Виктор стоял в дверях кухни, скрестив руки, и голос у него был такой, каким он обычно разговаривал с водителями, которые парковались криво.
— Никуда ты не поедешь. В субботу юбилей у Ларисы, и точка.
— Я полгода ждала этот отпуск, Витя, — сказала Нина, не поворачиваясь от плиты. — Билет куплен. Вагон шестой.
— Сдашь билет. Не сложнее, чем ты думаешь.
— Сложнее, — сказала она.
Она домыла последнюю тарелку и поставила её в сушилку. Кран на кухне снова протекал, тонкая струйка воды стучала по нержавейке даже с закрученным вентилем, и этот звук за пятнадцать лет стал такой же частью квартиры, как скрип паркета в коридоре. Нина давно не замечала его, как не замечают собственное дыхание, но сейчас, стоя спиной к мужу, она вдруг подумала, что и этот звук, и этот разговор, и это стояние у плиты повторяются слишком долго, чтобы называть их жизнью.
— Ты понимаешь, что это неудобно перед людьми, — продолжал Виктор. Он сел за стол, придвинул к себе пустую чашку и вертел её в руках, когда нервничал. — Двенадцать человек придут. Лариса моя сестра. Единственная. У неё юбилей раз в жизни бывает.
— У меня тоже раз в жизни этот поход.
— Поход, — повторил он с той интонацией, с которой произносят слово из чужого языка. — Нина, тебе пятьдесят четыре года. Какие горы? Ты жена, у тебя семья, у тебя обязанности. Кто гостей встречать будет? Кто на стол накрывать? Я, что ли, пироги печь буду?
Она вытерла руки полотенцем и наконец повернулась к нему.
— Ты можешь заказать в кафе. Или попросить Ларису саму организовать свой юбилей. Ей пятьдесят пять, не пять.
— Ты специально, да? — Виктор встал, стул скрипнул по линолеуму. — Специально подгадала, чтобы всё мне на голову свалилось.
— Я подгадывала отпуск под расписание турклуба, Витя. Не под юбилей твоей сестры. Я даже не знала про юбилей, когда брала билет.
Он посмотрел на неё долгим взглядом, каким смотрят на вещь, которая внезапно перестала работать так, как должна.
— Ты хоть понимаешь, как это будет выглядеть? Жена в горах шастает, а муж один гостей встречает. Что люди скажут?
— Мне всё равно, что скажут люди, — тихо ответила Нина. — Мне не всё равно, что я хочу поехать.
Это была правда, и, произнеся её вслух, она сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. Раньше она бы извинялась, оправдывалась, искала компромисс, предлагала испечь пироги заранее и заморозить, договориться с Ольгой, чтобы та помогла накрыть стол. Сейчас у неё не было сил даже думать об этом.
Виктор ушёл в комнату, хлопнул дверью не сильно, для порядка, и Нина осталась одна на кухне, слушая, как капает кран.
Готовиться к походу она начала ещё в мае. Тогда это было похоже на тайну, которую она носила в себе, не решаясь произнести вслух даже самой себе. Всё началось со статьи в интернете про горы Светлые Камни, четырнадцать дней маршрута, турклуб «Вершина», группа из десяти человек, руководитель Артём. Она читала описание маршрута три вечера подряд, пока Виктор смотрел телевизор в соседней комнате, и с каждым разом ей всё сильнее хотелось туда, будто это место существовало специально для того, чтобы напомнить ей, что она ещё жива.
Отпуск она выбивала полгода. На заводе, где Нина работала бухгалтером уже двадцать три года, отпуска планировались заранее, и ей нужно было согласовать четырнадцать дней подряд в определённые числа, потому что группа собиралась именно тогда. Начальница, Валентина Сергеевна, сначала отказала, сказала, что на это время уже стоит другая сотрудница, но Нина не отступила, предложила поменяться, взяла на себя чужую переработку в апреле, и в итоге своего добилась. Она никогда раньше не была такой настойчивой на работе. Ей самой было странно наблюдать за собой со стороны.
Снаряжение она покупала постепенно, откладывая от зарплаты понемногу, чтобы Виктор не заметил лишних трат. Зелёный рюкзак на семьдесят литров она купила в мае, ботинки серые, трекинговые, специально ходила в них по квартире неделю, чтобы разносить. Куртку синюю, непромокаемую, брала на распродаже. Спальник заказывала через интернет, забирала посылку сама, пока муж был на работе, и прятала в шкафу, за старыми зимними вещами.
Ольга, её подруга ещё со студенческих лет, узнала про поход одна из первых.
— Ты серьёзно решила? — спросила она тогда, когда они сидели в парке на лавочке, ели мороженое, как в молодости. — Четырнадцать дней в горах, в пятьдесят четыре года.
— Серьёзно, — сказала Нина. — Я устала, Оля. Я так устала, что сама не понимаю, от чего именно. От всего сразу.
— Витя знает?
— Пока нет.
Ольга покачала головой, но не осуждающе, а с каким-то пониманием, которое бывает только у людей, проживших рядом с тобой полжизни.
