянным, как у человека, который собрал пазл и обнаружил лишнюю деталь. Но она быстро справилась.
— Витенька. Сыночек. Проходи. Я так и знала.
Постелили ему на кухне. Надувной матрас, который Нина Аркадьевна купила в прошлом году для приезжающих родственников и ни разу не пригодился, поместился ровно между газовой колонкой и стиральной машинкой. Колонка тихо ворчала, машинка пахла сыростью, а над головой тикали старые часы с кукушкой, которая давно потеряла голос и только приоткрывала дверцу.
По ночам матрас сипел и оседал, так что к утру Виктор лежал почти на полу, на холодном линолеуме, и смотрел в потолок. А из его бывшей комнаты, из той, с видом на яблони, доносился смех. Студенты-медики смотрели что-то на ноутбуке, хохотали, спорили, кто-то пел, кто-то ронял стул. Молодые голоса, лёгкие, беззаботные. Ему там когда-то было тепло.
— Тише там, мальчики! — иногда стучала Нина Аркадьевна в стенку.
— Извините, Нина Аркадьевна! — отвечали они и тут же начинали хохотать ещё громче.
Утром один из них, высокий, с пушком на подбородке, зашёл на кухню за водой и замер.
— Дядя Витя, доброе утро. Вы опять тут? Сквозняк же. Хотите кофе?
— Хочу, — сказал Виктор.
— А можно спросить? У вас рубашки такие… красиво выглаженные. Мы с Серёгой на практику, нам надо выглядеть по-человечески. Вы не покажете, как так?
Виктор поднял брови. Потом встал, взял у матери старый чугунный утюг и показал, ничего не объясняя лишнего, как гладить рукав. Сначала рукава. Потом воротник. Студенты смотрели на него с уважением, и этого уважения он не слышал давно.
Нина Аркадьевна по вечерам пересчитывала на кухонном столе студенческие деньги. Купюры шуршали, а Виктор лежал на матрасе и слушал, и ему вдруг пришло в голову, что точно так же шуршала бумага у Ольги, когда она вела свою тетрадку. Ровно, спокойно, без суеты.
— Мам, — сказал он однажды в темноте. — А ты не хочешь Оле хоть часть вернуть?
— Какую часть? Всё потрачено. Веранда стоит, герань цветёт.
— Я не про деньги. Я про… ну…
— Спи, Витенька. До весны недолго.
Он не ответил. Матрас тихо сипел.
А у Ольги в это время пахло корицей.
Она стояла у новой плиты, в фартуке без утят, и замешивала тесто. Руки помнили всё сами, сколько молока, сколько дрожжей, как долго ждать, пока тесто поднимется. Три года она не пекла, боялась старой духовки, а теперь достала с антресолей форму и поняла, что соскучилась по ней, как по подруге.
В кухне было тихо. Не пусто, а именно тихо, по-хозяйски. Никто не ворчал, никто не спрашивал, где носки. Но и никто не ставил на стол чашку чая с двумя ложками сахара. Ольга заметила эту мысль и не стала её прогонять. Просто положила рядом с другими.
Она нажала кнопку, и конфорка зажглась с первого раза. Духовка прогрелась, и внутри загорелась маленькая лампочка. Ольга поставила противень, закрыла дверцу и присела на корточки перед стеклом.
Булочки поднимались медленно, золотясь по краям. В тёмном стекле духовки, поверх них, отражалось её лицо. Спокойное, чуть усталое, с морщинками возле глаз. И зубы. Ровные, ещё чужие, но уже свои. Она осторожно улыбнулась. Потом улыбнулась ещё раз, шире, как никогда не улыбалась на школьных праздниках.
— Ну здравствуй, — сказала она отражению. — Давно не виделись.
Листок с подписью Виктора лежал в ящике стола, рядом со спичками, которые больше были не нужны. Она не выбросила ни то, ни другое. Сама не знала почему.
В среду вечером, когда булочки остывали на решётке, зазвонил телефон. Номер высветился незнакомый, но Ольга сразу поняла, кто это.
— Алло.
— Оля, это я.
— Слышу.
— Я со студенческого звоню. У меня мобильный сел.
— Что случилось, Витя?
— Ничего. Просто… Тут у них смех этот, весь вечер. Я подумал, позвонить.
— Позвонил.
— Оль, ты… Ты вообще меня теперь… — Он замолчал.
— Договаривай.
— Ты меня простишь? По-настоящему?
— А ты у меня что-нибудь просил, Витя?
— Что?
— Прощения. Кроме ужина, я имею в виду.
В трубке стало тихо. Только где-то далеко, за стеной, кто-то громко смеялся.
— Не просил, — сказал он наконец.
— Вот.
— А если попрошу?
— Тогда посмотрим.
— Как это посмотрим?
— Витя, булочки остынут. С корицей, ты же любишь. Приходи в субботу к шести. А остальное расскажешь мне с порога.
— С порога… А что мне сказать?
— Что найдёшь, то и скажешь.













