— Ты опять принесла чеки? — Игорь не поднял головы от телефона. — Вера, у нас что, бухгалтерия на кухне?
— Это плитка. Для ванной. Посмотри хотя бы на цифру.
— Не хочу смотреть. Это твоя квартира, ты и решай.
Вера стояла в дверях кухни с пакетом из строительного магазина. Ручки резали пальцы. Она поставила пакет на табурет, и оттуда выглянул уголок белой плитки, холодной и гладкой, как кусок зимнего неба.
— Моя, — сказала она. — Хорошо. А ты тогда чей?
Игорь наконец посмотрел на неё. Взгляд у него был усталый и обиженный, как у человека, которого разбудили среди ночи из-за пустяка.
— Что ты начинаешь? Я тебе запрещаю, что ли? Делай что хочешь. Я просто не хочу в это лезть. Дед оставил квартиру тебе. Мне чужого не надо.
— Дед оставил её мне, — повторила Вера. — А жить там мы будем вдвоём. Или ты собираешься остаться здесь, среди обоев в жёлтых огурцах?
— Мне огурцы нравятся.
— Тебе нравится всё, что не надо чинить.
Он усмехнулся, и она услышала в этой усмешке мамин голос. Лёгкая, снисходительная нотка. Так Тамара Павловна усмехалась, когда Вера приносила к воскресному обеду пирог, а пирог получался чуть суше, чем нужно.
— Мама говорит, что ты слишком торопишься, — сказал Игорь.
— Мама говорит. — Вера медленно кивнула. — А ты что говоришь?
— Я говорю, что устал. Я с работы, Вера. Давай без допроса.
Он снова уткнулся в телефон. На плите остывал суп, который она сварила в шесть утра, перед работой. На холодильнике висел календарь с красным кружком вокруг субботы, когда должны были привезти материалы для стяжки. Вера смотрела на этот кружок и думала, что муж за три недели ни разу не спросил, что там будет в субботу.
Ей было сорок шесть лет. Двадцать два года из них она была замужем за человеком, который умел говорить «как скажешь» так, что виноватой оставалась она сама. Она достала из пакета плитку, положила на стол рядом с его локтем. Плитка тихо стукнула о клеёнку.
— Красивая, правда? — спросила Вера.
— Нормальная, — ответил Игорь, не глядя.
Она взяла тарелку, налила себе супа и села напротив. Ложка звякнула о край. Больше никто ничего не сказал. В форточку тянуло сквозняком, и жёлтый огурец на обоях у самой её головы чуть шевелился, отклеившись по шву.
Деда не стало в конце февраля. Николай Фёдорович прожил в своей квартире на Советской улице в Ярославле пятьдесят один год, и, когда нотариус читала завещание, Вера сначала не поняла, при чём тут она. Завещание было короткое, написанное его ровным учительским почерком. Всё внучке Вере Андреевне. Никаких оговорок, никаких «вместе с мужем». Просто «Вере».
Нотариус, сухая женщина в круглых очках, посмотрела на неё поверх бумаг.
— Вы поняли? Это ваше личное имущество. Не совместное. Наследство не делится при разводе.
— Зачем вы мне это говорите? — спросила тогда Вера. — Мы не собираемся разводиться.
— Я всем это говорю, — ответила нотариус. — Такая формальность.
Вера запомнила эту фразу и почему-то не смогла выбросить из головы. Формальность. Слово лежало в кармане, как чужая монета.
Квартира была огромная по нынешним меркам. Три комнаты, восемьдесят четыре метра, потолки выше трёх метров, лепнина в виде виноградных листьев над люстрой, паркет ёлочкой, тёмный от старости. Кухня с кафельной печкой, которую никто не топил лет тридцать. Окна на тихий двор, где росли две липы и стояла лавочка. В прихожей пахло книгами, лавровым листом и чуть-чуть железной дорогой, потому что дед всю жизнь проработал в железнодорожном училище.
Вера приехала туда одна, в первый раз после всех бумаг. Открыла дверь его ключом, тем самым, с зелёной ниточкой на кольце. Прошла по комнатам. Остановилась у окна в большой комнате и вдруг поняла, что впервые в жизни стоит в месте, которое принадлежит только ей. Никому не нужно объяснять, почему она здесь. Никто не скажет, что она задержалась.
Позвонила подруга Люба.
— Ну что, хозяйка? Как ощущения?
