— Елена Павловна, на субботу ничего не ставьте. Мы с вами едем мне платье выбирать. Регистрация через две недели, времени нет.
Елена Павловна медленно поставила кружку на стол так, будто в ней была не остывшая заварка, а нитроглицерин.
— Повтори.
— Платье. Свадебное. Я же одна не разберусь, а у вас вкус нормальный, не этот вот салонный кошмар с камнями и сеткой.
— Вика, ты сейчас в мою кухню зашла, открыла мой холодильник, достала мой кефир и мимоходом сообщила, что выходишь за моего сына. Ничего не хочешь добавить? Например, что сам сын в курсе?
— Костя в душе. Я решила, чего тянуть. Все взрослые люди.
— Да? А мне почему-то казалось, что у взрослых людей предложение делают до того, как зовут будущую свекровь по салонам.
Вика усмехнулась, но губы у нее дрогнули.
— Ну, если по-честному, он немного тормозит. Но это у него характер такой. Спокойный, вдумчивый. Кто-то же должен в этой семье принимать решения.
— С каких пор ты стала в этой семье кем-то, кто принимает решения?
— С тех пор как у меня две полоски, Елена Павловна.
На секунду в кухне стало слышно все: как в ванной шумит вода, как в соседней квартире двигают табурет, как у батареи щелкнул воздух.
— Вот даже как, — сказала Елена Павловна. — И когда ты собиралась мне об этом сообщить? После покупки фаты или уже на крестинах?
— Я как раз сообщаю.
— Нет, милая. Ты сейчас не сообщаешь. Ты меня ставишь перед фактом. Это разные вещи.
Вика села напротив, сжав пальцами стакан с кефиром.
— Я не хотела спектакля. Просто времени нет.
— У беременных, насколько я помню, девять месяцев. Это у саперов времени нет.
— Вы сразу на дыбы встаете. Я же не враг вам.
— Пока не знаю.
Она сказала это спокойно, без повышенного тона, и от этого Вика впервые за все месяцы знакомства отвела глаза.
Еще полгода назад Елена Павловна вообще не знала, кто такая Вика и откуда она взялась на ее голову.
Костя тогда приехал домой поздно, в половине десятого, с коробкой торта, с пакетами из строительного и с тем рассеянным видом, с каким приходят люди, которых кто-то уже успел аккуратно взять в оборот, а они еще думают, что это случайность.
— Мам, не спишь?
— С таким грохотом по прихожей и покойник бы встал. Что у тебя?
— Да так. Познакомился кое с кем.
— Судя по торту, не «кое с кем», а как минимум с будущей налоговой проблемой.
— Мам, ну что ты сразу.
— А что сразу? Тебе тридцать один. Ты либо женщину в дом приведешь, либо опять шуруповерт новый. У тебя других развлечений нет.
— Она нормальная.
— Имя у этой нормальной есть?
— Вика.
— Где взял?
— В мебельном. Я столешницу смотрел в кухню, она там администратором.
— Роман века. Ты — за столешницей, она — за пропиской.
— Мама.
— Ладно, ладно. Что сказала?
— Сначала написала, что я чек забыл. Потом как-то разговорились. Потом кофе.
— То есть номер из клиентской базы вытащила и написала первая. Предприимчивая.
— Почему у тебя всегда всё в темных красках?
— Потому что светлые краски дорого стоят, Костя. А я бухгалтер, я умею считать.
Костя закатил глаза, но улыбнулся. Он вообще был человек мягкий. Не рыхлый, не безвольный — просто мягкий. Те, кто понаглее, рядом с такими быстро нагреваются, как на батарее.
Через неделю Вика уже сидела у них на кухне и говорила так, будто прожила здесь минимум два отопительных сезона.
— Елена Павловна, вы почему чайник до кипения доводите? Вода же «мертвая» становится.
— Потому что мне не надо, чтобы она была живая. Мне надо, чтобы она заварку заварила.
— Нет, правда, это вредно.