— Ты же понимаешь, что он не отпустит просто так.
— Он не отпускает меня уже двадцать пять лет никуда, — ответила Нина. — Ни в санаторий, ни к сестре в другой город, ни на курсы кройки и шитья, которые я хотела в своё время. Всегда находилась причина, почему это не вовремя, почему это дорого, почему дома дела важнее. В этот раз причины не будет. Я поеду.
Ольга долго молчала, доедая мороженое, а потом сказала то, что запомнилось Нине надолго.
— Знаешь, что самое обидное? Что ты спрашиваешь у меня совета, ехать тебе или нет, вместо того чтобы просто взять и поехать. Ты уже взрослая женщина, Нина. Тебе не нужно разрешение.
Эти слова застряли где-то внутри, как заноза, которая то затихает, то напоминает о себе.
Дома в тот вечер она застала мужа за ужином. Виктор ел котлеты, которые она приготовила утром, смотрел новости и, не отрываясь от экрана, спросил, где она ходит по вечерам.
— С Ольгой встречалась.
— Опять с Ольгой. У тебя других тем для разговора нет, кроме как с подругой лясы точить?
Нина промолчала. Раньше она бы объяснила, куда ходила и зачем, отчиталась бы, как перед начальством, но сейчас просто прошла мимо, сняла куртку, повесила на крючок в коридоре.
Соседка Тамара Ивановна, женщина шестидесяти восьми лет, жившая этажом ниже, встретила Нину у почтовых ящиков через несколько дней.
— Слышала, вы в поход собрались, Ниночка? — спросила она, забирая свои письма.
— От кого слышали?
— Виктор Петрович жаловался внизу, у подъезда, мужикам своим. Говорил, совсем жена с ума сошла, в горы намылилась вместо того, чтобы дома сидеть.
Нина усмехнулась, но невесело.
— Дома сидеть я уже двадцать пять лет умею, Тамара Ивановна. Пора и другому научиться.
— Правильно, — неожиданно сказала соседка. — Я вот всю жизнь просидела дома, при муже, при детях, при внуках. А теперь одна осталась, и что толку? Ноги болят, дальше магазина никуда не хожу. А ведь могла в молодости съездить куда-нибудь, посмотреть мир, пока силы были. Не жалей себя, Нина. Поезжай, пока можешь.
Эти слова тоже осели где-то глубоко, добавились к тому, что говорила Ольга, и постепенно сложились в решение, которое уже не подлежало пересмотру.
С Виктором она заговорила о походе прямо в начале сентября, когда до отъезда оставалось три недели. Разговор случился вечером, на той же кухне, где кран стучал каплями в раковину.
— Я в октябре в поход еду, — сказала она без предисловий, ставя перед мужем тарелку с супом. — Четырнадцать дней, горы Светлые Камни. Уже всё оплатила, билет на поезд куплен.
Виктор поднял глаза от тарелки не сразу, будто ждал, что она пошутит и скажет, что это неправда.
— Куда, куда?
— В горы. С турклубом «Вершина».
— Ты серьёзно? — Он отложил ложку. — Нина, тебе это зачем? Ты что, альпинистка теперь?
— Не альпинистка. Просто хочу побывать в горах, пока могу ходить, пока ноги держат. Пока не поздно.
— А кто дома будет? Кто готовить будет, стирать?
— Ты справишься. Две недели не такой уж срок.
Он засмеялся, но смех был злой, короткий.
— Ты в своём уме? Кто тебя вообще отпустит на такое? Начальница твоя?
— Уже отпустила. Отпуск оформлен.
Что-то в его лице изменилось, будто он только сейчас начал понимать, что дело действительно решённое, а не просто её очередная мечта, которых у неё было немало за годы совместной жизни и ни одна из которых до сих пор не осуществилась.
— А деньги откуда на всю эту экипировку? Рюкзаки, ботинки, я же вижу, коробки в шкафу находил.
— Свои откладывала. Из зарплаты.
— Из семейного бюджета, ты хочешь сказать.
— Из своей зарплаты, Витя. Которую я зарабатываю сама.
Он встал, прошёлся по кухне, снова сел, снова встал. Нина никогда не видела его таким растерянным, обычно уверенным и твёрдым в каждом слове.
— Ты хоть подумала, как это выглядит? Жена бросает мужа и едет неизвестно куда с непонятными людьми.
— С понятными людьми, из турклуба. Руководитель группы, Артём, уже пятнадцать лет водит группы в горы. Маршрут проверенный.
— Мне всё равно, проверенный он или нет. Мне важно, что ты собираешься бросить дом на две недели ради какой-то прихоти.
— Это не прихоть, — сказала Нина тихо, но твёрдо. — Это первое, что я хочу сделать для себя за много лет. Первое, понимаешь?
Виктор смотрел на неё, и в глазах у него читалось не столько злость, сколько недоумение человека, у которого из-под ног внезапно ушла привычная почва.
Дни до отъезда тянулись в напряжении. Виктор пытался разными способами переубедить жену. Сначала уговорами, потом упрёками, потом молчанием, которое длилось по нескольку дней подряд.
