— Ты почему молчишь? Я тебя спрашиваю. Мы с чем к тебе пришли?
— Я слышу, Валентина Петровна.
— Слышит она. Сергей, она слышит.
— Мам, ну не надо, — сказал Сергей. Он сидел на краю стула в куртке и вертел в руках телефон.
— Что значит не надо? Человек в беде, а она слышит.
— Какой человек? Вы про Серёжу? — Нина поставила чайник на плиту и повернулась к ним. — Расскажите ещё раз, по порядку. Я что-то запуталась.
— Чего тут путаться. Серёже срочно нужны деньги. Ты их снимешь со вклада, завтра же. Двести тысяч. Витя тебе скажет то же самое.
— Витя на рейсе до восьми. Вы это знали.
Свекровь поджала губы и посмотрела на сына. Сергей уткнулся в экран.
— Ничего я не знала. Пришли и пришли. Что, родной матери мужа нельзя прийти в дом?
— Можно, — сказала Нина. — Чай будете?
— Какой чай. Ты слышала, что я сказала? У мальчика долги. Люди звонят, угрожают. А у тебя деньги лежат под процентом, копейки эти проценты. Лежат и лежат. Для чего лежат?
— Это мои накопления, Валентина Петровна. Я их шесть лет собирала. По пять, по десять тысяч. С каждой премии.
— Вот и хорошо, что собирала. Пригодились.
— Не вам пригодились. Мне.
В кухне стало тихо. Чайник начал потихоньку шуметь. Нина смотрела на свекровь и думала, что за двенадцать лет ни разу не видела, чтобы та приходила к ним без дела. Просто так, на пирог. Всегда с пакетом, в котором лежало что-то нужное ей, а не им. То банки вернуть. То давление померить. То спросить, нет ли у Вити знакомого, который починит холодильник.
— Сколько он должен? — спросила она.
— Сколько надо, столько и должен.
— Серёжа, сколько?
— Сто восемьдесят семь, — буркнул Сергей, не поднимая головы.
— На что взял?
— На жизнь.
— На какую жизнь, Серёж? Ты же работаешь.
— Да что ты к нему пристала! — Валентина Петровна стукнула ладонью по столу. Сахарница подпрыгнула. — Допрос устроила! Он молодой человек, ему надо одеться, обуться, машину обслужить. Сейчас все в долг живут. Это ты у нас каждую копейку в чулок прячешь.
— Я не прячу. Они в банке лежат.
— В банке. А человеку не помочь.
— Я помогала, — сказала Нина тихо. — Три года назад. Тридцать тысяч. Вы тогда обещали вернуть к осени.
— Вот! Вот! — свекровь вскинула руки. — Она ещё тридцать тысяч помнит! Мать мужа попрекает!
— Я не попрекаю. Я говорю, что помогала.
— Мам, пойдём, — Сергей встал. Куртка на нём зашуршала. — Видишь, не хочет.
— Сядь!
Он сел. Нина заметила, как он это сделал, послушно, как школьник. Сорок один год человеку. Она налила воды в чашку, потому что нужно было чем-то занять руки.
— Нина, — свекровь заговорила другим голосом, мягким, почти ласковым. Это был плохой знак. — Мы же не чужие. Ты в нашу семью пришла, мы тебя приняли. Я Вите говорила, хорошая женщина, тихая, не пьющая. Я тебя защищала.
— От кого?
— Да хоть от кого. Люди разное говорили. Что без детей, что старше. А я говорила, ничего, зато хозяйственная.
— Спасибо, Валентина Петровна.
— Так что же ты теперь? Хозяйственная. Хозяйка. А на родного человека денег жалеешь.
— Не жалею. Я просто не дам.
— Как это не дашь?
— Вот так. Не дам. Двести тысяч это почти всё, что у меня есть. Мне пятьдесят четыре. Мне ещё работать и работать, а потом на пенсию жить. Я не отдам их за приставку и диски.
— Какую приставку? — свекровь повернулась к сыну.
— Мам, ну…
— Какую приставку?
— Я не знаю, — сказала Нина. — Мне Витя говорил. Он видел у Серёжи. И колёса на машину.
— Это было давно!
— Тогда, значит, и долг давний. Пусть Серёжа сам разбирается. Он взрослый.
Чайник закипел. Нина выключила газ и услышала, как свекровь медленно, с шумом поднялась со стула.
— Бездушная, — произнесла она в пространство. — Вот ты какая. Скряга бездушная. Я это Вите скажу. Пусть знает, на ком женился.
— Скажите.
— И скажу.
— Мам, пошли.
— Иду. Куда я денусь. Старая больная женщина, пешком по лестнице. Лифт у них не работает, а кое у кого деньги лежат без дела.
Она взяла сумку, перекинула через плечо и прошла в коридор. Сергей за ней. Он на секунду остановился у двери, посмотрел на Нину так, будто хотел что-то сказать. Потом дёрнул плечом и вышел.
Дверь хлопнула. Нина осталась стоять у плиты с пустой чашкой в руке. Внутри у неё всё сжалось и не отпускало. Она поставила чашку в раковину. Потом достала другую, налила себе чаю, села и долго смотрела на сахарницу, которую свекровь так и не поставила на место.
Виктор пришёл в начале девятого. Она слышала, как он долго возился с ключом, хотя замок у них был хороший, не заедал. Потом разувался. Потом включил воду в ванной. Он всегда так делал, когда знал, что дома будет разговор. Тянул время.
Нина сидела на кухне. Чай давно остыл. Борщ в кастрюле она разогревать не стала.
— Привет, — сказал он, заходя. Лицо усталое, серое, под глазами мешки. Пятьдесят семь лет, а по вечерам казалось, что все шестьдесят пять. — Мама звонила.
— Уже?
— Минут двадцать назад. На дороге взял трубку, на остановке. Плакала.
— Понятно.
— Нин, что случилось?
— А что она сказала?
— Что ты её выгнала. Что она к тебе по-человечески, а ты её чуть не за порог. Что Серёже угрожают, а ты сидишь на деньгах.
Нина встала, налила борща в тарелку, поставила в микроволновку. Спиной к нему было проще.
— Я никого не выгоняла. Они пришли, когда тебя не было. Это первое.
— Это она не нарочно.
— Нарочно, Витя. Она знала, что ты на рейсе. Она всегда приходит с такими разговорами, когда тебя нет. Потому что с тобой так не выйдет, ты начнёшь мяться, и ей придётся ждать. А со мной ей кажется проще.
— Ты несправедливая.
— Я? Хорошо. Давай по порядку. Они пришли и потребовали, именно потребовали, чтобы я завтра сняла все двести тысяч. Все. Вклад закрыла. Ты понимаешь, что это значит? Мы с тобой шесть лет…
— Это твои деньги.
— Вот именно, мои. Ты сам так говорил. Когда я начинала копить, ты сказал, пусть будет твоя подушка. А теперь что?
Микроволновка пискнула. Виктор сел за стол, сложил руки перед собой. Большие руки, с въевшимся маслом возле ногтей, как ни мой. Нина поставила перед ним тарелку, положила хлеб, села напротив.
— Я не говорю, что надо отдать, — сказал он наконец. — Я говорю, что у Серёжи долг. Может, надо подумать. Может, часть.
— Сколько он должен?
— Мама сказала, сто восемьдесят семь.
— А на что он взял?
— Нин.
— Нет, я спрашиваю. На что?
Виктор взял ложку, опустил в борщ, помешал. Не поднёс ко рту.
— Приставку купил. Дорогую. И диски на машину. Но, Нин, он молодой, ему хочется. Я в его годы тоже…
— В его годы ты уже женат был. Первый раз. И Лиду кормил.
— Ну…
— Ему сорок один год, Витя. Сорок один. Он живёт с матерью, на её пенсию и на то, что ты подкидываешь. Ты думаешь, я не знаю, сколько ты ему даёшь?