— Вика, мне пятьдесят семь. Если меня до сих пор не добил ЖКХ, меня чайник уже не возьмет.
Костя засмеялся.
— Вот за это я тебя и люблю, мам.
— Меня, слава богу, любить дешево. А девушку свою лучше спроси, с сахаром она чай или уже без иллюзий.
Вика смеялась вместе со всеми, быстро, звонко, немного громче, чем нужно. Она была хорошенькая, живая, ловкая на слово. Волосы всегда уложены, ногти как с картинки, ресницы — полкрыла. Пахла она одинаково: кофе, лаком для волос и чем-то сладким, чуть дешевым. Елена Павловна эту смесь потом узнавала еще до звонка в дверь.
— А вы давно тут живете? — спросила Вика, оглядывая кухню.
— С девяносто восьмого.
— Квартира уютная. Не то что эти новые человейники. Тут сразу видно — семья.
— У нас не «семья», у нас ипотека за кладовку Кости и протекший стояк сверху. Но спасибо.
— Костя говорил, у него еще бабушкина однушка есть.
Костя резко поднял голову.
— Я такого не говорил.
— Ну как не говорил? Ты сказал: «Есть куда вложиться, только ремонт делать надо». Я решила, что это квартира.
— Вика, у тебя талант слышать самое полезное, — сказала Елена Павловна.
— Это потому что я практичная.
— Нет, это потому что у тебя уши настроены на квадратные метры.
После этого вечера Костя два дня дулся.
— Мам, ну зачем ты так? Нормально же сидели.
— Я тебя предупреждаю заранее, чтобы потом ты не удивлялся.
— Ты любую женщину так встретишь.
— Не любую. Только ту, которая на первом чае узнает про недвижимость быстрее, чем про твою аллергию.
— У меня нет аллергии.
— Вот видишь. А про квартиру уже разговор был.
Но Вика никуда не делась. Наоборот. Через месяц она уже знала, в какой «Пятерочке» у Елены Павловны скидка, какой у Кости размер рубашки и когда приходит платежка за капитальный ремонт.
Когда Елена Павловна потянула спину на даче и три дня ходила с поясом, Вика явилась с контейнерами.
— Я суп привезла. И котлеты.
— Спасибо, мы не голодаем.
— Это не из жалости. Я просто знаю, что мужики, когда остаются без контроля, начинают есть пельмени на завтрак, обед и ужин.
— У меня мама дома, — сухо сказал Костя.
— Тем более. Вам обоим отдых нужен.
Елена Павловна открыла крышку контейнера и принюхалась.
— Это что?
— ПП-котлеты. Из индейки и кабачка.
— То есть мясо вы в котлетах решили оскорбить символически.
— Елена Павловна, вы ужасная.
— Нет, Вика. Я просто ела котлеты до того, как в них начали прятать огород.
Вика не обиделась. Она никогда не обижалась сразу. Сначала улыбалась, потом запоминала.
Через пару недель Елена Павловна услышала ночью, как Вика разговаривает на лестничной клетке. Видимо, думала, что в квартире никто не слышит.
— Мам, я тебе сказала, не сейчас… Да потому что он не жадный, он осторожный… Нет, не познакомилась еще толком с матерью, она там не простая… Да какая разница, сколько у него на карте? Я не в банке работаю… Мам, не ори… Я не могу у него прописаться через неделю, ты в своем уме?.. Да не упущу я его. Не упущу.
Утром Елена Павловна спросила как бы между делом:
— Мама твоя здорова?
Вика на секунду сбилась.
— Да. А что?
— Нервная просто. Даже через дверь слышно.
— У нее характер тяжелый.
— А у тебя?
— А у меня вырабатывается.
Осенью Вика стала приходить почти ежедневно. То «случайно мимо шла», то «Косте куртку занесла», то «у вас тут рядом мастер хороший, я заодно». У нее было редкое умение — оказываться в доме раньше, чем ее позвали.
— Кость, — сказала как-то Елена Павловна, когда Вика ушла, — ты сам-то чего хочешь?