— Люба, я не знаю. Тут пахнет дедом. Тут всё его. Чашка на подоконнике, представляешь? Он из неё пил чай в последний день.
— А Игорь что?
— Игорь сказал, что рад за меня.
— Рад, — повторила Люба. Вера слышала, как она поджимает губы. — Ладно. Он рад. А жить вы там будете?
— Будем. Когда сделаем ремонт.
— «Сделаем», — сказала Люба. — Ты про кого сейчас? Про себя с мужем или про себя с бригадой?
Вера не ответила. За окном шевельнулась липа, хотя ветра не было.
В то воскресенье они, как всегда, поехали на обед к Тамаре Павловне. Она жила на другом конце города, в двухкомнатной квартире с ковром на стене и с сервантом, где за стеклом стояли чашки, из которых никто никогда не пил. Чашки берегли. Как и всё остальное в этой квартире, кроме Игоря.
— Проходите, проходите, разувайтесь на коврик, а не мимо, — сказала свекровь с порога. Ей было семьдесят два, спина прямая, как линейка, волосы уложены так, будто она собиралась на приём. — Игорёк, ты похудел. Вера, ты его кормишь?
— Кормлю, Тамара Павловна.
— Не видно.
Игорь уже снимал куртку с видом человека, который вернулся в своё настоящее место. Тамара Павловна погладила его по рукаву, поправила воротник. Вера смотрела на этот воротник. Сорок восемь лет, начальник отдела снабжения, а мама поправляет воротник.
За столом было много еды. Суп, котлеты, салат в хрустальной вазочке, огурцы собственного посола. Тамара Павловна наливала и говорила, не останавливаясь.
— Я вот что хотела спросить. Верочка, это правда, что ты собираешься капитальный ремонт делать?
— Правда.
— Сама?
— Ну, не сама, конечно. Бригада будет. Но следить и закупать буду я.
— А деньги откуда? — Свекровь мягко поставила половник. — Вы же копили на машину.
— На машину копил Игорь. Я откладывала свои премии.
— Премии, — кивнула Тамара Павловна с таким видом, будто это слово означало что-то легкомысленное. — Игорёк, а ты что же, не участвуешь?
Игорь подцепил вилкой огурец.
— Мам, это же Верина квартира. Дед ей оставил.
— Вот именно, что ей, — сказала свекровь. — Значит, и вкладывать должна она. Правильно, Игорёк. Мужчина не должен лезть в чужое. Это некрасиво.
Вера посмотрела на мужа. Он жевал. Жевал и смотрел в тарелку, и на лице у него было выражение полного спокойствия. Вера уже знала это выражение. Так он выглядел, когда ему было удобно.
— Игорь, — сказала она. — Мы вообще-то там жить будем.
— Будем, — согласился он.
— Тогда почему «чужое»?
— Вера, — вмешалась Тамара Павловна, — ну что ты за столом. Давай не будем при еде.
— Я не при еде. Я при муже.
Повисла тишина. Часы на серванте тикали громко, с раздражающей аккуратностью. Тамара Павловна подняла брови, вытерла губы салфеткой.
— Вот видишь, Игорёк, я же говорила. Она у тебя резкая стала.
— Я не резкая, — тихо сказала Вера. — Я спрашиваю.
— Спрашивать надо мягче, — сказала свекровь. — Женщина должна уметь.
По дороге домой Игорь вёл машину молча. У светофора он всё-таки сказал:
— Ты могла бы и не заводиться. Мама ничего плохого не имела в виду.
— Она сказала «чужое». Про нашу будущую квартиру.
— Она сказала правильно. Юридически это твоё.
— Юридически, — повторила Вера. — А фактически?
Загорелся зелёный. Игорь тронулся и сделал вид, что не расслышал. Вера смотрела в окно на мокрые вечерние дворы и думала о слове «формальность».
Первую неделю мая она просидела с блокнотом. Лист за листом, столбиками, как на работе. Демонтаж. Электрика. Сантехника. Стяжка. Штукатурка. Окна. Полы. Двери. Против каждой строки цифра. Внизу итог, и от этого итога у неё дважды холодели ладони.
Восемьсот сорок тысяч рублей. Это если ничего не пойдёт не так. А в её жизни как раз всегда что-то шло не так, если это не касалось чужих денег.
Она работала главным бухгалтером в фирме «Оптима-Дом», где за девятнадцать лет ей привыкли доверять и не привыкли благодарить. Премии выходили хорошие. Две в год, иногда три, и каждую она откладывала на книжку. Ни на шубу, ни на отпуск. Просто откладывала, как откладывают на чёрный день. Теперь этот день наступил, и он оказался светлым, с запахом штукатурки.
