— Это ты сейчас серьёзно? — Ольга медленно перевела взгляд с телефона на Андрея. — Две недели на Ибице?
Андрей, который ещё минуту назад явно ждал совсем другой реакции, перестал улыбаться.
— А что такого? Я думал, ты обрадуешься. Мы давно нормально никуда не выбирались. Там хорошие даты, отель рядом с морем, перелёт удобный. Я специально всё посмотрел.
— Ты специально всё посмотрел… — повторила Ольга. — А то, о чём мы договаривались год назад, ты тоже специально решил не вспоминать?
— Оль, ну только не начинай сразу.
— Я ещё ничего не начала. Я спросила.
Он положил телефон на журнальный столик и сел на край дивана. В квартире Андрея всегда было легко понять, что хозяин любит куда-то уезжать. На холодильнике теснились магниты, на открытой полке рядом с наушниками стоял фотоаппарат, возле стены уже несколько дней дожидался очередной поездки компактный чемодан. Ольга раньше смотрела на всё это спокойно. Она и сама любила путешествовать. Только теперь каждая такая вещь почему-то напоминала ей совсем не о море и новых городах.
— Мы договаривались вернуться к разговору, — сказала она. — Мне исполнилось тридцать шесть. Год прошёл, Андрей.
— Я знаю, сколько тебе исполнилось.
— Тогда почему вместо разговора ты принёс билеты?
— Потому что билеты я купил сейчас. А разговор у нас никуда не денется.
— Он у нас девять лет никуда не девается.
Андрей резко поднялся.
— Опять девять лет! Как будто я тебя девять лет в подвале держал. Мы нормально жили. Работали, отдыхали, ездили куда хотели. Что в этом плохого?
Именно это Ольга в последние месяцы слышала от него всё чаще: «мы нормально жили». Спорить с самой фразой было трудно. Они действительно не бедствовали, не делили последние деньги до зарплаты, не сидели друг у друга на шее. Квартира принадлежала Андрею ещё до свадьбы, поэтому ипотеки у них не было. Был кредит, который они закрыли в первые годы брака, были обычные расходы, накопления, ремонты по мелочи. И были поездки, концерты, встречи с друзьями, внезапные выходные в другом городе — всё то, что Андрей очень любил и считал нормальной жизнью.
Ольга тоже не считала это чем-то плохим. Проблема была в другом. Каждый раз, когда она говорила о ребёнке, хорошая жизнь вдруг превращалась в хрупкую конструкцию, которую нельзя было трогать ещё хотя бы год.
В первый раз серьёзно они заговорили об этом примерно через год после свадьбы.
— Может, уже не будем откладывать? — спросила тогда Ольга. — Если получится не сразу, всё равно время уйдёт.
— Оль, у нас кредит ещё висит, — ответил Андрей. — Ну куда сейчас? Давай закроем его, и спокойно будем думать дальше. Ты сама потом скажешь спасибо, что не полезли в это с долгами.
Ей тогда было двадцать восемь. Год действительно не казался чем-то страшным. Кредит они выплатили быстрее, чем планировали. Ольга сама радовалась, когда последний платёж ушёл со счёта. Ей казалось, что теперь вопрос решён.
Но Андрей предложил сначала накопить нормальную финансовую подушку.
— Ребёнок — это не игрушка, — объяснял он. — Ты уйдёшь в декрет, доход уменьшится. Вдруг что-то случится? Я не хочу потом занимать деньги или считать каждую тысячу.
Аргумент звучал разумно. Ольга опять согласилась.
Они начали откладывать. Сумма росла. Потом Андрей сказал, что пока они ничем не связаны, хорошо бы увидеть несколько стран, куда с маленьким ребёнком ездить будет сложно.
— Ну сама подумай, — убеждал он жену. — Сейчас мы можем купить билеты за неделю и улететь. Потом всё. Коляска, режим, температуры, садик. Давай хотя бы немного поживём для себя.