— В смысле?
— В прямом. Ты с ней жить собираешься, жениться собираешься или просто тебе приятно, что о тебе наконец кто-то хлопочет?
— А что плохого, что хлопочет?
— Ничего. Вопрос в том, ради кого.
— Ты считаешь, она со мной из-за квартиры?
— Нет. Из-за квартиры, машины, стабильной зарплаты, отсутствия вредных привычек и того факта, что ты в тридцать один год до сих пор не научился говорить «нет» без чувства вины.
— Мам, ты жесткая.
— Это не жесткость. Это возраст и квартплата.
Костя молчал, крутил в руках кружку.
— Она не такая плохая.
— Я и не говорю, что плохая. Я говорю, что голодная. А голодный человек может очень сильно испортить чужой обед.
Потом Вика начала заходить с другой стороны — через заботу о Елене Павловне.
— Елена Павловна, я вас записала на нормального эндокринолога. У вас в районной поликлинике все равно ничего не смотрят.
— Кто тебя просил?
— Никто. Я увидела, что вы устаете.
— Я устала не от щитовидки, Вика. Я устала от инициативных людей.
— А вы зря колетесь. Я же по-человечески.
— По-человечески — это сначала спросить.
— Да кто вас вообще о чем спрашивает в этой жизни? Все тащите на себе.
Вот эта фраза ударила неожиданно. Очень точно. Елена Павловна даже посмотрела на Вику внимательнее. Та стояла у раковины, мыла яблоки, и лицо у нее вдруг стало не кукольным, а усталым, почти злым.
— И откуда такая наблюдательность? — спросила Елена Павловна.
— Из общаги, из электричек, из чужих кухонь. Откуда еще.
— Ты же снимаешь комнату.
— Сейчас — комнату. До этого снимала угол. До этого жила у тетки. До этого с матерью и ее мужем. Хотите подробностей? Там интересного мало.
— Не хочу, — сказала Елена Павловна. — Но спасибо за честность. Это у тебя нечасто.
Вика усмехнулась.
— А у нас в семье, чтобы выжить, честность вообще не самый ходовой товар.
Эта реплика потом долго сидела у Елены Павловны в голове, как заноза. Но жизнь не дала времени разбираться в чужой биографии. Вика быстро пошла в наступление.
— Кость, мне хозяйка подняла аренду. На десять тысяч. С какого перепугу — не знаю, у нее сын женится, ей денег надо.
— Неприятно, — сказал Костя.
— Неприятно — это когда колготки порвались. А когда половина зарплаты улетает за комнату с бабушкиным ковром на стене, это уже издевательство.
— И что ты будешь делать?
— А ты как думаешь?
— В смысле?
— В прямом. Я к тебе перееду. В твою бабушкину однушку. Там же ремонт почти закончен.
Костя замялся.
— Вика, там не «почти». Там кухню не поставили, двери не стоят, и вообще я не планировал так быстро.
— А когда ты планировал? Когда нам по сорок будет?
— Дело не в возрасте.
— А в чем? Ты меня стесняешься? Боишься? Или просто очень удобно: есть девушка, которая всегда рядом, и при этом никаких обязательств?
— Не начинай.
— Я не начинаю, Кость. Я уже полгода с тобой. Полгода. Это не «выпили кофе». Это отношения.
— Отношения — да. Но переезд — это отдельно.
— Конечно. Потому что у тебя всё отдельно. Чувства отдельно, быт отдельно, мама отдельно, жизнь отдельно. У тебя, может, и жена потом будет отдельно.
Он тогда промолчал. А молчание Вика воспринимала как слабость, а не как нежелание ругаться.
Через неделю она позвонила ему на работу и заплакала в трубку.
— Кость, мне надо с тобой поговорить. Срочно. Не по телефону.
Вечером они пришли домой вдвоем, оба серые.
— Мам, мы у тебя на кухне посидим? — спросил Костя.
— У меня на кухне обычно либо едят, либо признаются. Судя по вашим лицам, второе.