Бригаду ей посоветовала Люба. Бригадир, широкоплечий Семён с выцветшими глазами, обошёл квартиру, постучал по стенам, поцокал языком.
— Ну, хозяюшка, тут работы на полгода.
— У меня четыре месяца, — сказала Вера.
— Почему четыре?
— Потому что к сентябрю я хочу там жить.
Он посмотрел на неё внимательнее. Вера вдруг поняла, что он видит не бухгалтера с блокнотом, а женщину, которая очень хочет уйти из одного места в другое.
— Ладно, — сказал он. — Будет вам сентябрь. Но вы приезжайте каждый день, а то мы вам тут наделаем.
Она приезжала каждый день. Вставала в пять, готовила Игорю завтрак и обед, ехала на работу, после работы на автобусе через весь город добиралась до Советской улицы. Пыль стояла столбом, в комнатах пахло мокрым бетоном. Вера ходила в старой куртке и в резиновых сапогах, которые нашла в дедовой кладовке. Сапоги были ей велики, и она набивала в них газеты.
Игорь по вечерам говорил по телефону с мамой. Потом с приятелем Костей. Потом смотрел футбол. По субботам уезжал на рыбалку, а по воскресеньям на дачу к Тамаре Павловне, где нужно было «подержать лестницу». Про ремонт он спрашивал ровно одно.
— Ну как там, идёт?
— Идёт.
— Ну и хорошо.
Однажды в июне она вернулась домой в половине одиннадцатого, серая от пыли, с ободранным пальцем и с чеком на тридцать одну тысячу за электрику, который Семён потребовал оплатить прямо сегодня. Игорь лежал на диване. На полу стояла миска с чипсами, на телевизоре что-то громко объясняли про судей и офсайды.
— Ты поела? — спросил он.
— Нет.
— В холодильнике котлеты.
— Твои. Мама передавала.
— Ну и ешь мамины, что такого.
Вера села на край дивана. Сапоги она даже не сняла, хотя обычно снимала в прихожей. От усталости у неё дрожали колени.
— Игорь. Мне нужна помощь.
— Какая? — Он не отрывался от экрана.
— Хотя бы приезжай. Хоть на выходные. Поговори с Семёном, посмотри, как они делают. Я ничего не смыслю в проводке, а он мне вечно говорит, что «так надо».
— Вера, я тоже не смыслю.
— Тогда просто побудь рядом.
— Рядом с чем? С пылью?
Он наконец повернулся. На лице у него было искреннее непонимание, которое она ненавидела больше, чем злость.
— Мы же обсуждали. Это твоё наследство. Ты сама сказала, что хочешь всё сделать по-своему. Я не мешаю. Разве я мешаю?
— Ты не мешаешь. Ты просто нигде не стоишь.
— Как это нигде?
— Нигде, — сказала Вера. — Вот совсем. Как будто тебя в моей жизни нет, а в твоей жизни нет меня.
Он вздохнул и потёр глаза.
— Ты опять драматизируешь. Я же на работе устаю. У меня отдел, поставщики. Ты думаешь, мне легко?
— Я ничего не думаю. Я говорю, что мне тяжело.
— А кто тебя заставляет? Найми ещё людей. Возьми кредит.
— Кредит? — Она засмеялась, и смех вышел сухой, царапающий. — Ты предлагаешь мне взять кредит на ремонт квартиры, в которой мы будем жить вместе?
— Я предлагаю решение, — обиделся Игорь. — А ты сразу в крик.
— Я не кричу.
— Ты сейчас кричишь тоном.
Вера встала. Сапоги оставили на светлом ковре два серых следа. Она посмотрела на них и вдруг почувствовала, что готова заплакать не от усталости, а от этой глупой картины. Двое взрослых людей, и один из них ругает другого «тоном».
В ту ночь она лежала без сна и слушала, как Игорь ровно дышит рядом. Она думала о том, что надо бы обидеться по-настоящему, разозлиться, хлопнуть дверью. Но злость не приходила. Приходила привычная, мягкая, как вата, мысль. Может быть, он и правда не обязан? Может быть, она сама всё усложняет? Ведь никто её не заставлял. Ведь он не бьёт, не пьёт, не гуляет. Тихий, спокойный человек. Такой, о котором подруги говорят «повезло тебе».