Вот это «поживём для себя» Ольга сначала даже любила. В нём не было ничего угрожающего. Оно звучало как небольшая пауза перед общей взрослой жизнью, которую они оба выбрали. По крайней мере, она была уверена, что оба.
Один год сменял другой. Они действительно много где побывали. Андрей мог месяц обсуждать новую поездку, сравнивать билеты, читать отзывы, выбирать район, потом внезапно всё поменять, потому что нашёл более интересный вариант. Он часами рассказывал, куда они поедут осенью, на какой концерт можно попасть весной, где лучше арендовать машину. На такие планы у него всегда находились силы.
А разговор о ребёнке проходил иначе.
— Давай хотя бы начнём думать, — говорила Ольга.
— Мы и думаем.
— Нет, Андрей. Думать — это не говорить каждый раз «потом».
— А что ты от меня хочешь конкретно? Чтобы я назначил дату? Первое сентября, с восьми утра начинаем делать ребёнка?
— Не передёргивай.
— Я не передёргиваю. Я просто не понимаю, чего ты добиваешься этим давлением.
Тогда она обычно замолкала. Ей не нравилось быть человеком, который «давит». Особенно в вопросе, который должен был касаться двоих. Андрей никогда не говорил ей: «Я не хочу детей». Наоборот, иногда сам рассуждал, что когда-нибудь они будут хорошими родителями, что сначала хорошо бы ещё немного укрепиться финансово, что надо пользоваться свободой, пока она есть.
И Ольга верила именно слову «когда-нибудь».
В первые годы ей даже было неловко настаивать. Андрей умел говорить о будущем так, что его отсрочки казались не отказом, а почти заботой. Он не говорил: «Мне это не нужно». Он говорил: «Я хочу, чтобы мы подошли к этому нормально». И всякий раз находилось что-то, что можно было назвать нормальной причиной.
Когда кредит был ещё не закрыт, Ольга сама считала расходы и понимала, что лишние платежи действительно не помешают. Когда накопления были небольшими, ей нравилась мысль, что у семьи должен быть запас. Когда Андрей предложил первую большую поездку, она согласилась с удовольствием. Потом была вторая. Потом несколько коротких выездов, которые вообще не планировались заранее.
— Смотри, какие билеты, — мог сказать Андрей вечером. — Если сейчас взять, дешевле уже не будет.
— Мы же хотели деньги пока не трогать.
— Да сколько мы там потратим? Мы же не машину покупаем. Зато потом вспоминать будем.
На поездки у него почти всегда находилось объяснение, почему именно сейчас выгодно, удобно или просто жалко упускать возможность. Ольга нередко соглашалась, потому что сама не хотела превращаться в человека, который запрещает мужу всё приятное ради будущего ребёнка. Ей вообще не хотелось, чтобы ребёнок ещё до появления стал в их семье причиной ограничений и взаимных претензий.
Однажды, вернувшись из очередной поездки, она снова попробовала заговорить о будущем.
— Ну вот, съездили. Ты сам говорил: ещё одна страна, и потом уже серьёзно будем думать.
— Я говорил, что хорошо бы съездить. Не надо каждую мою фразу потом превращать в договор с печатью.
— Я не превращаю. Просто ты каждый раз ставишь какую-то точку, после которой якобы будешь готов. А мы до неё доходим, и точка переезжает.
— Потому что жизнь меняется. Что мне теперь делать, если я не чувствую себя готовым?
— Сказать мне об этом прямо.
— Я и говорю: пока не готов.
Тогда Ольга ещё не услышала в этом ответе главное слово — «пока». Оно опять давало надежду и одновременно позволяло Андрею ничего не обещать.
Со временем разговоры начали повторяться почти по одному кругу. Ольга говорила про возраст и желание стать матерью. Андрей отвечал, что ребёнок — это дорого, тяжело и навсегда. Она напоминала, что они не бедствуют. Он тут же находил новую опасность.
— Ты представляешь, сколько сейчас стоит всё детское?