— Ты подумай о родне, — говорил он за завтраком. — Что скажет мама, когда узнает, что ты сбежала в горы вместо того, чтобы дома быть?
Мать Виктора давно жила в доме престарелых в соседнем городе, и Нина знала, что упоминание матери было скорее риторическим приёмом, чем реальным аргументом.
— Мама поймёт, — отвечала Нина. — Она сама в молодости мечтала путешествовать, помнишь, рассказывала.
— Мечтала, но не бросала семью ради этого.
— Я не бросаю семью, Витя. Я уезжаю на две недели.
Потом в разговор вступила Лариса, сестра Виктора. Она позвонила Нине сама, вечером, когда муж был в душе.
— Нина, ты что творишь? — начала она без приветствия. — Витя мне всё рассказал. Как ты могла в такое время собраться уезжать?
— В какое время, Лариса?
— У меня юбилей в субботу! Пятьдесят пять лет! Ты же знала!
— Я не знала о твоём юбилее, когда брала билет, — спокойно ответила Нина. — Извини, если получилось неудобно, но у меня отпуск оформлен заранее, и группа собирается именно в эти дни.
— Ты специально это делаешь! Тебе всегда было плевать на нашу семью, я это давно замечала!
Нина промолчала, слушая, как золовка на другом конце провода перечисляет все обиды, накопленные за годы, реальные и придуманные, важные и мелкие. Раньше она бы начала оправдываться, объяснять, извиняться за то, чего не совершала. Сейчас она просто ждала, пока Лариса выговорится.
— Ты можешь хотя бы сдать билет и приехать потом, попозже поехать в свои горы? — спросила наконец Лариса уже более спокойным тоном.
— Нет, Лариса, не могу. Группа уезжает вместе, в определённый день. Одна я туда не поеду, это не такое место, куда ездят поодиночке.
— Ну и пожалуйста, — сказала золовка обиженно и повесила трубку.
Виктор вышел из ванной как раз в этот момент и по лицу жены понял, с кем она разговаривала.
— Лариса звонила?
— Да.
— И что ты ей сказала?
— Что не поменяю решение.
Он покачал головой, вытираясь полотенцем.
— Ты понимаешь, что теперь вся родня будет считать тебя бессердечной? Что скажут на юбилее, когда спросят, где Нина, а я отвечу, что она в горах гуляет?
— Скажи правду. Что я в отпуске, который заслужила.
За неделю до отъезда состоялся ещё один тяжёлый разговор, самый долгий из всех.
Виктор пришёл с работы позже обычного, усталый и какой-то непривычно тихий, будто после долгого и трудного дня. Он сел на кухне, где Нина гладила бельё, и заговорил медленно, с расстановкой, будто готовился к важной речи.
— Нина, давай серьёзно поговорим. Без криков, без упрёков.
Она отставила утюг, села напротив.
— Давай.
— Мы двадцать пять лет вместе. У нас квартира, у нас общая жизнь. Я всегда считал себя нормальным мужем. Работал, деньги приносил, ремонт делал сам, своими руками. Ты можешь сказать, что я плохой муж?
— Не могу сказать, что ты плохой, Витя.
— Тогда почему ты со мной так поступаешь? Уезжаешь в важный для семьи момент, оставляешь меня одного разбираться с гостями, с готовкой?
Нина посмотрела на него внимательно, будто впервые за долгое время всматривалась в его лицо, в морщины у глаз, в поседевшие виски.
— Витя, ты помнишь, когда я последний раз ездила куда-то одна? Не по работе, не к родственникам с обязанностями, а просто для себя?
Он задумался, но ответа не нашёл.
— Я тоже не помню, — сказала Нина. — Двадцать пять лет я живу так, как удобно тебе и твоей родне. Твоя работа важнее моей, хотя я зарабатываю не меньше. Твои родственники важнее моих желаний. Твой юбилей у сестры важнее моего отпуска, который я ждала полгода. Я не жалуюсь, я просто говорю, как есть.
— Но это же нормально, — сказал он с искренним недоумением. — Семья так и живёт, кто-то один тянет на себе больше.
— Почему этот один всегда я?
Виктор не нашёлся, что ответить, и вместо этого перешёл к привычной тактике.
— Ты хочешь сказать, что я тебя эксплуатирую, что ли? Что я тебя заставляю что-то делать?
— Ты не заставляешь прямо, Витя. Ты просто всегда объясняешь, почему мои желания подождут, а твои нет. Это тоже способ заставить, только более мягкий.
— Не выдумывай ерунду. Я тебя всегда уважал.
— Уважал, но никогда не спрашивал, чего хочу я. Спроси сейчас. Чего я хочу?
Он посмотрел на неё растерянно.
— Ну чего?
— Хочу поехать в горы. Хочу увидеть то, что видела на фотографиях в интернете, хочу подышать другим воздухом, хочу почувствовать, что я ещё что-то могу, кроме как готовить обеды и стирать твои рубашки. Это всё, чего я хочу сейчас. И я это сделаю, с твоего согласия или без него.