Повезло, повторила она про себя. И почувствовала, как это слово сползает по стене, оставляя мокрый след.
К июлю в квартире появились стены. Ровные, гладкие, светлые. Вера стояла посреди большой комнаты и не могла поверить, что несколько недель назад здесь висела серая паутина и торчали провода. Потолок Семён зашпаклевал так, что по нему можно было провести ладонью и не найти ни бугорка.
— Ну как? — спросил он.
— Красиво.
— Это вы ещё с обоями не видели.
Обои она выбирала две недели. Вернее, выбирала она, а решала не она. Каждый вечер отправляла Игорю фотографии образцов, и каждый вечер он отвечал одним и тем же. «Все нормальные». «Как тебе нравится». «Мама сказала, что светлые маркие». Мама, оказывается, уже смотрела фотографии.
Вера в конце концов выбрала сама. Для спальни нежно-зелёные, цвета молодых листьев, с тонкой серебряной ниточкой. Для гостиной тёплые, песочные. Для кухни, где стояла кафельная печка, оливковые, чтобы белый кафель на их фоне смотрелся как молоко в чашке. Она принесла образец домой и положила на стол.
— Смотри. Кухня будет вот такая.
Игорь взглянул.
— Ничего.
— Ничего?
— Ну, красиво. Что ты хочешь, чтобы я сказал?
— Что тебе нравится. Или что не нравится.
— Мне нравится то, что нравится тебе. Что за допрос?
Она свернула образец в трубочку и положила в сумку. Ничего не ответила. В последнее время она всё чаще замечала, что не отвечает. Слова копились где-то под рёбрами, тяжёлые, влажные, и она носила их с собой, как носят зонт в неопределённую погоду.
Клеить обои Семён отказался. Сказал, что его люди уезжают на другой объект, а обойщик у них в отпуске до середины августа. Вера могла бы подождать. Могла бы заплатить другому мастеру. Но денег оставалось в обрез, а времени ещё меньше.
— Я сама, — сказала она.
— Вы? — Семён посмотрел на неё с уважением и жалостью одновременно. — Там же стены под три метра. Лестница нужна. И клей нужно правильно развести.
— Научусь.
Она посмотрела три ролика в интернете, купила широкую кисть, валик, уровень и лестницу-стремянку. Первый рулон испортила. Второй перекосила. Третий прилепила и час стояла, боясь пошевелиться, потому что полотно медленно сползало вниз. Клей тёк ей за рукав. Пахло мокрой бумагой и мукой.
Она вернулась домой и рассказала об этом Игорю. Он засмеялся.
— Ну ты даёшь. Маляр, штукатур. Может, и крышу перекроешь?
— Игорь, мне не смешно.
— Мне смешно. Ты представляешь, как ты там на лестнице?
— Представляю. Я на ней и была.
— Да я не про то. — Он махнул рукой. — Ты такая серьёзная стала. Расслабься. Не всё же надо самой.
— А кто, если не я?
— Ну, наняла бы кого-нибудь.
— За какие деньги?
— За твои.
Она посмотрела на него долго. Так долго, что он занервничал и потянулся к пульту.
— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, — сказал он.
— Я и сама уже не понимаю, — призналась Вера. — Наверное, чтобы ты хоть раз спросил, не устала ли я.
— Ты устала?
— Да.
— Ну вот. — Он с облегчением улыбнулся. — Отдохни.
Она усмехнулась. Отдохни. Как будто отдых был ящиком, который можно достать с полки.
В июле у неё случился день слабости. Она пришла в свою квартиру, села на голый пол в спальне, прислонилась спиной к свежей стене и заплакала. Тихо, не для кого. Рядом стояло ведро с клеем, в углу лежала половина рулона зелёных обоев. Она плакала и вслух разговаривала с дедом.
— Дед, ну зачем ты мне её оставил? Мне сорок шесть лет, я не умею клеить обои. У меня спина отваливается. У меня муж, который спрашивает, не хочу ли я «расслабиться». Что мне с этой квартирой делать?
Дед молчал, конечно. Дед вообще не любил лишних слов. Когда Вере было двенадцать, он учил её чинить велосипед и сказал только одну фразу. «Не бойся грязных рук, бойся ленивых». Она тогда обиделась, потому что ей хотелось похвалы. Теперь эта фраза стояла у неё в горле, как вкус железа.
Она вытерла лицо рукавом, размазав на щеке клей. Встала. Взяла кисть.