— Представляю. Мы можем себе это позволить.
— А если ты потом не сможешь быстро выйти на работу?
— Значит, будем жить на меньшие деньги.
— Вот. Уже ограничения. А потом садик, болезни, кружки.
— Андрей, это называется ребёнок. Конечно, он будет требовать денег и времени.
— Именно. А ты говоришь об этом так спокойно, будто ничего не изменится.
— Я как раз понимаю, что изменится. Вопрос в том, хочу ли я этих изменений. Я хочу.
После таких разговоров Андрей обычно раздражался сильнее, чем Ольга. Ему казалось несправедливым, что от него требуют заранее согласиться на жизнь, которую он представлял почти сплошной потерей свободы. Ольге же всё труднее было понять, почему человек, который девять лет называл ребёнка их общим будущим, каждый раз говорит о нём только как о наборе проблем.
К тридцати двум годам оно стало раздражать. К тридцати трём — пугать. В тридцать четыре она уже несколько раз начинала разговор жёстче, чем раньше.
— Скажи мне просто, ты ребёнка хочешь или нет?
— Хочу. Когда-нибудь.
— Когда?
— Ну откуда я знаю? Почему всё надо превращать в график?
— Потому что у меня время идёт.
— У меня тоже идёт.
— Только для тебя это не совсем одно и то же.
После таких разговоров Андрей мог на несколько дней стать особенно внимательным. Они шли куда-нибудь ужинать, он предлагал выбрать поездку, приносил домой любимый Ольгин десерт. Не то чтобы он специально хотел её купить этим. Просто Андрей терпеть не мог длительное напряжение и всегда старался вернуть привычную жизнь как можно быстрее.
Ольга тоже возвращалась. Ей хотелось верить, что ещё немного — и муж действительно дозреет до решения, которое, как она была уверена, они приняли ещё много лет назад.
После её тридцатипятилетия эта вера почти закончилась.
Праздник прошёл спокойно. Через несколько дней Ольга вечером выключила телевизор и сказала:
— Всё, Андрей. Я больше не хочу откладывать этот разговор.
— Какой именно?
— Ты прекрасно знаешь какой.
Он сразу помрачнел.
— Оля, мы же это обсуждали.
— Мы это откладывали. Это разные вещи.
— И что ты предлагаешь?
— Определиться.
— Вот прямо сейчас?
— Да. Мне тридцать пять. Я хочу ребёнка. Я хочу семью не только из двух взрослых, которые работают, ходят на концерты и выбирают, куда лететь в отпуск. Мне это нравилось, Андрей. Правда нравилось. Но я не собиралась жить так всегда.
Он тогда долго ходил по комнате, потом остановился у окна.
— Дай мне год.
Ольга сначала даже не ответила.
— Ещё год?
— Последний. Я серьёзно. Через год вернёмся к этому вопросу нормально. Без истерик, без давления. Просто сядем и решим.
— А за этот год что должно произойти?
— Не знаю. Может, я сам привыкну к мысли. Может, почувствую, что готов.
— А если нет?
— Оль, ну зачем заранее всё портить?
Она согласилась. Не потому, что год был для неё мелочью. Наоборот. Она очень хорошо понимала, что это уже не тот возраст, когда можно бесконечно выдавать себе отсрочки. Но Андрей впервые назвал конкретный срок. Ольга за него и уцепилась.
Год после этого разговора Ольга старалась не возвращаться к теме каждую неделю. Она буквально запрещала себе считать месяцы вслух. Если Андрей предлагал куда-то сходить, она шла. Если хотел съездить на несколько дней, не устраивала проверок и не говорила, что деньги лучше отложить на будущего ребёнка. Ей хотелось выполнить свою часть негласного договора: не давить, дать ему время, не превращать год ожидания в двенадцать месяцев ссор.