Вика села, сцепила руки так, что костяшки побелели.
— Я беременна.
Елена Павловна не ахнула. Только перевела взгляд на сына. Тот смотрел в стол.
— Срок? — спросила она.
— Маленький.
— Это не срок. Это описание котенка.
— Пять недель, наверное.
— «Наверное»?
— Я тест сделала.
— У врача была?
— Записалась.
— Когда?
— На следующей неделе.
— Понятно.
Костя поднял голову.
— Мам, ну что ты как следователь?
— Потому что кто-то из вас двоих должен задавать вопросы, Костя. Ты, я вижу, пока только сидишь и дышишь.
— Я в шоке.
— Замечательно. Но ребенок, если он есть, обычно требует не шока, а мозга.
Вика вспыхнула.
— Я вообще-то не к вам на экзамен пришла.
— А куда? В семью? Тогда привыкай. В семье вопросы задают. Особенно когда новости такие.
— Я ребенка оставлю.
— Это твое право.
— И я считаю, что мы должны расписаться.
— А это уже не только твое право, — сказала Елена Павловна и повернулась к сыну. — Ты что думаешь?
— Я не знаю, — выдохнул Костя. — Я правда не знаю. Но если это правда, то бросить я ее не могу.
— Бросить — это одно. Жениться в панике — другое.
— А что вы предлагаете? — Вика уже не плакала. Голос стал жестким. — Сидеть и ждать, пока он дозреет? У меня не тот случай.
— Я предлагаю сначала убедиться, что мы говорим о фактах, а не об эмоциях.
— Вы мне не верите?
— Я тебе не доверяю. Это разные вещи.
После этого разговора в квартире установилось то особое напряжение, когда все ходят тихо, а дверцы шкафов все равно хлопают громко.
Костя купил Вике кольцо через четыре дня. Не бриллианты, не выставка тщеславия — просто тонкое, аккуратное, дорогое настолько, чтобы самому потом было страшно смотреть в чек.
Елена Павловна увидела коробочку на столе и сказала:
— Быстро.
— Мам, ну хватит.
— Я ничего. Красивое.
— Я не из романтики. Я просто… не хочу выглядеть сволочью.
— Беда твоя, Костя, в том, что ты очень боишься выглядеть сволочью. Поэтому иногда ведешь себя как дурак.
— Спасибо, поддержала.
— Всегда пожалуйста.
А через два дня Вика и заявилась с тем самым сообщением про свадебное платье.
После ее слов Костя вышел из ванной, вытирая голову полотенцем.
— Что происходит?
— Твоя невеста сообщает мне расписание моей же жизни, — сказала Елена Павловна. — Заодно выяснилось, что у нас уже и платье в повестке.
Костя посмотрел на Вику.
— Мы же говорили, что сначала подадим заявление, потом остальное.
— А в салон запись за неделю, между прочим.
— Вика…
— Что «Вика»? Ты всё тянешь. Кольцо купил и опять завис. Я за тебя все должна додумывать?
— Я не просил тебя за меня додумывать.
— Конечно. Ты вообще никого ни о чем не просишь. Ты просто стоишь, как хороший мальчик, пока вокруг тебя принимают решения или тащат на себе.
Елена Павловна тихо сказала:
— Интересно. Я, кажется, это уже слышала.
Вика вскинулась, поняла, что сказала лишнее, и резко встала.
— Ладно. Пойду. Когда вы определитесь, вы мне сообщите.
— Нет, — сказала Елена Павловна. — Теперь я сама кое-что определю. В субботу я с тобой никуда не поеду. А завтра ты покажешь мне обменную карту или запись к врачу.
— Вы переходите границы.
— Это ты их смела с порога.
Вика схватила сумку.
— Хорошо. Покажу. Чтобы потом не было этого вашего выражения лица, будто я по чужим тумбочкам шарю.
Когда дверь за ней захлопнулась, Костя устало сел.
— Мам, ну зачем так жестко?
— А как надо? С музыкой?
— Она и так на нервах.