Виктор долго молчал, глядя в окно, за которым темнело раннее осеннее небо.
— А юбилей Ларисы? — спросил он наконец, но уже не так уверенно, как раньше.
— Ты справишься. Или закажешь еду в кафе, или Лариса сама организует, раз это её праздник.
— Двенадцать человек гостей, Нина. Ты представляешь, сколько это готовки?
— Представляю. Именно поэтому предлагаю заказать готовые блюда в магазине «Соседи», там хороший отдел кулинарии. Или обратиться в кафе, которое обслуживает банкеты. Деньги у нас есть, ты сам говорил, что премию недавно получил.
Он покачал головой, но уже без прежней злости, скорее с усталым непониманием человека, столкнувшегося с тем, чего он не может изменить силой убеждения.
Последние дни перед отъездом Нина собирала рюкзак каждый вечер, методично, проверяя список снаряжения, который переписала из брошюры турклуба. Виктор наблюдал за этим молча, иногда бросая короткие реплики, но открытых скандалов больше не устраивал, будто смирился или просто выжидал.
За два дня до отъезда позвонил Артём, руководитель группы, уточнить последние детали.
— Нина Андреевна, всё готово? Сбор на вокзале в семь утра, поезд отправляется в семь тридцать пять, вагон шестой.
— Всё готово, Артём. Я приду заранее.
— Хорошо. Кстати, у нас в группе ещё две женщины вашего возраста, так что не будете чувствовать себя одиноко. Маршрут физически не самый лёгкий, но вполне посильный, если готовились, как вы говорили.
— Готовилась четыре месяца, ходила пешком по вечерам, тренировалась с рюкзаком.
— Отлично. Тогда до встречи на вокзале.
Положив трубку, Нина почувствовала волнение, смешанное с облегчением, будто наконец наступил момент, к которому она шла долго и трудно.
Вечером накануне отъезда Виктор попытался ещё раз.
— Последний шанс передумать, — сказал он, наблюдая, как жена укладывает в рюкзак спальник. — Завтра ещё можно сдать билет, я узнавал, штраф небольшой.
— Я не передумаю, Витя.
— А юбилей? Лариса опять звонила, спрашивала, приедешь ли ты хотя бы на само торжество, а потом уедешь.
— Нет. Поезд завтра утром, суббота будет уже в дороге.
Он сел на край кровати, наблюдая, как она застёгивает молнии на рюкзаке, проверяет карманы, складывает документы в непромокаемый файл.
— Ты хоть понимаешь, что после этого между нами что-то изменится? — спросил он тихо, впервые за весь разговор без давления, скорее с растерянностью.
Нина остановилась, посмотрела на него.
— Понимаю, Витя. Уже изменилось. Давно уже, просто мы оба делали вид, что всё нормально.
— Что ты хочешь сказать?
— Что после похода я подам на развод.
Она сказала это так спокойно, что Виктор не сразу осознал смысл слов, а когда осознал, лицо его исказилось, но не от боли, а скорее от возмущения.
— Ты серьёзно? Из-за похода?
— Не из-за похода, Витя. Поход просто помог мне понять то, что я знала давно. Что я устала быть удобной. Устала откладывать себя на потом, которое никогда не наступает. Устала слышать, что мои желания менее важны, чем твои и родни.
— Мы двадцать пять лет прожили! — воскликнул он, вставая. — И ты вот так, из-за какого-то похода, решаешь всё разрушить?
— Не из-за похода. Из-за всех этих двадцати пяти лет.
Он хотел что-то сказать ещё, но она уже отвернулась, продолжая собирать вещи, и Виктор понял, что дальнейшие уговоры бесполезны.
Утром, ещё затемно, она встала, оделась, взяла собранный рюкзак, надела серые ботинки, уже разношенные за недели тренировок, синюю куртку. Виктор лежал в кровати, притворяясь спящим, хотя Нина знала, что он не спит.
— Я поехала, — сказала она, останавливаясь в дверях спальни.
Он не ответил, повернулся к стене.
Нина постояла секунду, потом вышла, тихо закрыв за собой дверь квартиры. На лестничной клетке было тихо, только где-то этажом ниже хлопнула дверь, и послышались шаги Тамары Ивановны, выходившей рано за молоком.
— Уезжаешь, Ниночка? — спросила соседка, увидев её с рюкзаком.
— Уезжаю, Тамара Ивановна.
— С Богом, — сказала старушка и неожиданно обняла её, коротко, но крепко. — Возвращайся другим человеком.
На вокзале было прохладно, сентябрьское утро дышало сыростью, но небо на востоке уже светлело. Группа собралась у шестого вагона, десять человек с рюкзаками разного размера и цвета, Артём в потрёпанной куртке ходил вдоль состава, пересчитывая людей.
— Нина Андреевна! — окликнул он, увидев её. — Отлично, вся группа в сборе. Загружаемся.