Андрей довольно быстро расслабился. Через пару месяцев после обещания он уже обсуждал летние планы так, будто никакой конечной даты у их разговора не существовало. Ольга замечала это, но молчала. Ей казалось: если он сам попросил год, значит, он помнит. В какой-то момент она даже поймала себя на том, что ждёт своего тридцатишестилетия не как праздника, а как срока, после которого наконец должна появиться ясность.
За неделю до дня рождения Андрей спросил, чего она хочет в подарок.
— Ответа, — сказала Ольга.
— Опять ты…
— Нет, я не начинаю. Ты спросил — я ответила.
— Я вообще-то про подарок спрашивал.
— А я вообще-то год жду.
Он тогда ничего не сказал. Просто ушёл на кухню, а на следующий день вёл себя как обычно. Ольга решила не продолжать. Она уже устала вытаскивать разговор силой.
Поэтому билеты на Ибицу, появившиеся вскоре после её дня рождения, ударили по ней сильнее, чем могли бы ударить сами по себе. Андрей не просто захотел ещё один отпуск. Он снова занял ближайшее будущее тем, что было важно ему, и сделал это так естественно, будто прошлогоднего обещания никогда не существовало.
И теперь, ровно через год, он стоял перед ней с билетами на Ибицу и раздражался, что она портит хорошую новость.
— Ты помнишь, что сам сказал? — спросила Ольга.
— Помню я всё.
— Тогда давай. Год прошёл. Садимся и решаем.
— Прямо сегодня обязательно?
Ольга коротко рассмеялась.
— Нет, конечно. Можно ещё год подождать. Потом два. А там уже и вопрос сам отпадёт.
— Ну вот зачем ты так?
— А как мне ещё? Ты мне вместо ответа предлагаешь очередную поездку.
— Я предлагаю нам отдохнуть!
— От чего? От разговора о ребёнке?
— От всего! От работы, от этой вечной серьёзности. Оль, я не понимаю, почему ты решила, что если тебе тридцать шесть, то надо срочно переворачивать всю жизнь.
— Потому что я хочу ребёнка. Я тебе это не вчера сообщила.
— А я не хочу превращать нашу жизнь в бесконечные пелёнки, крики и недосып! Что тут непонятного?
Ольга замерла. За девять лет он много раз говорил о расходах, ответственности, свободе, неудобных перелётах с малышами, о том, что дети болеют и что друзья после рождения ребёнка перестают принадлежать себе. Но настолько прямо он ещё не говорил.
— Значит, ты не хочешь?
— Я не это сказал.
— А что ты сказал?
— Что я не хочу вот этого всего прямо сейчас.
— Андрей, тебе тридцать восемь.
— И что? Мне теперь по паспорту положено срочно хотеть детей?
— Нет. Не положено. Я вообще не про это. Я пытаюсь понять, ты собираешься становиться отцом или нет.
— Когда-нибудь, возможно, да.
Ольга смотрела на него несколько секунд, будто ждала продолжения. Но Андрей молчал. Он действительно считал, что ответил достаточно. Для него «возможно» оставляло дверь открытой. Для неё эта дверь в тот момент как раз закрылась.
— Когда-нибудь, возможно… — повторила она. — После девяти лет брака.
— Не надо делать из этого трагедию.
— А что мне из этого делать?
— Нормальный разговор. Ты сейчас себя заводишь на пустом месте.
— На пустом?
— Да! У нас хороший брак. Мы друг друга любим. У нас нет проблем с деньгами, нет вечных скандалов. Мы живём нормально. И ты сейчас готова всё это перечеркнуть только потому, что тебе внезапно понадобился ребёнок именно сейчас.
— Внезапно?!
— Ну не цепляйся к слову. Ты поняла, что я имел в виду.
Ольга отошла к дивану, потом снова повернулась к мужу. За последние годы ей много раз хотелось сказать ему всё сразу, но обычно она останавливала себя. Боялась перегнуть, боялась превратить тему ребёнка в обязанность, боялась, что Андрей согласится только потому, что она дожала. Теперь эти страхи вдруг стали неважными. Он сам наконец произнёс то, что раньше прятал за кредитами, накоплениями и поездками.