— А я, по-твоему, на пляже.
— Ты ей не веришь.
— Нет.
— А если ты ошибаешься?
— Тогда я первая извинюсь.
— А если нет?
Елена Павловна посмотрела на сына.
— Тогда, Костя, тебе придется впервые в жизни понять простую вещь: жалость — это не фундамент для семьи.
На следующий день Вика не пришла. Позвонила ближе к обеду.
— Я не смогу сегодня. У меня запись перенесли.
— На когда? — спросила Елена Павловна.
— На понедельник.
— В какой центр?
— В женский.
— Вика, я двадцать лет в бухгалтерии поликлиники отработала. «В женский» — это не центр.
— Ну в консультацию. Господи, что вы меня дергаете?
— Потому что ты врешь неловко.
— Да пошли вы, Елена Павловна.
И повесила трубку.
Вечером Костя пришел злой.
— Мам, ты зачем ей звонила?
— Потому что мне не все равно, на ком ты собрался жениться из чувства долга.
— Ты ее доводишь.
— Я ее проверяю.
— Ты не имеешь права.
— Имею. Пока это происходит в моей жизни и на моей кухне — имею.
— Даже если она беременна?
— Особенно если она беременна.
Они впервые за много лет поссорились так, что Костя ушел из кухни, не доев. Елена Павловна сидела одна, смотрела на холодную гречку и думала, что материнство — это удивительная система: сначала ты не спишь, потому что он маленький и кашляет, потом не спишь, потому что он взрослый и идиот.
Через день Вика явилась сама. Накрашенная, собранная, в длинном пальто и с папкой в руках.
— Вот. Смотрите. Довольны?
Елена Павловна вынула лист. Это была распечатка из частной клиники. Без печати врача, без подписи, с фамилией, написанной так, будто ее в спешке поменяли на коленке.
— Это что?
— Заключение.
— Это бумажка из интернета.
— Вы эксперт?
— Нет. Я женщина, которую сложно держать за дуру на плохой бумаге.
Костя, стоявший у окна, резко подошел.
— Вика, это что такое?
— Нормальная справка.
— Почему здесь дата вчерашняя, а ты говорила, что запись на понедельник?
— Потому что я пошла раньше! Что вы ко мне пристали, как следователи?
— Потому что ты путаешься, — сказал Костя уже тихо, и Вика вдруг побледнела.
— Я не путаюсь. Я устала. Меня тошнит, меня колбасит, а вы мне допрос устроили.
— Я задам тебе последний вопрос, — сказала Елена Павловна. — Ты беременна?
— Да.
— Посмотри мне в глаза и повтори.
— Да.
И в этот момент у нее в сумке заговорил телефон. Очень громко. На весь коридор. Голосовое сообщение, включившееся само, пока она дергала молнию.
— Вика, ты совсем уже? — орал женский голос. — Я тебе сказала: дожимай его до загса, пока мать не влезла. Потом хоть скажешь, что ошибка вышла. Не первая и не последняя. Мужики это переживают. Главное — закрепиться. Нам микрозаймы через неделю платить нечем.
Повисла такая тишина, что даже телефон, кажется, смутился.
Вика застыла. Костя медленно сел на банкетку. Елена Павловна первая нарушила паузу:
— Очень своевременная женщина твоя мама.
— Это не то, что вы подумали, — выдохнула Вика, но голос был уже пустой.
— Правда? А что я должна была подумать? Что у вас в семье так шутят?
Костя поднял голову.
— Это правда?
Вика молчала.
— Вика, — сказал он, и голос у него сорвался, — это правда?
— Я… Я хотела потом сказать.
— Когда? После загса? После прописки? После того как мы твоей матери займы закроем?
— Не ори на меня! — вдруг крикнула она. — Думаешь, я от хорошей жизни так? Думаешь, мне это нравилось?
— Мне сейчас вообще плевать, нравится тебе это или нет, — сказал Костя. — Ты мне сказала, что беременна.