В поезде она села у окна, поставила рюкзак в ноги, и когда состав тронулся, почувствовала, как что-то внутри неё, тугое и зажатое годами, начинает медленно отпускать. За окном проплывали окраины Кострова, серые панельные дома, гаражи, потом лес, потом поля, и с каждым километром город оставался за спиной, а вместе с ним уходило что-то ещё, чему она пока не могла подобрать название.
Соседка по купе, женщина примерно её возраста по имени Валентина, разговорилась быстро, как это бывает в дороге.
— Вы тоже первый раз в горы?
— Первый раз, — сказала Нина.
— Я тоже. Муж отговаривал, говорил, что мне это не по возрасту. А я решила, хватит, пора пожить для себя.
Нина улыбнулась, узнавая в чужих словах собственные мысли, произнесённые вслух другим человеком.
Горы Светлые Камни встретили группу через двое суток пути, сначала поездом, потом автобусом до базового лагеря. Когда автобус остановился и участники группы вышли, Нина увидела перед собой то, ради чего собиралась четыре месяца, ради чего терпела упрёки мужа и звонки золовки, ради чего откладывала деньги и разносила ботинки.
Горы стояли неподвижные, серо-синие в утренней дымке, вершины терялись в облаках, а воздух был таким чистым и разреженным, что каждый вдох ощущался физически, как глоток чего-то нового.
— Красиво, правда? — сказал Артём, останавливаясь рядом с ней. — Первый раз всегда так, дух захватывает.
— Красиво, — согласилась Нина, и голос у неё дрогнул, хотя она не собиралась показывать эмоции.
Четырнадцать дней похода превратились для неё в отдельную жизнь, не похожую ни на что прежнее. Каждое утро группа вставала на рассвете, сворачивала лагерь, готовила простую еду на горелке, кашу или суп из пакетов, и выходила на маршрут. Тропа вилась между камней, поднималась на перевалы, спускалась в долины, где текли ледяные прозрачные ручьи.
Физически было тяжело. Рюкзак давил на плечи, ноги к вечеру гудели, но эта усталость была совсем другой, чем та, с которой Нина засыпала дома после рабочего дня и домашних хлопот. Усталость в горах была честной, заработанной каждым шагом, и она приносила не раздражение, а глубокое, почти забытое чувство удовлетворения.
На третий день похода группа поднялась на первый перевал. Открывшийся вид заставил всех остановиться в молчании, и Нина стояла, глядя на цепь вершин, уходящих к горизонту, на облака, плывущие ниже уровня, где она находилась, и чувствовала, что впервые за много лет она полностью, без остатка находится в настоящем моменте, не думая о завтрашних делах, о муже, о родственниках, о списке покупок.
Вечерами у костра участники группы разговаривали, рассказывали о себе. Нина узнала, что Валентина, её соседка по купе, много лет проработала учителем и вырастила троих детей, а теперь, когда дети выросли, решила наконец сделать что-то только для себя. Другая женщина, Марина, была моложе, около сорока пяти, ушла от мужа два года назад и с тех пор путешествовала при любой возможности, компенсируя годы, прожитые по чужим правилам.
— А ты чего в горы пошла, Нина? — спросила Марина однажды вечером, когда группа сидела у костра, глядя на звёзды, которых в городе никогда не было видно так ясно.
— Устала быть удобной, — сказала Нина, и это была самая честная формулировка, которую она нашла за все годы.
— Понимаю, — кивнула Марина. — У меня то же самое было. Годами всем удобная, а себе самой чужая.
Артём, сидевший неподалёку, подкидывая ветки в костёр, добавил, не поднимая головы:
— У нас почти в каждой группе есть такие истории. Люди приходят в горы не только ноги потренировать, но и голову в порядок привести. Горы честные, они не дают притворяться.
Нина слушала треск костра, смотрела на искры, взлетающие в чёрное небо, и думала о том, что дома, в Кострове, сейчас, наверное, Виктор готовится к юбилею сестры, а она находится так далеко от всего этого, что даже мысли о доме кажутся принадлежащими другой жизни.
Восьмой день похода пришёлся на субботу, день юбилея Ларисы. Нина знала это, помнила дату, но старалась не думать, что происходит сейчас в квартире на четвёртом этаже панельного дома. Группа в этот день преодолевала сложный участок маршрута, каменистую осыпь, требовавшую внимания на каждом шагу, и физическая нагрузка не оставляла места для тревожных мыслей.
Вечером, когда лагерь разбили у небольшого горного озера, вода в котором была настолько прозрачной, что просматривалось каждое дно, Нина сидела у палатки, глядя на закат, окрашивающий вершины в розовые и оранжевые тона, и позволила себе на секунду представить, что происходит дома. Наверное, гости уже собрались, наверное, Виктор нервничает, не зная, как справиться с готовкой, наверное, Лариса злится на её отсутствие.
Но эта мысль пришла и ушла, не задержавшись, потому что здесь, у озера, в окружении гор, всё это казалось таким далёким и незначительным, что не стоило внимания.
Дома, в квартире на четвёртом этаже, суббота началась для Виктора рано. Он проснулся с тяжёлым чувством, что предстоит день, к которому он не готов, хотя за прошедшую неделю пытался как-то организовать праздник.