— Сколько ещё лет ты собирался кормить меня этим своим поживём для себя?! Тебе уже под сорок, Андрей, а ты всё боишься, что ребёнок помешает твоим вечеринкам и поездкам! Я не собираюсь состариться, ожидая, когда ты наконец нагуляешься! Хочешь свободы — получай её, только уже без меня!
— Ты вообще слышишь себя?! — закричал Андрей. — Ты сейчас из-за одной фразы развод устроила!
— Не из-за одной фразы. Из-за девяти лет.
— Каких девяти лет? Мы девять лет жили вместе!
— Да. И все девять лет я думала, что у нас одна и та же цель, просто ты к ней пока не готов. А у тебя никакой цели нет. Тебе удобно, как сейчас, и ты хочешь, чтобы так было всегда.
— А что плохого в том, что мне удобно жить хорошо?
— Ничего. Только мне нужна другая жизнь.
— И ради этой своей идеи ты готова разрушить брак?
— Это не идея.
— Именно идея! Ты вцепилась в неё так, будто без ребёнка вся твоя жизнь бессмысленна. А если не получится? Ты вообще об этом думала? Если ты сейчас уйдёшь, у тебя что, завтра автоматически появится ребёнок?
Ольга побледнела, но не отвела взгляд.
— Нет. Не появится.
— Вот именно. Тебе тридцать шесть. Пока развод, пока ты кого-то встретишь, пока отношения… Ты сама себе сейчас всё усложняешь. А потом пожалеешь.
— Возможно.
Андрей явно не ожидал такого ответа.
— Что «возможно»?
— Возможно, я пожалею. Возможно, у меня вообще никогда не будет ребёнка. Я это понимаю лучше тебя. Только это не причина ещё несколько лет ждать, пока ты решишь, что уже достаточно нагулялся.
— Ты говоришь так, будто я какой-то гуляка, который домой не приходит!
— Я не говорю про измены или про то, что ты где-то пропадаешь. Я говорю про образ жизни, Андрей. Про то, что ты всё время защищаешь его от ребёнка, которого у нас ещё даже нет.
— Потому что я вижу, как люди после детей живут! Всё крутится вокруг них. Никуда просто так не сорвёшься. На концерт не пойдёшь, если оставить не с кем. Отпуск планируй под садик, потом под школу. Деньги туда же. Я не хочу проснуться однажды и понять, что от моей жизни ничего не осталось.
— Вот. Наконец-то.
— Что «наконец-то»?
— Нормальный ответ.
— Я ведь не требую от тебя обещать, что всё будет легко, — сказала Ольга уже спокойнее. — Не требую стать другим человеком за вечер. Мне нужен честный ответ: ты хочешь прийти к этой жизни или всё время надеешься, что я перестану её хотеть?
— Почему сразу «надеюсь»?
— Потому что другого объяснения я уже не вижу. Каждый год тебе надо ещё немного времени. Но ты ничего не делаешь с этим временем. Ты просто живёшь дальше.
— А что я должен делать? Ходить и тренироваться хотеть ребёнка?
— Хотя бы думать не только о том, чего лишишься.
— А я должен притвориться, что ничего не лишусь?
— Нет. Но ты девять лет перечисляешь мне только минусы. Ни разу не слышала от тебя за последние годы: «Да, мне страшно, но я хочу семью с ребёнком». Ни разу.
Андрей отвернулся. Ольга увидела по его лицу, что он злится не столько на неё, сколько на необходимость отвечать без привычного «посмотрим».
— Потому что я не люблю говорить громкие слова, — наконец сказал он.
— Ты прекрасно умеешь говорить конкретно, когда речь про поездку. Там у тебя даты, цены, планы, что смотреть и куда ехать. А тут девять лет одна фраза: когда-нибудь.
— Сравнила ребёнка с отпуском.
