Трёхцветная, тощая кошка сидела на нижней ступеньке и смотрела не на дверь, а на Лиду. Точнее, на миску в её руках. Зелёные глаза казались слишком большими для такой худой мордочки, и от этого кошка выглядела жалко.
Лида вышла на крыльцо, когда борщ уже дошёл. По коридору тянулся густой свекольный запах, а входная дверь стояла нараспашку: в доме было душно после готовки. Вот тогда кошка и появилась. Лида кивнула мужу на ступеньку и спросила тихо:
– Может, хоть покормить?
Геннадий стоял в дверном проёме.
– Кошку я в дом не пущу. Так.
Геннадий сказал это так, что кошка на крыльце вздрогнула. Хотя он даже не повысил голос.
Лида знала этот жест и короткое «так» в конце. Означало одно: разговор окончен. Она посмотрела на мужа, потом на кошку. Кошка моргнула. И Лида молча ушла обратно на кухню.
За ужином было тихо. Борщ, хлеб, луковые кольца на отдельной тарелке для Геннадия, который любил есть их отдельно и хрустеть громко. Он макнул кольцо в сметану, откусил. Крошки посыпались на клетчатую рубашку, но Лида не смахнула их, как обычно. Вместо этого подвинула хлебницу ближе.
Геннадий доел, сказал «спасибо» и ушёл к телевизору. Лида убрала посуду, вытерла стол, провела пальцем по старой трещине в клеёнке. Потом взяла мусорный пакет.
– Мусор вынесу, – бросила она в коридор.
Пакет был настоящий. А вот под тряпкой лежала миска с кусочками курицы. Лида вышла на крыльцо, и воздух обнял её запахом остывающей земли и сирени от соседского куста. Поставила миску у самой стены, за углом, где Геннадий не увидит, даже если выглянет.
Кошка появилась мгновенно. Откуда именно, Лида не поняла. Ела быстро, будто боялась, что еду могут отнять.
Лида стояла рядом и смотрела. Потом кошка подняла морду и облизнулась. Лида присела, протянула руку. Кошка ткнулась лбом в её пальцы и замурчала так тихо, что вибрация ощущалась ладонью сильнее, чем ухом.
Тёплая. Живая. От этого тепла Лида выпрямилась не сразу, а постояла ещё.
Потом забрала пустую миску и вернулась в дом. Геннадий смотрел телевизор. Не спросил ни про мусор, ни про миску. Конечно, всё видел. Но сделал вид, что не заметил.
Ночью Лида уснула сразу, как всегда. Геннадий лежал на спине и смотрел на полоску фонарного света, которая резала потолок пополам.
Он повернулся на бок, перевернул подушку прохладной стороной. Не помогло. Одеяло скомкалось, и он расправил его медленно, методично, чтобы хоть чем-то занять руки. Потом повернулся на другой бок.
За стеной, тонко и коротко, кто-то мяукнул.
Он замер, вслушиваясь. Мяуканье повторилось, ближе к входной двери.
Геннадий закрыл глаза. Он не спал.
Пролежал до рассвета, слушая, как тишина за стеной меняет форму. Мяуканье прекратилось где-то после двух, а может, после трёх. Он не считал. Просто тишина пришла на замену, и она оказалась хуже, потому что мяуканье хотя бы означало: кошка ещё здесь.
Геннадий лежал и вспоминал своё детство. В его доме кошек никогда не держали. А вот у бабушки была похожая кошка. В памяти всплыли её слова «Кошка пришла к тебе сама – к счастью. Грех её прогонять».
Утром он вышел на крыльцо раньше Лиды. Привычка: умыться, постоять, подышать. Но сегодня первым делом посмотрел вниз, на ступеньку.
Пусто.
Геннадий спустился босиком. Ноги обожгло холодной плиткой. Роса лежала на перилах крыльца, и он провёл по ним ладонью, машинально, оставляя сухой след. Обошёл дом, заглянул за кусты смородины, раздвинул мокрые ветки.
Кошки не было.
На соседнем участке хлопнула калитка. Ворона пролетела низко и тяжело, села на столб. Утро жило своей жизнью.
Пошёл к забору, потом к сараю. Старые доски почернели от времени, а щель между фундаментом и землёй была шириной в ладонь. Пахло сырым деревом и ржавчиной. Под ногой хрустнула ветка, и он замер, как будто мог спугнуть.
Опустился на корточки, и колени хрустнули.
– Кис-кис.
Произнёс так тихо, будто боялся, что Лида услышит, или соседи, или он сам.
Из щели блеснули зелёные глаза. Кошка лежала, поджав под себя лапы. При виде Геннадия она не вздрогнула. Моргнула медленно.
Он протянул руку. Кошка понюхала ладонь долго, осторожно. Потом ткнулась носом в запястье.
Геннадий взял её на руки. Осторожно, как берут то, что может сломаться от резкого движения. Весила она почти ничего, и в горле встал ком.
Сказал «ну вот» непонятно кому, и кошка прижалась к его фланелевой рубашке. Замерла. И Геннадий пошёл к дому.
Лида стояла у плиты с чайником, когда хлопнула входная дверь.
Шаги в коридоре. Геннадий вошёл в кухню с кошкой на руках, и трёхцветная голова крутилась, разглядывая потолок, плиту, подоконник. Потом кошка уткнулась носом ему в ключицу, и он перехватил её поудобнее.
Лида поставила чайник на конфорку. Медленно. Посмотрела на мужа, на кошку.
Геннадий опустил кошку на пол. Открыл шкаф и достал миску. Налил молока и поставил у стены, рядом с холодильником.
Кошка подошла и начала лакать, даже не оглядевшись. Звук мелких частых толчков языка о молоко заполнил кухню и стал единственным.
Лида открыла рот. Закрыла. Глаза намокли, и она отвернулась к окну, потому что знала: увидит Геннадий, скажет что-нибудь неловкое, и момент треснет. Поправляла заколку-крабик на затылке дольше, чем нужно. Гораздо дольше.
Геннадий сел за стол и посмотрел на кошку. Та подняла морду от миски. На усах висела капля молока, и зелёные глаза смотрели спокойно.
– Маруся.
Сказал так, будто имя было готово с вечера. С того момента, когда он увидел кошку и сделал вид, что не заметил. Имя просто ждало, пока его произнесут вслух.