Он заказал в магазине «Соседи» несколько лотков готовых салатов и нарезок, надеясь, что этого хватит, но, разложив покупки по тарелкам, понял, что выглядит всё скудно и неаппетитно по сравнению с тем, как обычно накрывала стол жена. Нина всегда готовила заранее, за два-три дня, замораживала полуфабрикаты, размораживала постепенно, у неё всегда получалось разнообразно и красиво.
Гости начали собираться к четырём часам дня. Первой пришла Лариса с мужем, оглядела стол в прихожей, где Виктор разложил закуски, и её лицо сразу выразило неудовольствие.
— А где Нина? Ты говорил, она приедет.
— Она в горах, я же объяснял.
— Я думала, ты её отговоришь в последний момент.
— Не отговорил, — коротко ответил Виктор, чувствуя, как внутри поднимается раздражение от одного напоминания.
Гости постепенно заполняли квартиру, здоровались, рассаживались за столом, составленным из двух столов в гостиной. Виктор метался между кухней и комнатой, доставая тарелки, разливая напитки, стараясь успеть везде одновременно, но получалось плохо. Салаты закончились быстрее, чем он рассчитывал, горячее блюдо, купленную курицу в кулинарии, забыл разогреть вовремя, и она подавалась почти холодной.
— Виктор, а хлеб где? — спросила тётка, сидевшая с краю стола.
Он вспомнил, что забыл купить хлеб, и покраснел, оправдываясь, что сейчас сбегает в магазин.
Пока он бегал за хлебом, на кухне произошла неприятность. Кран, тот самый старый кран, который годами протекал тонкой струйкой, но исправно служил, внезапно сорвало сильным напором, когда кто-то из гостей, набирая воду для питья, слишком резко открыл вентиль. Вода хлынула фонтаном, заливая раковину, столешницу, пол.
— Воду перекройте! — закричала Лариса, вбегая на кухню, но никто не знал, где находится общий вентиль, потому что этим всегда занималась Нина, а Виктор никогда не интересовался подобными техническими вопросами.
К моменту, когда он вернулся с хлебом, кухня уже была залита водой, вода протекла в коридор, намочив ковровую дорожку, а гости, столпившись у входа в кухню, обсуждали произошедшее взволнованными голосами.
— Витя, ты что, до сих пор не знаешь, где перекрывается вода в собственной квартире? — воскликнула Лариса возмущённо.
Он метался, пытаясь найти вентиль под раковиной, руки дрожали, вода продолжала литься, и только минут через десять, вызвав по телефону соседа снизу, который разбирался в сантехнике, ему удалось перекрыть подачу воды в квартиру полностью, оставив без воды не только кухню, но и ванную.
Праздник, и без того шедший неудачно, окончательно испортился. Гости, промочившие ноги, разбиравшие разлитую воду тряпками, найденными наспех, потеряли остатки праздничного настроения. Лариса, чей юбилей превращался в сплошное недоразумение, села на диван и заплакала от обиды.
— Это же мой юбилей должен был быть, а не какая-то неурядица, — говорила она сквозь слёзы. — Витя, ты всё испортил.
— Я не виноват, что кран сломался, — оправдывался он, хотя и сам понимал, что вина лежит не только на кране, но и на всей его неспособности организовать нормальный праздник без жены.
Гости постепенно начали расходиться, ссылаясь на позднее время, хотя было ещё не поздно, просто атмосфера окончательно испортилась. Кто-то из родственников, уходя, бросил колкую фразу о том, что без хозяйки в доме всегда бардак, и Виктор почувствовал, как эти слова, сказанные вроде бы в шутку, ударили его больнее, чем прямой упрёк.
К вечеру в квартире остались только Лариса с мужем, помогавшие немного прибрать самый очевидный беспорядок, и Виктор, сидевший на кухне среди луж воды, размокших полотенец и грязной посуды, которую некому было мыть, потому что раковина не работала.
— Как ты теперь без воды на кухне будешь? — спросила Лариса, натягивая куртку в прихожей.
— Вызову сантехника в понедельник, наверное.
— А до понедельника? Мыться-то как?
— В ванной пока что-то придумаю.
Лариса покачала головой, глядя на брата с выражением, в котором смешивались жалость и раздражение.
— Знаешь, Витя, я тебе честно скажу. Я всегда думала, что Нина преувеличивает, когда жаловалась мне иногда на усталость. А сейчас вижу, что ты без неё вообще не справляешься с элементарными вещами. Ты хоть представляешь, сколько она на себе тащила все эти годы?
— Не начинай тоже, — устало отмахнулся он.
— Я не начинаю, я просто говорю то, что вижу. У тебя вода полдня хлещет, а ты даже не знаешь, где вентиль перекрывается. Стол на юбилей организовать не смог нормально. Хлеб забыл купить. И это всё за две недели без жены.
Она ушла, оставив брата в тишине опустевшей квартиры, где на кухне всё ещё стояли лужи, а в раковине громоздилась немытая посуда.