— Нет. Я сравнила твою способность принимать решение.
— Я не сказал, что никогда не хочу детей!
— Ты сказал достаточно. Ты их боишься как конца своей жизни. И девять лет надеешься, что я буду ждать, пока страх сам пройдёт.
Андрей раздражённо провёл ладонью по волосам.
— А ты хочешь, чтобы я соврал и сказал: да, давай прямо сейчас? Чтобы потом я тебя ненавидел за это?
— Нет. Я хотела, чтобы ты честно сказал мне раньше, что не готов и не знаешь, будешь ли готов вообще.
— Я и сам не знал!
— Хорошо. Но год назад ты уже точно знал, что я больше ждать не могу. Ты попросил ещё год и что сделал за этот год? Купил билеты.
— Ты опять про эти билеты…
— Потому что это очень понятно. Я ждала разговора, а ты планировал Ибицу.
— Да что ты прицепилась к этой Ибице? Можно билеты сдать!
— Дело не в билетах.
— Тогда в чём?!
— В том, что ты опять решил за нас обоих: ещё немного поживём как тебе удобно, а там посмотрим.
Андрей несколько секунд молчал, потом сказал уже тише:
— Если ты сейчас уйдёшь, назад всё так просто не вернёшь.
— Я знаю.
— И наш брак тоже.
— Я знаю.
— Девять лет, Оль.
— Вот именно.
Он отвернулся и сел на диван. Ольга впервые за весь разговор перестала повышать голос. Она вдруг очень устала. Даже не от ссоры, а от необходимости снова объяснять то, что, как ей казалось, давно было сказано.
— Я сегодня никуда не поеду, — произнесла она. — Уже поздно. Завтра соберу вещи.
— То есть ты реально решила?
— Да.
— Из-за ребёнка, которого даже нет.
— Из-за того, что мы хотим разного.
— Не надо говорить за меня.
— Тогда скажи сам. Ты готов в ближайшее время стать отцом?
Андрей посмотрел на неё, но ответа не дал.
Этого Ольге хватило.
Ночью они почти не разговаривали. Андрей ушёл в спальню, Ольга осталась в гостиной. Она не строила планов на новую жизнь и не убеждала себя, что всё обязательно получится. Наоборот, впервые за долгое время позволила себе подумать о самом неприятном: гарантий действительно не было. Ни один развод не возвращал годы. Ни одна новая жизнь не обещала ей ребёнка просто за смелость уйти.
Но рядом с этим была и другая мысль. Если она останется, то через год Андрей с большой вероятностью снова скажет «не сейчас». Потом ещё раз. И тогда виноватить уже будет некого. Он хотя бы честно показал, что его устраивает настоящее. Это Ольга всё надеялась превратить это настоящее в переходный период.
Утром Андрей вёл себя так, будто ночной разговор можно ещё как-то отменить.
— Кофе будешь?
— Нет.
— Оль, ну мы вчера оба наговорили лишнего.
— Я не наговорила.
— Ты на эмоциях сейчас.
Ольга достала из шкафа дорожную сумку.
— Я девять лет на эмоциях?
— Ты опять начинаешь.
— Нет. Я собираюсь.
Он стоял в дверях спальни и смотрел, как она складывает одежду. Большую часть вещей Ольга даже не пыталась забрать сразу. Квартира была Андреева, это никогда не оспаривалось. Мебель, техника, всё основное тоже оставалось здесь. Ей нужны были одежда, личные вещи, ноутбук, косметика и то, без чего неудобно было бы жить ближайшие дни.
— И куда ты?
— К сестре.
— Надолго?
Ольга остановилась.
— Андрей, я вчера сказала, что ухожу.
— Люди после ссор много чего говорят.
— А я не просто сказала.
— И что ты будешь делать дальше?
— Подам на развод.
Он усмехнулся, но как-то совсем невесело.
— Быстро ты всё решила.
— Нет. Очень медленно.