— Это мой брат.
— Знаю, что твой.
— И мать мне…
— Подожди. Мать, мать. А я тебе кто?
Он наконец посмотрел на неё. Взгляд был такой, как у собаки, которую позвали с двух сторон. Нина видела этот взгляд много раз. Тогда, два года назад, когда выяснилось с дачей. Мать позвонила и сказала, что сливы пропали, что кто-то обнёс, что в этом году ничего, а сын должен приехать и посмотреть, как они там без него. Виктор поехал, потратил выходной, починил забор, привёз мать на машине. А через месяц соседка по даче, милая тётка, при встрече сказала Нине, что сливы у Валентины Петровны уродились на славу, она у неё пять вёдер купила, по хорошей цене.
Виктор тогда промолчал. Съел ужин и лёг. А наутро позвонил матери и спросил, как здоровье.
Нина тогда не стала больше ничего говорить. Решила, что это его мать и его дело.
— Ты мне жена, — сказал Виктор сейчас, и голос у него был тихий. — Конечно, жена. Просто она сказала…
— Что она сказала?
— Что у неё сердце. Что от нервов.
— От каких нервов? Она сидела на этом стуле и стучала по столу кулаком. Сахарница прыгала. У человека с больным сердцем такая сила?
— Нин, не надо так.
— Как?
— Зло.
Она молчала. Он ел борщ, ложка стучала о край тарелки. Потом он сказал, не поднимая глаз:
— Я поговорю с ней завтра. Узнаю, как есть на самом деле.
— Поговори.
— Ты только не обижайся.
— Я не обижаюсь. Я устала, Витя. У меня сегодня с утра шестьдесят человек в регистратуре. У всех талоны, у всех полисы потерялись. А вечером ты ещё и это.
— Я понимаю.
— Не понимаешь. Но ладно.
Она встала, убрала хлеб в хлебницу и ушла в комнату. Закрыла за собой дверь. Села на кровать и просидела так минут десять, пока не услышала, как на кухне щёлкнул выключатель.
На следующий день она отпросилась с обеда. Лариса позвонила сама.
Но об этом позже, потому что сначала случилось то, что случилось днём.
Нина была на работе. Окошко номер три, длинная очередь, у стариков на руках талоны, у кого-то перепутаны даты. Она работала быстро, привычно, говорила спокойно, как умела. В регистратуре её любили. Говорили, что у Нины Сергеевны ангельское терпение. Она не спорила, хотя знала, что терпение не ангельское. Просто ей всегда было проще выслушать, чем сорваться.
Телефон зазвонил под стойкой. Номер мужа.
— Нин, — сказал Виктор, и по голосу она сразу поняла, что что-то не так. Он сипел, будто пробежал сто метров. — Нин, ты можешь говорить?
— Витя, я на работе. Что там?
— Мама… Ей плохо. Она позвонила, она не могла говорить, хрипела. Сказала, что вызвала скорую. Что давление, что сердце.
— Так.
— Ей нужен стационар. Домашний. Платный. Там, понимаешь, врачи приходят, капельницы ставят. Это не в обычной больнице, там у неё не выдержит. Нужны лекарства редкие, импортные. Сто восемьдесят семь тысяч, Нина. Это срочно. Прямо сегодня.
Она замерла с рукой на мышке. Перед окошком стояла женщина с папкой и терпеливо ждала.
— Сколько, ты сказал?
— Сто восемьдесят семь.
— Витя.
— Что?
— Подожди. Повтори сумму.
— Сто восемьдесят семь тысяч рублей, Нин. Ты что, не слышишь? Мама там лежит.
— Сто восемьдесят семь. Точно?
— Да что ты как попугай! Конечно точно, она мне сама сказала! Они ей посчитали, там и стационар на неделю, и препараты.
— Витя, это ровно та сумма, которую вчера просил Серёжа.
В трубке замолчали. Она слышала, как по ту сторону кто-то сигналит, как хлопает дверца. Он был в машине.
— Ну и что, — сказал он наконец.
— Как что? Это одна и та же цифра. Копейка в копейку. До вчерашнего вечера у твоего брата долг сто восемьдесят семь. Сегодня у твоей матери лечение сто восемьдесят семь. Ты не видишь?
— Нина! — он почти закричал. — Это не время считать! У неё сердце! Мама лежит, а ты…
— Я не считаю. Я просто…
— Снимай деньги. Слышишь? Сегодня же, после работы, я заеду, мы поедем в банк, я сам тебя довезу. Я прошу тебя. Это моя мать.
— Витя, послушай меня.
— Нет, ты послушай! Ты вчера её выгнала, а сегодня она там! Если с ней что-нибудь случится, я тебе этого не прощу. Слышишь? Не прощу!
Он сбросил звонок. Нина положила телефон на стойку. Пальцы у неё были холодные, как будто она только что держала в руках лёд.
— Женщина, вы будете? — осторожно спросила та, что стояла у окошка.
— Да. Извините. Давайте вашу карту.
Она принимала карту, вбивала номер, печатала талон. Руки делали всё сами. Голова была где-то в другом месте. Она ловила себя на том, что считает. Сто восемьдесят семь. Сто восемьдесят семь. Сто восемьдесят семь. Вчера у Серёжи был долг, сегодня у матери лечение. Какое совпадение. Как удачно, что стоимость лекарств сошлась с долгом младшего сына.
В обед она вышла на лестницу, где обычно никого не было, и набрала Ларису. Лариса Андреевна, заведующая терапевтическим отделением в той самой больнице при поликлинике, подруга ещё со школы. Они вместе сидели на последней парте, вместе списывали физику, потом разошлись по разным институтам и вдруг оказались в одном здании. Нина в регистратуре, Лариса на втором этаже.
— Ты чего звонишь, — сказала Лариса вместо приветствия. — У меня обход через десять минут.
— Лар, мне нужна твоя помощь. Только не пугайся.
— Сразу пугаюсь. Говори.
Нина рассказала. Коротко, без лишних слов. Свекровь, долг, звонок, цифры. Лариса слушала, не перебивая, потом хмыкнула.
— Сто восемьдесят семь, говоришь?
— Да.
— И платный домашний стационар?
— Так она сказала.
— Нин, ну это же спектакль. Ты это понимаешь?
— Понимаю. Витя не понимает. Или понимает, но делает вид. Не знаю.
— Что ты хочешь?
Нина прислонилась к холодной стене. Окно на лестнице было приоткрыто, оттуда тянуло сыростью и чем-то прелым.
— Хочу, чтобы всё было по-настоящему. Если ей правда плохо, пусть её положат. По-человечески, в нормальную палату, под наблюдение. У нас же в отделении лечат хорошо. Бесплатно. По направлению. Ты можешь выписать направление? Заранее. Чтобы если что, прямо с ним и ехать.
— На неё лично?
— На неё.
— Без осмотра я не имею права.
— Лар.
— Ладно, не кричи, — Лариса вздохнула, и Нина услышала, как шуршит бумага. — Слушай, у нас порядок такой. Если человек обращался с жалобами на сердце и давление, а скорая подтвердит необходимость, направление действует. Но у тебя ведь не так. Ты хочешь заготовку?
— Я хочу, чтобы было куда ехать.
— Хорошо. Я оформлю плановую госпитализацию по поводу гипертонии, под наблюдение, как у нас положено. Документы пришлю тебе в мессенджер. Ты распечатаешь, подпись у меня стоит, печать поставлю потом, когда она появится. Если она, конечно, появится. Мест у нас хватает, шестиместная палата, овсянка на воде, магнезия уколами. Не санаторий.
— Мне санаторий и не нужен.
— Нин. Ты хочешь её проверить или хочешь, чтобы тебя оставили в покое?