— Потому что иначе ты бы еще год мялся! Год! У тебя на всё «не сейчас», «давай потом», «надо подумать». А у меня нет этих ваших бесконечных «потом»!
— Поэтому ты решила меня обмануть?
— Я решила выжить!
— За мой счет.
— А у меня чей счет есть? Мамин? У нее каждые полгода то новый мужик, то новый долг, то новая беда. Хозяйка квартиру подняла, на работе смены режут, дома брату кроссовки купить не на что. Ты думаешь, я от большого счастья вцепилась в твою однушку? Да я просто устала жить как временная!
— Так и сказала бы, — тихо сказал Костя.
— И что бы ты сделал? Пожалел? Ты всех жалеешь. А мне не жалость нужна была.
— А что? Ключи?
— Опора! Хоть какая-то, господи!
Елена Павловна встала.
— Все. Хватит. Вика, уходи.
— Конечно. Очень удобно. Взяли, выставили.
— Нет. Не «взяли». Ты сама все сломала. И уходишь сейчас не потому, что бедная, а потому что соврала.
— Легко вам говорить. У вас квартира, пенсия почти на горизонте, сын золотой.
— У меня муж умер в сорок девять. Я в ту же неделю вышла на работу, потому что если не выйду, нам за свет платить нечем было. Не надо мне продавать нищету как индульгенцию, Вика. Она многое объясняет. Но не всё оправдывает.
Вика схватила сумку и уже в дверях тихо сказала:
— Ненавижу ваши правильные кухни. На них всегда пахнет так, будто другим людям жить запрещено.
И ушла.
Костя сел, закрыл лицо руками и долго молчал.
— Я ведь чувствовал, что что-то не так, — сказал он наконец. — Чувствовал. И все равно пошел за кольцом. Потому что… ну а вдруг. А вдруг правда. А вдруг я поступлю как сволочь.
— Вот именно, — сказала Елена Павловна. — Ты все время живешь не своей головой, а страхом, каким тебя увидят.
— Думаешь, я совсем тряпка?
— Нет. Думаю, ты хороший. А хороших чаще всего и разводят. Не потому что они глупые. Потому что они до последнего стараются быть удобными.
Казалось бы, на этом история должна была закончиться. Но жизнь, как назло, любит делать второй заход, когда ты уже выдохнул.
Через три дня в дверь позвонили в девять утра. На пороге стояла невысокая крашеная женщина в пуховике с облезлым мехом и двумя пакетами.
— Я к Виктории, — заявила она, даже не поздоровавшись. — Она тут?
— Нет, — сказала Елена Павловна.
— А Костя где?
— На работе.
— Ну и хорошо. Значит, с вами поговорим. Я Людмила Семеновна, мать Вики. Мы вообще-то должны обсудить, как вы будете ситуацию исправлять.
— Какую именно? Ту, где ваша дочь обманула моего сына, или ту, где вы ее к этому подталкивали голосовыми сообщениями?
Людмила Семеновна моргнула, потом фыркнула.
— Ой, началось. Святые нашлись. Да все так живут. Где надо — приукрасила, где надо — нажала. Иначе останешься ни с чем.
— То есть вы специально учили дочь врать?
— Я ее учила не быть дурой. Время сейчас какое? Кто первый сел — того и тапки.
— Сильная философия.
— А что? Ваш сынок тоже не подарок. Поматросил, голову девке заморочил, а как до дела — в кусты. Мы теперь из-за него без денег сидим.
— Вы из-за него? — Елена Павловна даже рассмеялась. — Это уже красиво.
— Не смешно. У нас брат ее младший, между прочим, в колледж поступает. У нас долги. У нас жизнь.
— А мой сын вам что, бюджетный резерв?
— А если бы женился, был бы семьей. Семья друг другу помогает.
— У вас, я смотрю, слово «семья» означает «нашли, к кому прислониться».
— Не надо строить из себя графиню. Вы просто боитесь, что кто-то кроме вас на вашего Костеньку права заявит.
— Ошибаетесь. Я боюсь только дурости. И очень не люблю, когда ее пытаются продать под видом любви.