— Хорошо. Допустим, ты подашь. А потом что? Начнёшь срочно искать человека, который согласится на ребёнка?
— Я не знаю, что будет потом.
— Вот! А рушишь всё сейчас.
Ольга застегнула сумку.
— Я ничего не рушу за один день. Просто вчера наконец перестала делать вид, что мы идём в одну сторону.
— Удобная формулировка.
— Какая есть.
Она уехала к сестре. Андрей не удерживал её физически, не прятал ключи и не устраивал сцену в подъезде. До последнего момента он, похоже, ждал, что Ольга остынет и вернётся через день или два. Раньше после тяжёлых разговоров так и происходило: проходило время, они оба переставали злиться и снова начинали жить привычно.
Только на этот раз Ольга не вернулась.
Через неделю она подала на развод.
Когда Андрей понял, что это не демонстрация и не попытка напугать его, он снова заговорил о том, что она совершает ошибку.
— Ты перечёркиваешь девять лет, — сказал он.
— Они никуда не исчезнут.
— Тогда зачем всё это?
— Потому что десятый год я так жить не хочу.
— А если через полгода поймёшь, что я был прав?
— Тогда это будет моя ошибка.
— И всё?
— А что ты хочешь услышать?
— Что ты хотя бы понимаешь, что делаешь.
— Я понимаю. А ты всё ещё думаешь, что проблема в том, что я слишком тороплюсь.
— Потому что ты торопишься.
Ольга больше спорить не стала. Этот разговор уже ничего не менял.
Развод прошёл без большой войны. Общей недвижимости у них не было: квартира принадлежала Андрею ещё до свадьбы. За годы брака они успели накопить деньги, но делить там было нечего до последней ложки и табуретки. Накопления разделили без большого спора. Ольге было даже странно, что практическая часть девяти лет совместной жизни оказалась проще той одной темы, которую они годами не могли нормально договорить.
Андрей ещё какое-то время считал, что бывшая жена обязательно передумает. Не в смысле вернётся сразу, а хотя бы признает, что разрушила нормальную жизнь из-за собственного страха не успеть. Он и правда не считал себя человеком, который сделал что-то ужасное. Детей он не обещал к конкретной дате, не запрещал Ольге чего-то делать, не изменял ей и не жил двойной жизнью. В его представлении он просто хотел сохранить тот уклад, который нравился им обоим много лет.
Только Андрей упускал одну вещь: Ольге этот уклад нравился не как конечный вариант. Для неё путешествия, концерты и свобода были частью жизни до следующего этапа. Для него следующий этап всё время выглядел потерей того, что уже есть.
После развода он довольно быстро вернулся к привычному ритму. Поездки никуда не делись, встречи с друзьями тоже. Если выпадали свободные выходные, Андрей легко мог решить вечером, что утром поедет в другой город. Его больше никто не спрашивал, когда они наконец вернутся к разговору о ребёнке. И, если быть честным, это его устраивало.
Ольге было тяжелее. Не потому, что она вдруг засомневалась в причине развода. С ней всё было как раз ясно. Тяжело было от другого: решение уйти не давало ей никакой гарантии. Ей по-прежнему было тридцать шесть. Она по-прежнему хотела ребёнка. Только теперь рядом не было мужа, с которым она девять лет представляла себе будущую семью.
Иногда ей хотелось рассердиться на себя прежнюю — ту, которая согласилась сначала закрыть кредит, потом накопить денег, потом ещё немного поездить. Но каждый раз Ольга вспоминала, почему соглашалась. Андрей ни разу не сказал ей прямого «нет». Если бы сказал, всё могло закончиться намного раньше. Может быть, от этого было бы больнее тогда, зато честнее.
Теперь исправить эти годы было нельзя.
Андрей остался жить так, как хотел: путешествовал, встречался с друзьями и никаких детей заводить не собирался. Ольга тоже не получила гарантии, что успеет стать матерью. Но ещё несколько лет ждать человека, который не мог даже честно сказать ей нет, она отказалась…