К середине августа ремонт был закончен. Ровно четыре месяца, день в день. Вера поставила в кухне дедову чашку, ту самую, с отбитой ручкой, которую нашла на подоконнике и не смогла выбросить. Налила в неё воды. Села на новый табурет, купленный в магазине за хорошую цену, и огляделась.
Стены светились. Паркет, отциклёванный и залитый лаком, отдавал медом. Кафельная печка стояла в оливковом кольце обоев, как белый остров. На окнах висели простые льняные шторы, которые она сшила сама, ночью, на старой машинке свекрови, одолженной с большим скрипом.
Сорок девять дней она ходила сюда после работы. Стёрла ладони до мозолей, сломала два ногтя, похудела на четыре килограмма. Потратила девятьсот двенадцать тысяч, а не восемьсот сорок. Но чек за чеком лежали в папке, аккуратные, подколотые скрепкой. Она любила порядок в бумагах. С бумагами не бывает недомолвок.
Вера позвонила Игорю.
— Всё готово. Приезжай посмотреть.
— Прямо сейчас? Я на футболе.
— На каком футболе, ты же дома?
— Я у Кости. Мы смотрим матч. Давай вечером.
— Игорь, я четыре месяца.
— Ну и вечером посмотрю. Никуда не денется.
Она вздохнула и положила трубку. Потом сидела и слушала, как в новой кухне гудит тишина. Такая тишина бывает только там, где никто ещё не жил.
Вечером он всё-таки приехал. Прошёл по комнатам, стучал костяшками по стенам, пожимал плечами.
— Ну, нормально. Чисто. Только цвет в спальне странноват.
— Странноват?
— Ну, слишком зелёный.
— Игорь, ты видишь, сколько я сюда вложила?
— Вижу, вижу. Молодец. — Он потрепал её по плечу, как ребёнка. — Только зря ты так надрывалась. Могла бы и не так экономить, нанять бы обойщика.
Он не заметил, как у неё изменилось лицо. Он смотрел на люстру, которую она отмыла до блеска и повесила обратно на дедов крюк.
— Красивая, — сказал он. — Мама такую хотела.
В тот же вечер она принесла домой папку с чеками, чтобы разложить по порядку и заклеить в тетрадь. Привычка бухгалтера. Ей нравилось видеть свою работу в бумагах, как другие любят смотреть на фотографии.
Игорь ушёл в душ. Вера села за стол, открыла свою папку и вдруг увидела рядом другую, синюю, тоже пластиковую, с кнопкой. Игорь оставил её на стуле, видимо, торопился. Папка была не его. Обычно у него не водилось никаких папок. Он терял даже квитанции за квартиру.
Она не собиралась в неё смотреть. Она просто хотела убрать со стола. Потянула за край, и кнопка раскрылась сама.
Сверху лежал лист с печатью. Шапка, юридическая консультация «Право и Порядок». Вера прочитала первую строчку, потом вторую, потом третью, и ей показалось, что кто-то выключил в кухне звук.
«Проект искового заявления. Истец Гаврилов Игорь Валерьевич. Ответчик Гаврилова Вера Андреевна. О признании права собственности на 1/3 доли в квартире, расположенной по адресу, Ярославль, улица Советская».
Дальше шло обоснование. Она читала, водя пальцем по строчкам, как в детстве. «Истец на протяжении всего периода ремонтных работ оказывал косвенное финансовое содействие, обеспечивая семью продуктами питания и оплачивая съёмное жилое помещение, тем самым высвобождая денежные средства ответчицы для целей улучшения недвижимого имущества».
Косвенное содействие. Продукты и аренда.
Вера перечитала. Потом ещё раз. Ей вдруг стало очень тихо и очень ясно, как бывает перед грозой, когда воздух на секунду замирает. Она увидела всё сразу. Как мама Игоря спросила «а деньги откуда». Как он повторял «это твоё». Как ни разу не приехал. Всё это время он не просто отдыхал. Он ждал, когда ремонт закончится.
Из ванной доносился шум воды. Игорь напевал что-то. Вера сложила листы, вернула в папку, застегнула кнопку. Руки не дрожали, и это её напугало больше всего. Внутри было так спокойно, будто она смотрела на чужую жизнь через стекло.
Когда он вышел, розовый, в халате, она сидела за столом и пила чай.
— Ты чего не спишь? — спросил он.
— Пью чай.
— Поздно уже.
— Поздно, — согласилась она.
— Ты какая-то странная сегодня.