Следующие дни превратились для Виктора в череду мелких и крупных неудобств, которые прежде казались ему само собой разумеющимися частями быта, не требующими особого внимания. Он не представлял, где лежат чистые полотенца, потому что Нина всегда доставала их сама, не глядя, из определённой полки шкафа. Он не знал, в каком магазине она покупала стиральный порошок определённой марки, который не вызывал у него раздражения кожи. Он не умел готовить ничего, кроме яичницы и пельменей, и питался в основном полуфабрикатами, разогретыми в микроволновке.
Сантехника вызвали только во вторник, потому что мастер оказался занят, и все выходные Виктор мылся частями в ванной, нагревая воду в чайнике, потому что горячей воды на кухне тоже не было. Мастер, осмотрев старый кран, покачал головой.
— Тут менять всю систему нужно, не только кран. Трубы старые, давление скачет. Вы что, давно не следили за состоянием?
— Жена этим занималась обычно, — признался Виктор с неохотой.
— Ну вот теперь понятно, почему не было проблем раньше, — сказал мастер, не скрывая иронии, и Виктор почувствовал, как краснеет от этого замечания постороннего человека.
Родственники, узнавшие о провале юбилея, звонили друг другу, обсуждая произошедшее, и хотя открыто никто не осуждал Виктора при встрече, за его спиной ходили разговоры о том, что без Нины в семье наступил полный беспорядок. Даже мать Виктора, узнавшая новости от Ларисы, позвонила сыну и неожиданно сказала:
— Ты бы поберёг Нину, сынок. Хорошая жена не на дороге валяется.
— Мама, ты о чём? Она меня бросила, уехала неизвестно куда, весь юбилей испортила своим отсутствием.
— Она не тебя бросила, Витя, она устала. Я же вижу, сколько лет она на себе всё тащит. Я в своё время тоже так с твоим отцом жила, всё терпела, а потом поздно было что-то менять. Не повторяй моих ошибок, разберись с собой, пока не поздно.
Эти слова матери задели Виктора сильнее, чем упрёки сестры, потому что мать редко вмешивалась в его дела, и то, что она произнесла подобное, означало, что ситуация выглядела серьёзнее, чем ему казалось.
Тем временем поход подходил к концу. На двенадцатый день группа спустилась с последнего перевала, и впереди показалась долина, где располагался базовый лагерь, откуда предстояло возвращение домой. Нина шла по тропе, чувствуя одновременно усталость и странное сожаление о том, что путешествие заканчивается.
За две недели она изменилась, и это чувствовалось не только в физическом смысле, хотя мышцы окрепли, а кожа приобрела лёгкий загар от горного солнца. Изменилось что-то внутри, какая-то внутренняя опора, которой раньше недоставало. Она научилась справляться сама, принимать решения, полагаться на собственные силы, и это ощущение оказалось настолько ценным, что она не собиралась от него отказываться, вернувшись домой.
В последний вечер похода, у прощального костра, Артём произнёс короткую речь, поблагодарив группу за стойкость и выносливость, а потом добавил, обращаясь как будто ко всем сразу и в то же время к каждому по отдельности:
— Горы всегда возвращают человеку то, что он потерял по дороге. Кто-то находит здесь силы, кто-то находит смелость что-то изменить в жизни. Главное, не растерять это, когда вернётесь домой, в привычную суету.
Нина слушала эти слова, глядя на догорающий костёр, и думала о том, что решение, принятое ещё до отъезда, не изменилось, а лишь укрепилось за эти дни. Она подаст на развод, как и говорила Виктору. Не из обиды, не из упрёка, а потому что впервые за много лет почувствовала, каково это, жить, руководствуясь собственными желаниями, а не чужими требованиями.
Обратная дорога заняла двое суток. Когда поезд подходил к Кострову, Нина смотрела в окно на знакомые пейзажи, на серые окраины города, и чувствовала странное раздвоение. Часть её хотела вернуться в горы, остаться там, где воздух был чистым, а жизнь простой и честной. Другая часть понимала, что предстоит разговор, который определит дальнейшую судьбу, и этот разговор будет непростым.
С вокзала она поехала не домой, а к Ольге, которая давно предлагала пожить у неё, если понадобится.
— Ну как поход? — спросила подруга, встречая её в дверях.
— Хорошо, — сказала Нина, и в этом коротком слове было столько смысла, что Ольга сразу всё поняла по выражению её лица.
— Домой поедешь?
— Поеду. Только не жить, а вещи забрать.
За две недели, проведённые в квартире Ольги, Нина решила несколько практических вопросов, связанных с разводом, проконсультировалась с юристом, начала оформлять документы. Виктор несколько раз звонил, сначала требовательным тоном, потом всё более растерянным, а под конец почти умоляющим.
— Нина, вернись, поговорим нормально, — говорил он в одном из последних звонков. — Я всё понял, честное слово.
— Что ты понял, Витя? — спрашивала она, не веря особо в искренность этих слов.
— Что без тебя тяжело. Кран сломался на юбилее, вода всё залила, гости расстроились, Лариса плакала. Я один со всем этим не справляюсь.