Нина помолчала. На этаже внизу хлопнула дверь.
— Не знаю. Наверное, и то и другое.
— А муж что?
— Муж верит маме.
— Понятно, — сказала Лариса. — Ну что, лови файл.
— Спасибо.
— Не за что. Ты только держись. Я таких знаю. Они не уходят, пока не получат. А когда видят, что не получат, обижаются на всю жизнь. Это такая порода.
Нина нажала отбой и ещё минуту стояла с телефоном в руке. В голове было странно ясно. Она вдруг поняла, что не злится. Была усталость, была тяжесть в груди, как после долгой ходьбы с сумками, но злости не было. Было желание дойти до конца и посмотреть, как всё обернётся.
Потом пришёл файл. Нина зашла в кабинет, где стоял принтер, сунула флешку, подождала, пока бумага выползет тёплая. Сложила пополам, ещё раз пополам, убрала в сумку. Бланк с синей полоской сверху и размашистой подписью Ларисы внизу.
Остаток смены она отработала, как в тумане. Кто-то спросил про справку, она ответила про анализы. Кто-то хотел записаться к окулисту, она записала к ЛОРу, потом поправилась, извинилась. Коллега Тоня посмотрела на неё внимательно и ничего не сказала.
В пять Виктор подъехал к крыльцу. Она увидела его машину ещё издали. Он вышел, открыл ей дверь, сам, чего давно не делал. Лицо у него было сжатое, белое.
— Ну? — спросил он. — Пойдём в банк.
— Нет, Витя.
— Что нет?
— В банк мы не пойдём. Мы поедем к твоей маме. Прямо сейчас. Я хочу посмотреть, как она.
— Нин, времени нет! Деньги нужны сегодня!
— Если ей так плохо, как ты говоришь, то деньги потом. Сначала увидеть. Я возьму с собой бумаги, посмотрим, что нужно. Может, они и правда нужны.
Он нахмурился. Видно было, что ему хочется спорить, что внутри у него что-то бьётся. Но он только кивнул, резко, и сел за руль.
Ехали молча. Было около шести, час пик. Город стоял в пробках, фонари уже зажглись, хотя небо ещё держало серый свет. Виктор вёл машину цепко, напряжённо, обгоняя то справа, то слева. Нина смотрела в окно на витрины, на людей, торопившихся к остановкам.
Она думала о том, почему согласилась. Не потому, что пожалела свекровь. Не потому, что поверила. Просто захотела увидеть, как именно это будет. Что у Валентины Петровны на лице. Что она скажет, когда увидит невестку на пороге. Куда посмотрит, когда в руках у Нины будет бумага. Её саму удивляло, как мало в ней было страха и как много упрямого любопытства.
— Ты думаешь, она придумала, — сказал Виктор. Не вопрос. Просто сказал, глядя на дорогу.
— Я не знаю.
— Ты думаешь. Я вижу.
— Витя, я говорю только, что цифра совпала.
— Это просто цифра.
— Хорошо.
— Мало ли что бывает. Совпадения бывают.
— Бывают.
Он стиснул руль так, что костяшки побелели. Помолчал. Потом сказал, совсем тихо:
— Она раньше так не делала. Только с дачей. Но там другое.
— Другое.
— Ты считаешь, я дурак?
— Нет.
— Считаешь.
— Витя, я считаю, что ты её сын. Что ты с детства привык. Если мама сказала, значит, так и есть. Ты не дурак. Ты просто всё ещё мальчик, которому мама велела принести хлеба.
Он дёрнул плечом.
— Это обидно.
— Знаю. Прости. Не хотела.
— Нет, хотела.
Она не стала спорить. Было правдой, что хотела. Немного. Совсем чуть-чуть, чтобы он дёрнулся, чтобы услышал. Но дальше этого она бы не пошла.
Они свернули на улицу, где жила Валентина Петровна. Старый район, пятиэтажки хрущёвского времени, с выщербленными подъездами и натянутыми между деревьями верёвками. Виктор вырос здесь. Нина бывала раз пять в год, на праздники.
— Подожди, — сказал он вдруг, притормаживая.
У дальнего подъезда стояла белая машина с синей полосой и мигалкой. Мигалка не горела. Задняя дверца была открыта, внутри горел жёлтый свет.
— Скорая, — выдохнул Виктор. — Правда вызвала.
— Вот и посмотрим.
Он припарковался, выскочил и почти побежал к подъезду. Нина шла следом, не торопясь, сумку с бумагами прижимала локтем.
У машины стоял молодой мужчина в синей куртке с красным крестом и что-то писал в планшете на колене. Рядом просто стояла водитель, женщина лет сорока, и разглядывала свои ногти. Нина заметила, что в салоне никого больше не было. Ни носилок, ни мешков. Всё было убрано. Значит, стояли здесь давно и никого не собирались везти.
— Добрый вечер, — сказал Виктор. — Вы к Валентине Петровне? Я сын. Как она?
Фельдшер поднял голову. Лет тридцать, усталые глаза, на щеке красная полоса от маски.
— Сын? — переспросил он. — Хорошо, что приехали.
— Что с ней? Давление? Сердце?
— Давайте отойдём.
— Говорите здесь! — Виктор сорвался на фальцет. — Ей нужен стационар! Платный, домашний, там капельницы, лекарства! Вы же сами видели, у неё…
— Одну минуту. Вы кто, простите?
— Я же сказал, сын.
— А вы? — фельдшер посмотрел на Нину.
— Невестка. Нина.
— Хорошо, — он закрыл планшет. — Тогда скажу прямо. Давление у Валентины Петровны сто тридцать на восемьдесят. Пульс семьдесят два, ровный. Сатурация девяносто восемь. Кардиограмму сняли, ничего острого. Температуры нет. Лёгкие чистые. Жалоб конкретных нет, говорит, что слабость и что на душе тяжело. По всем показателям человек здоров. Для своих семидесяти девяти лет даже очень.
Виктор стоял, раскрыв рот.
— Как здорова? Она же звонила! Хрипела!
— Мне ничего об этом не известно. Я осмотрел. Давление в норме. Диагноз у меня в карте один, практически здорова. Никаких платных капельниц ей не требуется. Это я вам говорю как медик.
— Но она сказала, что нужны лекарства. Редкие.
— Каждый раз, когда пожилой человек волнуется, ему нужны успокоительные. Это обычное дело. Пустырник, валерьянка. Я так и записал.
— Но… — Виктор растерянно оглянулся на Нину. — Вы, может, не так посмотрели?
Фельдшер чуть улыбнулся, но не обидно, а устало.
— Я смотрел внимательно. Мы здесь минут сорок. Она нас сначала не пускала, потом пустила. Потом сообщила, что в больницу не поедет, а нужен частный стационар на дому. Я объяснил, что скорая такого не оказывает. Она сказала, что тогда подписывает отказ. Подписала. Вот.
Он вытащил из планшета листок и показал. Розовый бланк, плотная бумага, мелкий шрифт. Внизу кривая подпись, знакомая Нине по открыткам на день рождения, где Валентина Петровна подписывалась всегда с широким хвостом на конце. Дата, время, печать. В графе диагноз стояло коротко и ясно, что именно решил фельдшер.
— Это вам оставляю, — сказал он и отдал листок Виктору. — Как родственнику. Если вдруг ей станет хуже, вызывайте снова. Но по тому, что я видел, у неё скорее нервы. Или, как бы сказать, настроение.
— Настроение, — повторил Виктор.
— Простите, я не хотел обидеть. Я понимаю, что мать, что волнуетесь. Просто честно говорю. Платных капельниц ей не нужно. Если вам кто-то сказал иначе, то это не врачи.
Нина впервые подала голос.
— А вы можете написать, что вы предложили госпитализацию в обычную больницу? Если она откажется, то у нас будет понятно?