— Устала.
Он кивнул, удовлетворённый, и ушёл в комнату. Вера осталась одна. Папка стояла на стуле. Она смотрела на неё и не решалась поднять голову, как будто кто-то мог увидеть её лицо.
Ночью она не сомкнула глаз. Лежала на своей стороне кровати, слушала, как Игорь посапывает, и складывала в голове цифры, как привыкла складывать. Двадцать два года брака. Три съёмные квартиры. Одна машина, которую он называл «нашей», а платила за неё она. Два отпуска в Анапе, оба на её премии. И теперь консультация юриста, которая наверняка стоила несколько тысяч, оплаченных из общего бюджета, где общего давно было только слово.
К утру она решила ничего не делать. Просто выждать. Притвориться, что ничего не видела. Собрать материал, как собирают отчётность, и только потом сказать.
На работе она несколько раз ловила себя на том, что смотрит в экран и не видит цифр. В обед позвонила Любе. Она не собиралась рассказывать, но голос сам вытолкнул слова.
— Люба, он хочет отсудить у меня треть квартиры.
— Что? Кто?
— Игорь. Вместе с матерью. Я нашла бумаги.
— Господи. — Люба помолчала. — Ты уверена? Может, это просто консультация? Может, он спрашивал, есть ли у него права?
— Там написано «проект искового заявления».
— Ну, проект. Мало ли.
— Люба, там написано, что он «косвенно финансировал» мой ремонт. Продуктами. И арендой.
— Ох, — выдохнула Люба, и вдруг всё её лёгкое ободрение слетело. — Вера. Приезжай сегодня. Или я приеду.
— Не надо. Я справлюсь.
— Да не справляйся ты одна хоть раз!
Вера положила трубку. Посидела. И вдруг подумала, что всё-таки хочется ошибиться. Что, может быть, она читает не то, что написано. Что усталость ей мерещится. Что человек, с которым она прожила двадцать два года, просто испугался, что останется ни с чем, и сходил к юристу для успокоения. Мысль была тёплая и липкая, как сироп. Она поймала себя на желании поверить в неё.
Вот это и было самым горьким. Не то, что он сделал. То, как отчаянно она хотела найти для него оправдание.
Тамара Павловна пришла в субботу. Без звонка, как хозяйка. Вера открыла дверь и увидела свекровь в лучшем бежевом плаще, с сумочкой на сгибе локтя, с выражением деловой доброжелательности на лице.
— Верочка, здравствуй. Я проходила мимо. Решила заглянуть, посмотреть, что вы тут наделали.
— Мы? — переспросила Вера.
— Ну, ты. — Свекровь мило улыбнулась. — Проходи, покажи хозяйство.
Они прошли по комнатам. Тамара Павловна трогала стены, хмыкала, приседала, разглядывая плинтус. В спальне остановилась.
— Зелёный. Смелый выбор.
— Мне нравится.
— Конечно, конечно. Тебе, — повторила Тамара Павловна с ударением. — Ну что ж. А кухня где? Кухню я хочу посмотреть.
В кухне она села на табурет. Положила сумочку на колени и сложила поверх неё руки. Вера поставила чайник. Достала из шкафа две чашки, одну обычную, одну дедову. Дедову оставила себе.
— Тамара Павловна, зачем вы пришли?
— Что за вопрос? Мы же семья.
— Тогда скажите прямо.
Свекровь повела плечом, будто ей задали неуместный вопрос.
— Верочка, ты умная женщина. Бухгалтер. Ты понимаешь, что жизнь состоит из баланса. Кто-то даёт, кто-то берёт. Игорь у нас не такой, как ты, он мягкий, он не любит спорить. Поэтому я и решила помочь.
— Помочь.
— Мы с ним подумали. Ты вложила много сил, я понимаю. Но ведь и он не сидел без дела. Он же тебя кормил, поддерживал. За жильё платил.
— За жильё платила я, — сказала Вера ровно. — Пополам, как и всё. Он вносил половину, а вторую половину мне отдавал через месяц. Иногда.
— Ну, значит, платил хотя бы половину. Тоже участие. — Тамара Павловна кивнула сама себе. — Мы посоветовались с юристом. Всё можно оформить по-семейному. Тихо, без скандала. Треть квартиры на Игоря. Для баланса. Чтобы всем было спокойно. Ты же не хочешь, чтобы он чувствовал себя чужим в собственном доме.
Чайник закипел. Вера выключила газ и стояла, глядя на синий язычок пламени, который дёрнулся и погас.