Людмила Семеновна шагнула ближе.
— А я вам так скажу. Вика без вас прекрасно бы устроилась. Это вы ей жизнь испортили. Накрутили сына, развели цирк. Женился бы — и никуда бы не делся. Потом бы слюбилось.
— Потом бы спился, — спокойно сказала Елена Павловна. — Или замолчал навсегда. Тоже вариант.
В этот момент на лестнице послышались быстрые шаги, и из-за угла вылетела Вика.
— Мам, ты что здесь делаешь?
— А что, молчать мне теперь? — взвилась Людмила Семеновна. — Ты там сопли жуешь, а тут вопрос решать надо.
— Какой вопрос? Ты с ума сошла? Я сказала, не лезь сюда.
— А кто тебя растил? Кто тебя кормил? Я тебе плохого хочу?
— Ты? — Вика засмеялась резко, почти истерично. — Ты мне всю жизнь только и хотела, чтобы я кого-нибудь нашла и на него перелезла. Сначала «терпи Вадика, у него машина». Потом «не выпендривайся, у Сергея квартира». Теперь вот Костя. У тебя вообще люди когда-нибудь были людьми, а не жилплощадью?
— Не ори на мать.
— А ты не приезжай ко мне как коллектор!
Елена Павловна молча отошла в сторону, пропуская Вику в квартиру. Та вошла, захлопнула дверь и уже в коридоре сорвалась окончательно.
— Ты зачем голосовое прислала, дура? Я же просила — не пиши такое.
— Потому что иначе ты бы опять пожалела его!
— Да я уже никого не жалею! Слышишь? Надоело.
— Ах, надоело ей. А долги кто платить будет?
— Свои — сама.
— С чего вдруг? Принцесса выросла?
— Нет. Просто мне хватит.
— Чего хватит? Жить как все? Так ты, милая, не как все хочешь. Ты хочешь на готовое.
— Это ты хочешь! — крикнула Вика. — Всегда ты. А я уже не могу. Я не хочу больше врать, вымаливать, прикидываться беременной, улыбаться этим вашим правильным людям и ждать, когда мне перепадет угол и спокойствие. Я не хочу.
— Поздно дергаться.
— Нет. Поздно было вчера. А сегодня — в самый раз.
Людмила Семеновна глянула на Елену Павловну, будто ища поддержку, но наткнулась только на холодное молчание.
— Ну и живи тогда как хочешь, — выплюнула она. — Только ко мне потом не приходи.
— Я и не собиралась.
— Сильная стала? Из-за них?
Вика вдруг очень устало сказала:
— Нет, мам. Из-за тебя.
Людмила Семеновна дернула пакет, развернулась и ушла, громыхнув дверью так, что в прихожей качнулась вешалка.
Вика прислонилась к стене и закрыла глаза.
— Простите, — сказала она через силу. — За всё.
Елена Павловна смотрела на нее и впервые не видела ни хищницы, ни актрисы. Просто молодую женщину с серым лицом, размазанной тушью и той самой выученной хваткой, которая вблизи всегда оказывается не силой, а формой паники.
— Кольцо у тебя? — спросила она.
Вика кивнула, сняла с пальца и положила на тумбочку.
— Я верну сама. Ему. Не через вас.
— Правильно.
— И за справку… за всё… я не знаю, что сказать.
— Ничего не говори. Слова у тебя и так слишком ловко работали.
Вика вдруг хрипло усмехнулась.
— Это да.
— Комнату хозяйка правда подняла?
— Правда.
— Работу урезали?
— Тоже правда.
— Микрозаймы есть?
— Есть. Не мои даже, мамины, но если не платить, звонят мне. Всем звонят. На работу, соседям. Как праздник.
Елена Павловна помолчала, потом открыла ящик буфета, достала листок.
— Вот адрес. У меня бывшая коллега сдает комнату. Без цирка, без предоплаты за полгода, но с условием: никаких драм и мужиков в тапках на кухне. Справишься?