— Предлагал. Она отказалась. Это в бланке указано. Видите, вот здесь, графа. Отказ от госпитализации.
— Спасибо.
— Не за что.
Он пожал плечами, кивнул водителю, и они полезли в кабину. Дверца захлопнулась, машина тронулась, в зеркале мелькнуло усталое лицо фельдшера.
Виктор стоял, держа в руке розовый листок. Бумага слегка дрожала. Нина смотрела на него и не говорила ничего. Ей хотелось подойти, взять его за локоть, но она понимала, что сейчас не надо. Он должен сам.
— Идём, — сказал он глухо. — Поднимемся.
Лифт в доме не работал. На двери висел выцветший листок, написанный от руки, что ремонт откладывается. Они шли по лестнице, поднимаясь на четвёртый этаж. Виктор впереди, Нина сзади. На площадке третьего этажа он остановился, перевёл дыхание. Нина остановилась ступенью ниже.
— Ты не должен ничего говорить, — сказала она. — Просто посмотри.
— Угу.
— Хорошо?
— Нин, — он не обернулся. — Если ты права, то…
— То что?
— Не знаю.
Он пошёл дальше. На четвёртом этаже дверь в квартиру Валентины Петровны была приоткрыта. Из щели тянуло запахом валерьянки и чем-то жареным. Нина поймала себя на том, что удивилась. Пахло луком. Кто-то жарил лук, в разгар сердечного приступа.
Виктор толкнул дверь.
В комнате было полутемно. Горел только торшер у дивана. На диване, под шерстяным пледом в крупную клетку, лежала Валентина Петровна. На лбу у неё белело полотенце, свёрнутое в трубочку. Глаза закрыты, руки сложены на груди, как у фигурки на старых картинах. Дыхание тяжёлое, с присвистом, слишком ровное.
— Мама, — позвал Виктор с порога.
Она не отозвалась.
— Мама, мы приехали.
— Вить, — слабо произнесла она. Не открыла глаз. — Сыночек. Ты пришёл.
— Мам, как ты? Что случилось?
— Не спрашивай. Я думала, не доживу. Так сдавило, так сдавило. Вот тут.
Она положила руку на левую сторону груди и поморщилась. Нина стояла в дверях и смотрела на полотенце. Она подошла ближе, незаметно. Полотенце было влажное, но не холодное. Если бы на лбу у человека лежала настоящая холодная примочка, ткань бы набрякла, висела тяжело. Здесь оно просто было слегка смочено и скручено, чтобы выглядело убедительно.
На журнальном столике рядом стоял пузырёк пустырника. Новый, в картонной упаковке, с нетронутой пломбой на горлышке. Рядом стакан воды, до половины полный. И коробка с таблетками, нетронутая.
— Ты принимала что-то? — спросил Виктор.
— Что я приму, я встать не могу. Всё внутри горит.
— А скорая что сказала?
— Какая скорая. Они пришли, нашли у меня давление нормальное и давай меня допрашивать. Как, мол, дела, сколько лет, не хочу ли в больницу. Я им сказала, что в больницу к вашим тараканам не поеду.
— Мама, они говорят, что ты здорова.
— Здорова! — Валентина Петровна приоткрыла один глаз. — Вот так и скажут. Им лишь бы отвязаться. Молодой мальчишка, сопляк, в медицине ничего не понимает. Это у меня внутри, это не измерить прибором.
— Мам, они кардиограмму сняли.
— А кардиограмма что? Бумажка. У меня сердце по-своему устроено.
Сергей сидел в кресле у окна, откинувшись на спинку, и листал телефон. Он поднял голову, когда они вошли, кивнул Виктору и снова уткнулся в экран. На нём была домашняя футболка, тапочки. Он выглядел, как человек, которому всё равно.
— Привет, — сказал Виктор.
— Привет.
— Как мама?
— Да вот. Лежит.
— Ты видел, что с ней было?
— Ну… Она всё утром лежала. Потом сказала, давай скорую. Мы вызвали.
— И что, никакого приступа не было?
— Был вроде. Я в магазин ходил.
— Серёж.
— Что? — он поднял глаза. — Я правду говорю. Был у кого-то в гостях, вернулся, она лежит.
Нина оглядела комнату. Старая квартира, где она была раз пять в год. Сервант с хрусталём, который никто не доставал. Ковёр на стене. Телевизор с кружевной салфеткой сверху. На подоконнике герань, давно засохшая. На всём лежала лёгкая пыль, как лежит она в домах, где живут без хозяйки, но с хозяином в виде ленивого сына.
Она прошла к балконной двери. Штора из плотной жёлтой ткани была задёрнута не до конца, и в щели что-то темнело. Нина тихонько отодвинула край.
За шторой, прислонённые к стене, стояли коробки. Четыре штуки, большие, квадратные, с фотографиями блестящих колёсных дисков на боках. Печать на каждой, марка дорогая. Крышки ещё запечатаны скотчем. Никто их не открывал и никуда не вёз.
— Это что? — спросила она негромко.
— Ничего, — быстро сказал Сергей. — Мои вещи.
— Диски для машины, — сказала Нина.
— Ну диски. А что?
— Четыре коробки.
— Ну и что. На них гарантия, я не открывал, потому что вернуть можно.
— Тогда почему не вернул?
— Да отстань ты!
Он вскочил, швырнул телефон на кресло. Но Валентина Петровна подала голос с дивана, жалобный, дрожащий.
— Сереженька, не кричи на невестку. Она сегодня и так довольна. Мать лежит, а ей лишь бы цифры считать.
— Мама, вы лучше помолчите, — сказала Нина.
— Это что такое? Витя! Ты слышишь? Она мне рот затыкает! В моём доме!
— Нина, не надо, — сказал Виктор.
Но она уже не слушала. Взгляд скользнул по полке над диваном, где в беспорядке лежали квитанции, газеты, пара ключей, коробка с пуговицами. Что-то жёлтое торчало из-под газеты, смятое, как будто его скомкали и потом попытались разгладить.
Нина подошла и взяла этот листок двумя пальцами. Разгладила. Жёлтый бланк, с печатью, с логотипом автоломбарда, напечатанным в левом верхнем углу. Сверху фамилия Сергея, отчество, адрес. Ниже сумма. Сто восемьдесят семь тысяч рублей, из них основной долг и пени за просрочку. И жирным шрифтом внизу строчка, что погасить просрочку необходимо до утра, иначе залог будет реализован.
— Вот, — сказала она.
Сергей рванулся к ней.
— Отдай!
— Нет. Не отдам.
— Это моё!
— Я знаю, что твоё. Витя, подойди.
— Нина, прекрати, — Виктор встал между ними. — Что это?
— Читай.
Он взял бумагу. Нина видела, как у него пробегает по лицу волна. Он читал медленно, шевеля губами, потом перечитал. Лицо у него стало серым, как стена.
— Это что, — проговорил он. — Это… Серёж?
— Вить, ну это… Я сам хотел потом…
— Сто восемьдесят семь.
— Ну да.
— Ломбард, — сказал Виктор. — Под машину?
— Ну.
— И диски?
— Это отдельно.
— Серёжа.
— Ну что, что?! — Сергей ударил кулаком по подлокотнику. — Взял я! Так получилось! Мне что, нельзя? Все берут!
— На что?
— Ну… Приставка новая вышла. Пацаны брали. Диски красивые. Я хотел машину обновить. Потом долг накопился, проценты пошли, они звонить начали. Мама сказала, не волнуйся, Нина даст. У неё всегда есть.
— Мама сказала? — переспросил Виктор.
— Ну да.
Валентина Петровна на диване резко открыла оба глаза.
— Сергей! Замолчи!
— А что, правда же.
— Я сказала, молчи!