— Вы понимаете, что это моё наследство?
— Понимаю. Наследство твоё. Но ремонт-то общий.
— Ремонт мой. Я платила. Все чеки у меня.
— Чеки, чеки. — Тамара Павловна поморщилась. — Верочка, зачем ты всё сводишь к бумажкам? Мы же родные люди. Я тебе как мать говорю. Игорь тебя двадцать лет терпел, подстраивался. Пришло время и ему что-то получить.
— Подстраивался, — повторила Вера.
— Ну да. Ты человек непростой. Я не осуждаю. Но мужчине нужна опора. Если у него будет доля в квартире, он будет спокоен. А спокойный муж, знаешь, для женщины лучшее, что есть.
Вера села напротив. Медленно, будто ноги сами выбирали место.
— Тамара Павловна, — сказала она тихо. — А если я откажусь?
Свекровь посмотрела на неё с лёгким изумлением, как на официанта, который вдруг предложил вместо кофе тарелку.
— Тогда мы пойдём в суд. Ничего личного. Я ему говорила, что лучше договориться. Но вдруг ты упрямая?
— Вы серьёзно.
— Милая, я всю жизнь серьёзна. — Она поправила сумочку. — Подумай хорошенько. Ты не в лучшем положении. Ты одна. Игорь со мной. Мы вдвоём.
Вера встала. Подошла к окну. Во дворе, на лавочке под липами, сидел старик и кормил голубей хлебом. Обычный, тихий вид. И на этом фоне слова свекрови звучали так странно, будто они попали не в тот фильм.
— Вы хотите, чтобы я по-семейному отдала вам часть того, что мне оставил дед, — сказала она, не оборачиваясь.
— Не мне. Игорю.
— Который сейчас где?
— Он на работе. Он не знает, что я к тебе пошла. Он у нас деликатный.
— Деликатный, — повторила Вера и вдруг тихо засмеялась. Смех был странный, с хрипотцой. — Знаете, что я поняла? Он просто не хотел брать на себя ответственность. Ни за что. Ни за ремонт, ни за то, чтобы прийти и сказать мне в лицо. Он послал вас.
— Не смей, — сказала Тамара Павловна, и в голосе впервые прозвучала сталь. — Не смей так говорить про моего сына.
— А вы не смейте приходить ко мне в дом и делить то, что вы не строили.
— «В дом», — процедила свекровь. — Какая хозяйка выискалась. Ты вспомни, кто тебя в люди вывел. Я Игорю говорила, что надо было жениться на другой, спокойной. Но нет, он влюбился. И что? Двадцать лет терпит.
— Я двадцать лет терпела, — сказала Вера. — Он просто рядом стоял.
Они смотрели друг на друга. Вера вдруг заметила то, чего не видела за все годы. У Тамары Павловны дрожал уголок губ. Совсем чуть-чуть. Она была не такая уж железная. Она боялась. Боялась остаться одна, боялась, что сын уйдёт под чужое крыло, и поэтому тянула, держала и делила всё вокруг него, как наседка. Вера почувствовала мимолётную жалость. И тут же прогнала.
— Уходите, пожалуйста.
— Ты ещё пожалеешь.
— Возможно. Но не сегодня.
Тамара Павловна встала, одёрнула плащ и вышла, ни разу не обернувшись. Дверь закрылась мягко, почти вежливо. Вера слушала, как затихают шаги на лестнице. Потом сползла по стене на пол прямо на кухне, на новый линолеум, и обхватила колени руками.
Игорь пришёл вечером, как обычно, к семи. Вера встретила его в прихожей. Стояла, прислонившись к стене. Лицо у неё было такое спокойное, что он даже не встревожился.
— О, ты уже здесь? Я думал, ты дома.
— Я дома, — сказала она. — Это теперь мой дом. Раздевайся, разговор есть.
— Какой разговор? Я голодный. Что на ужин?
— Ничего. Сядь.
Он замялся. Кинул взгляд на её лицо, потом на кухню, где на столе лежала синяя папка. Она достала её из-за стула специально и положила на самое видное место. Игорь побледнел.
— Это что?
— Это твоя папка, — сказала Вера. — Ты её у меня оставил. Забыл.
— Ты что, рылась?
— Она была раскрыта. Ты мог бы застегнуть на кнопку.
— Вера, подожди, это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
Он открыл рот и закрыл. Провёл ладонью по лицу. Сел, потом сразу встал.