Нина слушала и понимала, что раскаяние мужа связано не с осознанием её усталости, не с признанием собственной несправедливости, а исключительно с бытовыми неудобствами, которые он испытал, оставшись один. Это было честное, но горькое понимание.
Через две недели после возвращения из похода она приехала в квартиру, где прожила двадцать пять лет, чтобы забрать оставшиеся вещи. Виктор открыл дверь сразу, будто ждал её звонка все эти дни, стоя у дверей.
— Пришла, — сказал он с облегчением в голосе. — Заходи, поговорим.
Квартира встретила её непривычным запахом сырости и запустения. На кухне до сих пор виднелись следы от воды на потолке, новый кран стоял на месте старого, но раковина была заставлена немытой посудой, а на полу лежал слой пыли, которого раньше никогда не было.
— Я не разбирался пока, — сказал Виктор, заметив её взгляд. — Работы много было, не успевал.
Нина прошла в спальню, достала с антресолей сумку, начала складывать в неё оставшиеся личные вещи, документы, украшения, которые не взяла с собой в поход.
— Нина, подожди, — сказал Виктор, входя следом. — Давай серьёзно поговорим, без спешки.
Она остановилась, посмотрела на него.
— Говори.
— Я понял, что был неправ, — начал он, и голос звучал искренне, насколько мог звучать искренне человек, впервые в жизни столкнувшийся с последствиями собственных поступков. — Юбилей провалился, гости обиделись, Лариса до сих пор со мной почти не разговаривает. Кран пришлось менять весь, трубы тоже, мастер сказал, что давно надо было следить. Я один со всем этим не справляюсь, Нина. Мне нужна твоя помощь.
Она слушала внимательно, ожидая услышать что-то другое, какое-то признание не в бытовых трудностях, а в чём-то более глубоком, но этого признания не последовало.
— Тебе нужна не я, Витя, — сказала она наконец. — Тебе нужен человек, который будет готовить, убирать, следить за краном и трубами, встречать гостей и организовывать твою жизнь. Раньше этим человеком была я, потому что считала это своим долгом. Теперь я так не считаю.
— Но ты же моя жена, — сказал он с недоумением, будто это слово само по себе объясняло все обязательства.
— Была женой. Двадцать пять лет была удобной, терпеливой, всегда готовой отложить свои желания ради твоих и ради твоей родни. Я устала быть такой, Витя. И поход просто показал мне, что можно жить по-другому.
— Ты серьёзно уходишь? Из-за какого-то похода?
— Не из-за похода. Из-за того, что поняла в походе. Что у меня есть право на собственную жизнь, на отдых, на мечты, которые не связаны с тем, удобно это тебе или родне.
Виктор сел на кровать, потирая лицо руками, и Нина впервые за долгое время увидела его не грозным и требовательным, а по-настоящему растерянным, потерявшим привычную уверенность.
— Что я маме скажу? Что Ларисе скажу?
— Скажи правду. Что жена устала быть прислугой в собственном доме и решила пожить для себя.
— Я не считал тебя прислугой, — возразил он, но в голосе не было прежней твёрдости.
— Может, и не считал так специально, Витя. Но так получалось на деле. Двадцать пять лет получалось именно так.
Она закрыла сумку, застегнула молнию, и Виктор, наблюдая за этим движением, вдруг спросил, тихо и совсем не так, как обычно разговаривал.
— А если бы я тогда отпустил тебя без скандала на этот твой поход? Если бы сказал, поезжай, дорогая, отдохни? Всё было бы по-другому?
Нина остановилась у двери, задумавшись над этим вопросом всерьёз.
— Может быть, — сказала она наконец. — Может быть, если бы ты хоть раз за двадцать пять лет спросил, чего хочу я, а не что удобно тебе, всё сложилось бы иначе. Но ты не спрашивал. Ни разу.
Она вышла из спальни, прошла через кухню, где новый кран молчал, и эта тишина после многолетнего капанья была непривычной. Нина остановилась в дверях, оборачиваясь в последний раз.
— Ты справишься, Витя. Придётся научиться.
Он остался стоять посреди квартиры, где на подоконнике вяли забытые цветы, которые всегда поливала жена, где в шкафах висела одежда, которую он сам никогда не гладил, где на кухне громоздилась немытая посуда, а в воздухе стоял запах сырости, въевшийся в стены за эти недели одиночества.
Нина спустилась по лестнице, где у почтовых ящиков её встретила Тамара Ивановна, вышедшая по обыкновению за письмами.
— Уходишь совсем, Ниночка?
— Ухожу, Тамара Ивановна.
— И как теперь, одна собираешься?
— Одна. Или не одна, там видно будет. Но точно не так, как раньше.
Соседка кивнула, будто ждала именно такого ответа, и, попрощавшись, ушла в свою квартиру, а Нина вышла на улицу, где стоял обычный сентябрьский вечер, прохладный, с запахом опавших листьев, и впереди была неизвестность, которая тревожила и в то же время манила почти так же сильно, как когда-то манили горы.