— Мама, — Виктор повернулся к ней. Голос у него стал таким тихим, что Нина даже вздрогнула. — Мама, посмотри на меня.
— Не буду.
— Посмотри.
— Я больная женщина, я не обязана.
— Тебе вызывали скорую. Фельдшер сказал, что ты здорова. Давление сто тридцать на восемьдесят. Платные капельницы не нужны. Ты сегодня мне звонила и говорила, что нужны сто восемьдесят семь тысяч. На лечение.
— Мне плохо было!
— Вот этот листок, — он поднял жёлтый бланк, — это что?
— Не знаю, что это.
— Мама.
— Витя, ты что, мне не веришь? — она села, сбросив плед. Полотенце соскользнуло со лба и упало на подушку. — Ты мать свою, которая тебя растила, не веришь? Ты слушаешь её, — она ткнула пальцем в Нину, — а мать свою нет?
— Я слушаю бумагу.
— Какую бумагу! Это он, дурак, наделал! А я при чём?
— Ты сказала мне, что у тебя лечение стоит сто восемьдесят семь. Ты сказала, что нужно срочно. Ты совпала цифра в цифру. Как?
— Ну, может, и сошлось!
— Сошлось.
— А что ты хочешь, чтобы я врача выдумала? Мне действительно плохо! У меня давление скачет, у меня голова кружится! Я старая!
— Витя, — Нина тихо коснулась его рукава. — Не кричи на неё.
— Я не кричу.
— Ты на грани.
— Я спокоен!
Он не был спокоен. Руки у него ходили ходуном. Нина достала из сумки розовый бланк, который он уже держал, взяла его у мужа из пальцев и подняла рядом с жёлтым, как два флажка.
— Смотри. Розовый. Это скорая. Здорова. Отказ от госпитализации, подпись Валентины Петровны. Жёлтый. Это ломбард. Просрочка. Сто восемьдесят семь. Подпись Сергея. До утра. Чувствуешь связь?
— Нин…
— Не я придумала. Бумаги.
Виктор молча смотрел то на один листок, то на другой. Потом сел. Прямо на край дивана, возле матери, которая тут же отодвинулась и поджала ноги.
— Ты меня обманула, — сказал он. Не гневно, а как-то по-детски, удивлённо. — Ты опять. Как тогда со сливами.
— Витя, не начинай!
— Ты же клялась. Ты тогда сказала, больше не будешь. Что просто пошутила.
— Не клялась я.
— Клялась.
— Вить, это Серёжа дурак, это он…
— Ты звонила мне. Хрипела. Говорила, что умираешь.
— Я не говорила такого слова.
— Говорила.
— Могла сказать. Мне и вправду плохо. Так вправду плохо, что я не знала, что сказать.
— А пустырник?
— Что пустырник?
— Он не открыт.
Валентина Петровна замолчала. Посмотрела на столик. Губы у неё дрогнули.
— Я не успела, — сказала она. — Не было сил.
— Но полотенце ты намочила?
— Намочила.
— Как, если не было сил?
— Ну…
Она выдохнула, откинулась на подушку и закрыла лицо рукой. Нина стояла, чувствуя, как в груди медленно и тяжело ходит что-то горячее. Не злость. Что-то вроде жалости. Старой, ненужной жалости к женщине, которая лежала сейчас перед ней, маленькая, с редкими седыми волосами, выбившимися из-под полотенца.
Но жалость не меняла главного. Нина достала из сумки сложенный вчетверо бланк, развернула, разгладила ладонью на колене.
— Валентина Петровна, — сказала она спокойно. — Если вам действительно плохо, как вы говорите, то есть способ. Не платный и не на дому. Но настоящий.
— Что это?
— Направление. Мне помогла подруга, Лариса Андреевна, заведующая терапевтическим отделением. Плановая госпитализация, десять дней. Вас положат под наблюдение, сделают полное обследование, поставят капельницы, если потребуется. Всё бесплатно. У них шесть коек в палате, каша утром на воде, овсянка диетическая, магнезия в уколах. Всё как положено.
— В палату на шестерых? — Валентина Петровна выпрямилась. — Ты что, шутишь?
— Нет.
— Это что, больница для бродяг?
— Это больница для людей, которым плохо.
— Мне не нужна больница!
— Но вы же говорили Вите, что вам нужен стационар.
— Платный! На дому!
— Это не стационар. Это просто услуга. Мы такой не заказывали.
— Мы?
— Я.
— А я хочу платное лечение! С отдельной сиделкой! Чтобы мне капельницы ставили в тишине, а не рядом с этими…
— С какими?
— С чужими бабами!
— Мама, — Виктор поднял голову. — Они не чужие. Это люди.
— Для меня чужие! Я не хочу! Я там задохнусь!
— Валентина Петровна, — Нина говорила ровно, не повышая голоса. — Вы клялись, что ваше сердце не выдержит. Что нужна срочная помощь. Вот помощь. Едем сейчас. Машина внизу.
— Ты мне приказываешь?
— Я предлагаю.
— Я не поеду!
— Тогда лечение вам не нужно.
— Нужно!
— Тогда поедем.
— Нет! Не поеду! Витя! Скажи ей!
Виктор не двигался. Он сидел, смотрел в пол. Его широкие плечи опустились, как у человека, на которого положили слишком тяжёлую ношу.
Свекровь заплакала. Громко, с всхлипами, раскачиваясь. Нина слышала в этом плаче что-то привычное, заученное. Плакала Валентина Петровна на публику, но плакала и по-настоящему, потому что реальная обида была тоже, что рушится привычная схема. Мальчик с платком не прибегает. Невестка не уступает. Деньги не лежат на столе.
— Вот так, значит, — всхлипывала она. — Мать на улицу. Мать в больницу в палату к чужим. Ради двухсот тысяч, ради паршивых денег. Я тебя вынянчила, Витя. Я ночей не спала, когда ты болел. Я последнюю рубашку с себя отдавала, а ты…
— Мама, перестань.
— Не перестану! Пусть все знают!
— Здесь только мы.
— Пусть Бог слышит!
— Серёжа, — сказал Виктор, не глядя на мать. — Иди сюда.
Сергей подошёл. Встал в двух шагах, ссутулившись, как нашкодивший подросток. Он даже голову опустил.
— Ты что, правда взял это на приставку?
— Вить…
— Ответь.
— Ну, взял. Хотел, чтобы было. Все ходят, хвастаются. А потом долг вырос.
— А мама знала?
— Знала.
— И предложила взять у Нины?
— Нет. Она сказала, что ты дашь. Потом, что Нина.
— А потом придумала болезнь.
— Не знаю. Я не просил.
— Но не остановил.
Сергей молчал. Потом пожал плечами. И вот это пожатие, равнодушное, ленивое, окончательно что-то решило в Викторе. Нина увидела, как у него потемнели глаза.
Он встал, подошёл к окну, постоял, глядя на двор. Потом повернулся к Нине.
— Нин.
— Да.
— Давай поговорим на кухне.
— Давай.
Они вышли. Кухня у Валентины Петровны была маленькая, тесная, с клеёнкой на столе и старым холодильником «Саратов». На плите стояла сковородка с недожаренным луком. Нина молча сняла её с огня. Виктор прикрыл дверь.
— Ты знала, — сказал он.
— Нет. Я предполагала.
— Нет, ты знала. Иначе не стала бы готовить эту бумагу.
— Я хотела, чтобы у нас было что ответить. Если ей на самом деле плохо, то помощь должна быть. Если нет, то мы бы увидели.
— Ты меня проверяла?
— Ее. И тебя тоже.
— Меня?
— Немного.
Он сел на табурет. Положил ладони на колени.
— Я вёл себя как идиот.
— Нет.
— Да. Я кричал на тебя по телефону.
— Кричал.
— Прости.
— Хорошо. Прощаю. Но, Витя, это не всё.