Вика уставилась на бумажку.
— Вы сейчас это серьезно?
— Абсолютно. Не из жалости. Чтобы ты второй раз в такую мерзость не полезла. Не люблю повторов.
— Почему вы мне помогаете?
— Потому что ты врешь, а не потому что ты безнадежная. Это все-таки разные статьи расхода.
У Вики задрожал подбородок, но она сдержалась.
— Я вам верну. Все, что… если что-то…
— Не надо мне ничего возвращать. Просто в следующий раз, когда захочешь спасаться чужой жизнью, попробуй сначала своей заняться.
Вечером Костя вернулся, увидел кольцо на столе и всё понял без длинных объяснений.
— Она приходила?
— Да.
— И ее мать тоже.
— Даже так?
— Представь себе. У тебя сегодня был пропущен лучший спектакль сезона.
Он сел, долго крутил кольцо между пальцами.
— Жалко ее, — сказал наконец.
— Жалко.
— И злюсь.
— И это тоже нормально.
— Я ведь почти женился не потому, что любил. А потому, что испугался оказаться плохим человеком.
— Сделай себе одолжение, Костя. В следующий раз выбирай женщину не из страха и не из жалости. А то так можно и до пенсии всем всё доказывать.
— А ты? Ты ее так ненавидела.
— Я не ненавидела. Я сразу видела, что она тащит не любовь, а нужду. Просто не думала, что у нужды будет лицо ее матери.
Костя усмехнулся.
— Ты иногда говоришь как топор.
— А жизнь иногда только топор и понимает.
Прошло три месяца. Вика не появлялась. Не писала. Елена Павловна даже удивилась: обычно люди с таким темпераментом обязательно делают финальный круг над местом крушения. Эта — исчезла.
А потом под Новый год, когда за окном в девятиэтажках уже мигали дешевые гирлянды, а Костя в коридоре ругался на кривую елочную подставку, Елене Павловне пришло сообщение с незнакомого номера.
«Елена Павловна, это Вика. Комнату я сняла. Работаю теперь в стоматологии, администратором. Микрозаймы закрываю понемногу, без фокусов. Косте не пишу, не бойтесь. Просто хотела сказать спасибо. Я первый раз в жизни что-то делаю не через кого-то, а сама. Оказалось, так тоже можно. С наступающим».
Елена Павловна перечитала два раза, хмыкнула и позвала сына:
— Кость, иди сюда.
— Что?
— Да ничего. Мир, оказывается, не совсем помойка.
— Это ты сейчас комплимент миру сделала?
— Не привыкай.
— От кого сообщение?
— От человека, который наконец понял, что чужая квартира — не единственный способ не утонуть.
Костя взял телефон, прочитал, вернул.
— И что чувствуешь?
Елена Павловна посмотрела в окно, где во дворе какой-то отец в тонкой куртке цеплял на снегокат сонного ребенка, а мать из подъезда кричала, чтобы он не забыл пакет с мандаринами.
— Облегчение, — сказала она. — И злость, что для этого ей пришлось так вляпаться. Но знаешь… я, наверное, впервые за много лет подумала, что люди портятся не окончательно. Иногда их просто очень долго учат жить криво.
Костя молча кивнул.
— Мам.
— Что?
— Спасибо, что тогда не дала мне сделать глупость.
— Не обольщайся. Я дала тебе возможность сделать ее помедленнее. Это разные вещи.
Он засмеялся, впервые за долгое время легко.
А Елена Павловна взяла телефон и коротко ответила: «С наступающим. Живи без фокусов. Это труднее, зато спится лучше».
Потом выключила экран, поправила скатерть и пошла на кухню резать оливье, думая о простой, неприятной и почему-то утешительной вещи: чужое вранье не всегда от злобы, иногда от голода. Но кормить этим голодом свою семью все равно нельзя. Зато, может быть, иногда можно показать человеку дверь не в чужую квартиру, а в нормальную жизнь. И это, как ни странно, работает лучше любой фаты.