— Что ещё?
Она села напротив. В кухне пахло жареным луком и старой тряпкой. Из комнаты доносилось всхлипывание.
— Сейчас там, в комнате, ты можешь выбрать. Один раз. Нормально. Без крика.
— Какой выбор?
— Первый. Ты берёшь маму и везёшь её по направлению в больницу. Прямо сегодня. Она же сама сказала, что ей плохо. Она сказала, что нужен стационар. Мы его предоставим, бесплатный. Пусть полежит, проверится, и всем будет спокойно. Если ей на самом деле плохо, это поможет. Если нет, то она сама увидит.
— А второй?
— Второй. Ты остаёшься здесь. С мамой и Серёжей. Сам платишь его долг из своей зарплаты. Сам отвечаешь за их жизнь. А я ухожу.
Виктор побледнел.
— Куда?
— К сестре. Пока что к сестре. Потом посмотрим.
— Ты не можешь.
— Могу. Я двенадцать лет терплю, Витя. Я не говорю, что она плохая. Я говорю, что устала. Я не хочу больше жить в семье, где у меня просят деньги, а потом называют бездушной скрягой. Я не хочу, чтобы мои шесть лет откладываний ушли на чужие диски. И я не хочу, чтобы ты каждый раз бежал, когда она свистнет.
— Нин…
— Выбирай. Не сегодня, не завтра. Сейчас. Потому что если я сейчас промолчу, то завтра будет то же самое. И послезавтра. И через год.
Он смотрел на неё долго. Она не отводила взгляд. В груди у неё колотилось, но руки лежали на столе спокойно. Она боялась, что он выберет мать. Но ещё больше боялась, что выберет её только из страха.
— Это ультиматум, — произнёс он наконец.
— Да.
— Раньше ты так не делала.
— Раньше я надеялась, что пройдёт.
Виктор опустил голову. В тишине слышно было, как за стеной упало что-то тяжёлое. Это Валентина Петровна отшвырнула подушку.
— Я везу её, — сказал он глухо.
— Хорошо.
— Прямо сейчас.
— Хорошо.
Он встал. На секунду задержался в дверях, потом резко открыл их и вошёл в комнату. Нина последовала за ним, в коридоре.
— Мама, — сказал Виктор. — Одевайся. Мы едем.
— Куда это?
— В больницу. По направлению. Нина всё оформила.
— Я не поеду!
— Ты говорила, что умираешь.
— Я такого не говорила!
— Ты говорила, что тебе нужен стационар. Он есть. Едем.
— Витя! Я твоя мать!
— Знаю. Поэтому и везу.
— Я не пойду!
— Тогда, — он замолчал, потом сказал отчётливо, — тогда я ухожу вместе с Ниной. И ты будешь решать свои вопросы сама. С Серёжей. Без меня. Хочешь, чтобы я приходил, звонил, возил? Тогда собирайся.
Валентина Петровна смотрела на него. На лице у неё, как на экране, менялись эмоции. Недоверие, гнев, растерянность. Потом, медленно, что-то другое. Хитрое, оценивающее. Она словно прикидывала, насколько всерьёз.
— Ты же не уйдёшь, — сказала она.
— Уйду.
— Врёшь.
— Мама.
Он произнёс это одним коротким словом, без злости. Но в нём было что-то, чего раньше не было. Нина заметила. Валентина Петровна, кажется, тоже заметила.
— Ладно, — сказала та после долгой паузы. Голос у неё стал глухой, скрипучий. — Ладно. Раз вы такие. Раз сын родной так. Отвезёшь.
— Отвезу.
— В палату на шестерых.
— На шестерых.
— Овсянка на воде.
— Овсянка.
— Господи, — она закрыла глаза. — За что мне это.
— Собирайся, мама.
— Помоги встать.
Он подал ей руку. Она поднялась без усилий, лёгко. Нина заметила это и промолчала. Только взглянула на Сергея, который застыл в кресле, раскрыв рот.
— Серёжа, — сказал Виктор, не оборачиваясь. — А ты завтра утром позвонишь в ломбард и скажешь, что будешь платить сам. Что-то продашь. Приставку, диски, что хочешь. Мне всё равно.
— Вить, у меня нет…
— Есть. Четыре коробки за шторой. И приставка. Продашь. А потом поговорим.
— Но…
— Серёжа.
Тот замолчал.
Сборы получились долгими. Валентина Петровна ходила по квартире, шаркая тапочками, и громко вздыхала. Достала из шкафа старую дерматиновую сумку, положила туда ночнушку, халат, зубную щётку в футляре. Потом передумала, выложила, достала другую рубашку. Потом сказала, что не может найти тапки, хотя они были у неё на ногах.
— Мам, поторопись, — сказал Виктор.
— Я старая, мне торопиться некуда.
— Нам есть куда.
— Тебе есть. А мне нет.
Нина стояла в коридоре и смотрела, как свекровь собирается. Это была странная картина. Женщина, которая ещё полчаса назад лежала пластом, сейчас бодро открывала ящики, перебирала бельё, наклонялась, выпрямлялась. Только когда замечала, что на неё смотрят, начинала тяжело дышать и хвататься за поясницу.
— Не смотри на меня так, — сказала она Нине.
— Как?
— Как будто я воровка.
— Я не думаю, что вы воровка.
— А что думаешь?
— Думаю, что вам плохо, Валентина Петровна. По-своему. Просто не так, как вы говорили.
Свекровь выпрямилась, прищурилась.
— Ты умная, да? Всё понимаешь?
— Нет. Не всё.
— Вот и не лезь.
— Хорошо.
Она отвернулась. И Нина вдруг заметила, что у свекрови дрожат пальцы. Не от болезни. От чего-то другого. Валентина Петровна в этот момент была не злодейкой, а просто старой женщиной в чужой для неё ситуации. Она привыкла, что стоит повысить голос, как все подчиняются. А сейчас слова не работали.
Нина подошла к ней, молча взяла сумку.
— Я донесу.
— Не надо.
— Мне не тяжело.
— Тогда неси, — буркнула свекровь.
Они вышли из подъезда в начале восьмого. Было уже совсем темно, фонарь во дворе горел через один. Виктор подогнал машину поближе, открыл заднюю дверцу, помог матери сесть. Она села, устроилась, положила сумку на колени и уставилась в окно. Не плакала. Просто смотрела.
Сергей остался в квартире. Нина подняла голову и увидела, как в окне на четвёртом этаже качнулась штора. Видимо, он стоял и смотрел. Потом силуэт исчез.
В приёмном покое на втором этаже было тихо. Сонная медсестра взяла направление, глянула на подпись Ларисы Андреевны, кивнула.
— Положим в шестую палату. Там сейчас четыре человека.
— Четыре? — переспросила Валентина Петровна. — Мне говорили шесть.
— Шесть коек. Четыре заняты. Вас пятая.
— Ну хоть так.
— Пойдёмте, я вам постель покажу.
— Мне помочь надо, у меня сумка.
— Сын донесёт.
Виктор взял сумку. Они пошли по коридору, длинному, с линолеумом и облупленной краской. Пахло больницей. Хлоркой и тушёной капустой. Нина шла сзади и вдруг вспомнила, как сама в двадцать пять лежала здесь, в этом же коридоре, на каталке. Давно, ещё до Виктора. Воспоминание было неважное, но почему-то сейчас оно не пугало.
В палате у окна лежала старушка с седой косой и что-то читала. Рядом женщина помоложе слушала радио в наушниках. Две соседки дремали. Валентина Петровна окинула их взглядом, потом посмотрела на свободную кровать, застеленную серым одеялом.
— Господи, — прошептала она.
— Мам, ложись.
— А подушка какая? Жёсткая?
— Нормальная подушка.
— Ты потрогай.
Виктор потрогал.
— Нормальная.
— Ладно.
Она села на кровать, сняла платок. Волосы у неё оказались тонкие, как пух, жёлтые от старости. Нина увидела вдруг, какая она маленькая. Совсем маленькая. Кукла в тёплом халате.
— Ты придёшь завтра? — спросила Валентина Петровна, не глядя на сына.
— Приду.
— Принесёшь мне свой кефир. Не этот, а нормальный.
— Принесу.
— И яблок.
— Хорошо.
Он потоптался. Не знал, что ещё сказать. Нина стояла в дверях.
— Валентина Петровна, — произнесла она негромко. — Выздоравливайте.
Свекровь подняла глаза. В них мелькнуло что-то, чего Нина не смогла расшифровать. Не злость, нет. Скорее усталость. Или удивление.
— Спасибо, — сказала она. И отвернулась к стене.
В машине они долго молчали. Виктор вёл осторожно, по ночному городу, мимо тёмных витрин и жёлтых окон. Нина сидела рядом и смотрела на свои руки. Ногти у неё были обкусаны, она заметила только сейчас.
— Ты не злишься на меня? — спросил он.
— Нет.
— Я думал, будешь.
— Я устала.
— Понимаю.
Он остановился у светофора. Красный свет залил лобовое стекло, потом отпустил, потом снова загорелся. Видимо, там что-то с проводкой.
— А она, — сказал Виктор. — Она всегда так. Всю жизнь.
— Знаю.
— Мне отец рассказывал. Когда я маленький был, она могла три дня не разговаривать, если я что-то не так сказал. Я всё делал, чтобы она заговорила. Просил прощения. Приносил цветы с клумбы. Тогда она оттаивала и говорила, что я хороший сын.
— Витя.
— Это как привычка. Знаешь, как привычка вставать в шесть. Я просыпаюсь, а внутри уже сидит, что надо маме звонить.
— Знаю.
— Я не хотел тебя обижать.
— Ты и не обижал. Просто выбирал ей.
— А сегодня выбрал тебя.
Нина промолчала. Светофор переключился. Машина тронулась.
Десять дней она не думала об этом. Точнее, думала, но по-другому. Не с тяжестью, а с лёгким любопытством, как о чужом фильме.
Виктор каждый вечер звонил в отделение. Нина слышала, как он ходит по кухне с телефоном и спрашивает осторожным, вежливым голосом.
— Здравствуйте, это сын Валентины Петровны, шестая палата. Как мама? Давление мерили? Хорошо. А ела? Овсянку? А что говорит? А таблетки? Принимала? Все? Спасибо вам огромное. Да, завтра приду.
Медсестра, как выяснилось, была из тех, кто звонит родственникам по первому зову и подробно отчитывается. Лариса, когда Нина позвонила ей на третий день, смеялась в трубку.
— Твоя свекровь у нас прославилась. Сначала потребовала отдельную палату. Потом выпросила третью подушку. Потом начала учить соседок, как правильно жить. Старушка с косой уже просила перевести её в другую.
— Не перевели?
— Нет. Пусть учатся. Полезно. А вообще результаты нормальные. Давление в пределах, сердце чистое. Лёгкая гипертония, как у всех в её возрасте. Таблетки подберём, выпишем через десять дней, и пусть живёт.
— Спасибо, Лар.
— Не благодари. Ты мне кофе принесёшь, когда вернёшься с моря.
— Принесу.
— С Галей едешь?
— С Галей.
— Хорошо вам.
А Сергей, пока мать лежала в больнице, продавал приставку. Нина узнала об этом от Виктора, потому что тот съездил к брату на пятый день.
Приехал вечером, молчаливый, сел на кухне, налил себе воды.
— Ну как там?
— Нормально. Он выставил объявление. Приставку забрал парень из соседнего двора. Дал сорок две тысячи. Серёжа торговался, хотел пятьдесят, но больше не давали.
— А диски?
— Те, что в коробках, ушли за сорок восемь. Магазин у ломбарда принял. Там они их у него выкупили сразу, не пришлось даже ехать никуда. Он их вынес сам, по две коробки в руках. Соседка видела, говорит, шёл по лестнице, пыхтел, как паровоз.
— Вот как.
— Потом ещё что-то продал. Часы, кажется. Не знаю. В общем, набрал около ста тысяч. Остальное, говорит, будет выплачивать частями. Ломбард согласился, потому что видят, что человек в деле.
— А ты ему дал?
— Нет.
— Совсем?
— Ни копейки. Сказал, пусть сам.
— Тяжело?
— Тяжело, — Виктор посмотрел в стакан. — Но я не дал. Знаешь, как он на меня посмотрел? Как будто я у него что-то отобрал. Хотя ведь не отбирал. Просто не дал.
— Это разное.
— Знаю.
Он замолчал. Нина тоже. Ей показалось, что она могла бы сейчас сказать что-нибудь тёплое, поддержать, но промолчала. Не потому, что не хотела. А потому, что ему надо было самому переварить это.
Потом он встал и пошёл мыть тарелки. Раньше такого не бывало, тарелки обычно мыла она.
Коронки Нина ставила на седьмой день. Давно собиралась, года два, но всё откладывала. То денег жалко, то времени нет. А в этот раз вдруг пошла. Записалась на приём, пришла, села в кресло. Врач, пожилой мужчина с седыми усами, заглянул ей в рот.
— Давно не показывались.
— Давно.
— Вот здесь и здесь, — он постучал по зубам. — Надо ставить. Это жевательные, они у вас сильно сточены. Если не поставите, будут болеть, и потом придётся вообще удалять.
— Две коронки?
— Две. На обеих сторонах. Металлокерамика, надёжно.
— А долго?
— Недели две вся процедура. Но можно сделать так, чтобы вы успели до отъезда. Вы же уезжаете?
— Да, на десять дней.
— Вот и хорошо. Я вас сегодня подготовлю, а завтра слепки. Через три дня будет готово.
Нина лежала в кресле, глядя в потолок. Над ней жужжала бормашина, где-то плакал ребёнок, в соседнем кабинете кто-то смеялся. Ей вдруг стало спокойно. Двести тысяч, шесть лет откладываний. И вот они, пригодились. Не на чужие диски, а на её собственные зубы. На две коронки, которые она отложила на потом, потому что всегда было что-то важнее.
Когда она вышла из кабинета, у неё онемела половина лица, и она долго стояла на крыльце, трогая языком непривычную пустоту.
Позвонила сестра.
— Ну что? Ты как?
— Нормально. Зубы поставили.
— Поставили, и слава Богу. А я чемодан собрала. Нин, ты хоть купальник взяла?
— Нет ещё.
— Купи. Яркий. Не серый, как у тебя всегда.
— Галя, мне пятьдесят четыре.
— Ну и что? Мне пятьдесят восемь, и я собираюсь в красном.
— В красном?
— В красном, в белую горошину. Я в магазине смотрела. Мне идёт, продавщица сказала.
— Продавщицы всем говорят.
— Нет, правда идёт. Я полчаса вертелась перед зеркалом.
Нина засмеялась. Она не смеялась уже, кажется, несколько недель. Звук был странный, чужой, будто доносился из другой комнаты.
— Галь, а ты уверена, что нам можно?
— В смысле?
— Ну, вот так. Без мужей, на десять дней. Путёвка в санаторий. У тебя Коля что скажет?
— А что он скажет? Он у меня привык. Я каждый год езжу. Ты просто раньше не ездила, вот и кажется странным. Тебе надо было ехать лет пять назад.
— Мне надо было раньше многое.
— Вот и наверстаем.
— А Виктор…
— Что Виктор?
— Не знаю. Он сказал, что проводит меня в аэропорт.
— Вот и отлично.
— Но он ничего не говорил про то, что будет, когда я вернусь.
— А что должно быть?
— Не знаю, Галь. Он выбрал меня тогда. Но это был один вечер. А дальше? Жить-то надо каждый день.
Сестра помолчала. В трубке слышалось, как та ходит по комнате и что-то перекладывает.
— Нина, — сказала она наконец. — Ты едешь на десять дней отдыхать. Не решать судьбу. Дыши. Море посмотришь. Купайся. А там видно будет.
— Видно будет.
— Вот именно.
— Хорошо.
— И не думай про них.
— Попробую.
— Не пробуй. Делай.
— Ладно.
Сестра рассмеялась и повесила трубку. Нина ещё постояла на крыльце. Потом пошла домой, прижимая ладонь к щеке, где отходила заморозка.
В аэропорт ехали рано. До вылета оставалось почти три часа, но Виктор сказал, что лучше заранее. Он всегда приезжал заранее. Двенадцать лет она его за это не то чтобы любила, но ценила.
Галя уже ждала у входа, в светлой куртке, с красным чемоданом на колёсиках. Увидела Нину, замахала.
— Вот они! Идёт моя сестрёнка!
Виктор вытащил из багажника Нинин чемодан, поставил на тротуар. Постоял. Они оба с Галей смотрели на него выжидающе.
— Ну что, — сказал он. — Вы там отдыхайте. Не простужайтесь.
— Не простудимся, — отозвалась Галя. — Там жара.
— Всё равно.
— Ладно, Витя. Не волнуйся.
Он кивнул. Галя деликатно отошла к ленте с тележками, делая вид, что разглядывает расписание.
— Нин, — произнёс он.
— Да.
— Ты там не думай, что я… В общем.
— Ты о чём?
— Я звонил маме вчера. Она спросила, как у нас. Я сказал, что ты едешь на море. Она сказала, что это неприлично. Бросать мужа.
— И что ты ответил?
— Что это путёвка. Что ты заслужила.
— Заслужила?
— Да.
— Она не обиделась?
— Обиделась. Положила трубку.
— Вот как.
— Но это нормально. Она всегда обижается.
— Нормально.
Он потоптался. Потом, неловко, как будто пробуя, шагнул к ней и обнял. Нина почувствовала запах его куртки, табачный и машинный, привычный. Не табачный, просто от машины, от салона. Она закрыла глаза.
— Я скучать буду, — сказал он ей в волосы.
— Я позвоню.
— Позвони.
— Каждый вечер?
— Если хочешь.
— Хочу.
Он отстранился. Глаза у него были красные, но он не плакал. Просто устал.
— Ты вернёшься? — спросил он тихо.
— Что за вопрос? Конечно, вернусь. Путёвка на десять дней.
— Нет, я не про путёвку.
Нина посмотрела на него внимательно. Он стоял, большой, нескладный, с руками, которые не знал куда деть.
— Витя, — сказала она. — Я не знаю, что будет дальше. Но я вернусь домой. К тебе. А там посмотрим.
— Посмотрим.
— Ладно?
— Ладно.
Он кивнул. Она взяла чемодан, прошла несколько шагов, обернулась. Он всё стоял у машины, подняв руку, как мальчишка на перроне.
Море оказалось серым и тёплым. Нина ходила по набережной в мягких тапочках, ела мороженое, спала до девяти. Галя храпела за стенкой, и это тоже почему-то было приятно. Они лежали на пляже, перелистывали журналы, сплетничали о соседях. Нина звонила Виктору каждый вечер, как обещала. Он рассказывал коротко, что мать лежит, что на третий день она перестала ворчать, что на пятый подружилась с женщиной из соседней кровати. Что на восьмой потребовала апельсины.
— Апельсины? — смеялась Нина.
— Да. С корочкой потолще. Я весь рынок обошёл.
— И нашёл?
— Нашёл.
— А она что?
— Сказала, что кислые.
Они оба смеялись в телефон. А потом наступала тишина. И в ней Нина слышала что-то непроговорённое, что висело между ними, не уходя и не обостряясь.
На десятый день она вернулась. Виктор встречал в аэропорту. С цветами, как ни странно. Букет хризантем, чуть помятый.
— Это откуда? — удивилась Нина.
— Купил.
— Я вижу, что купил.
— Ну, подумал.
Она взяла цветы. Нюхать не стала, потому что хризантемы пахнут горьковато. Просто держала в руках.
Они ехали домой, и по дороге он ни слова не сказал про мать. Нина ждала. Он молчал. Только перед самым подъездом проговорил:
— Её завтра выписывают.
— Знаю. Лариса звонила.
— Я заберу.
— Хорошо.
— Хочешь поехать со мной?
— Нет.
— Понял.
— Но потом приду. Накормлю её обедом. Если она захочет.
Виктор повернул голову, посмотрел на неё удивлённо.
— Правда?
— Правда. Только один раз. Чтобы никто не говорил, что я не по-человечески.
— Ладно.
— И без денег.
— Конечно.
Они вошли в квартиру. Всё было на местах. Занавески, цветочный горшок на подоконнике, чашка в раковине. Нина разулась, прошла на кухню. Положила хризантемы в раковину, включила воду. Откуда-то вдруг вспомнилось, как свекровь стучала кулаком по этому самому столу, а сахарница подпрыгивала.
Через три дня после выписки раздался звонок. Нина сидела на кухне, перебирала гречку. Виктор пил чай и листал газету. Телефон на столе вдруг загудел, и на экране высветилось «Мама».
Нина подняла глаза. Виктор посмотрел на телефон. Потом на неё.
— Возьмёшь? — спросила она.
— Возьму.
Он нажал на динамик. Из трубки сразу хлынул голос, слабый и дрожащий.
— Витя, это я. Мне плохо. Давит в груди, и в левой руке отдаёт. Приезжай скорее.
Виктор молчал секунды три. Нина видела, как у него на шее напряглась жила.
— Мам, — сказал он спокойно. — Что именно давит? Покажи пальцем, где.
— Где-где. Вот тут. С левой стороны.
— Это давление или боль?
— Не знаю. Просто плохо.
— Хорошо. Измерь давление. Прибор у тебя на тумбочке.
— Я не могу, у меня руки трясутся.
— Тогда я сейчас приеду, привезу сумку и отвезу тебя в ту же больницу. В шестую палату. Там тебя помнят. Сестра Людмила дежурит как раз сегодня, я знаю. Она тебя быстро посмотрит. Если что, оставят, поставят капельницу.
В трубке стало тихо. Потом послышалось тяжёлое дыхание.
— В ту же? — переспросила Валентина Петровна.
— В ту же.
— Не хочу.
— Тогда давление измерь. И пустырник выпей. Он у тебя открытый теперь, я сам открывал. Двадцать капель в полстакана воды.
— Витя, ты мне не веришь?
— Верю, мам. Поэтому и предлагаю лучшую помощь. Или в больницу, или таблетку. Что выберешь?
Опять тишина. Нина перебирала гречку и не поднимала глаз, хотя пальцы у неё слегка подрагивали.
— Ладно, — сказала Валентина Петровна наконец. — Попробую сама.
— Хорошо. Позвони через полчаса. Если лучше не станет, едем.
— Позвоню.
— Давай.
Он нажал отбой. Положил телефон на стол. Сидел, глядя в стену. Нина сгребла гречку в одну кучку.
— Ты как? — спросила она.
— Нормально.
— Руки дрожат.
— Знаю.
— Хочешь чаю?
— У меня есть.
— Ещё налью.
Она встала, налила. Поставила перед ним. Он поблагодарил кивком. Они помолчали. За окном кто-то во дворе заводил машину, она не заводилась и сердито фыркала.
— Ты правда думаешь, что она теперь всегда так будет? — спросила Нина.
Виктор взял чашку обеими руками. Помедлил.
— А ты как думаешь?