— Это мама придумала. Я вообще не хотел. Я просто пошёл на консультацию, узнать. Она сказала, что надо подстраховаться.
— От чего?
— Ну, мало ли. Вдруг у нас что-то пойдёт не так.
— У нас уже всё пошло не так, Игорь, — сказала Вера. — Ты просто этого не заметил. Ты всё лето смотрел футбол и ждал, когда я закончу ремонт. А потом собирался забрать треть.
— Не забрать! — вспыхнул он. — Оформить. Мы же семья!
— Твоя мама сегодня приходила. Она мне то же самое сказала. «По-семейному». «Для баланса».
— Мама приходила? — Он растерялся. — Я же просил её не лезть.
— Просил? — Вера повернулась. — А ты вообще что-нибудь просил у неё, кроме компота?
— Не говори так про маму.
— А как мне говорить? Ласково? Она пришла в мою квартиру, села на мой табурет и предложила отдать тебе часть наследства моего деда. Как будто хлеба попросила.
— Она не так сказала, — пробормотал Игорь.
— Она сказала именно так. Слово в слово.
Он опустился на стул. Сгорбился. В этот момент он казался ей очень маленьким и очень родным, тем самым мальчиком с фотографии на серванте, в сандаликах и панамке. У неё сжалось что-то внутри. Она вдруг поняла, что, если сейчас он поднимет голову и скажет что-нибудь простое и человеческое, она, возможно, дрогнет.
Он поднял голову.
— Вера, но ведь это не так уж и много. Треть. Я же тебя не выгоняю. Мы же будем жить вместе. Какая разница, чьё это по документам?
— Тогда зачем тебе доля?
— Ну… для уверенности.
— В чём?
— Что ты меня не выгонишь.
Она смотрела на него долго. И тут пришло странное облегчение. Как когда долго носишь чужие туфли, а потом наконец снимаешь.
— Игорь, — сказала Вера. — Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Ты просишь долю, чтобы я тебя не выгнала. А почему я должна тебя выгонять?
— Ну вот ты сейчас…
— Я сейчас не выгоняю. Я спрашиваю. Чего ты боишься? Что я плохая? Что я жадная? Что тебе некуда идти без меня?
Он молчал. И в этом молчании она услышала ответ.
— Собери вещи, — сказала она.
— Что?
— Собери вещи. Сегодня.
— Вера, ты с ума сошла? Куда я пойду?
— К маме. Она тебя ждёт. У неё две комнаты и ковёр на стене.
— Из-за одной бумажки? Ты рушишь двадцать два года из-за бумажки?
— Не я рушила, — тихо ответила Вера. — Я клеила обои.
Он смотрел на неё, и в его глазах она увидела не злость, не обиду, а растерянность ребёнка, у которого забрали любимую игрушку. Он не понимал. Он искренне не понимал, что произошло. Для него всё было логично. Мама сказала, юрист подтвердил, жена успокоится.
— Вера, — начал он.
— Иди собирайся.
Она вышла в комнату, села на диван и слушала, как он ходит по квартире, хлопает шкафами, звякает вешалками. Потом всё стихло. Потом входная дверь открылась и закрылась. Осталась только тишина. Вера сидела и смотрела на стену, где висел календарь с красным кружком. Календарь так и висел с июня. Она встала, сняла его и бросила в мусорное ведро.
Развод она оформила быстро. Детей у них не было, спорить о них не пришлось. Оставалось имущество, но тут Вера сначала боялась, а потом успокоилась. Всё, что можно было делить, они поделили за один вечер. Машина, кухонная техника, диван. Она отдала ему машину, хотя платила за неё сама. Только бы закончить.
Иск Игорь всё же подал. В октябре. Через три недели после того, как она подала на развод. Видимо, Тамара Павловна решила довести дело до конца. Вера получила повестку и долго рассматривала её, сидя на подоконнике в дедовой чашкой в руках. Чай остывал, а она смотрела на печать суда и думала, как странно устроена жизнь. Ты клеишь обои, а потом тебе присылают бумагу.
Юриста ей нашла Люба. Марина Львовна, женщина лет пятидесяти пяти, в строгом костюме и с усталым лицом человека, который слишком много раз видел одно и то же.
— Рассказывайте, — сказала она, и в её голосе не было ни капли сочувствия. Вере это понравилось.
Вера выложила всё. Чеки, договоры с бригадой, переводы. Марина Львовна перебирала бумаги и время от времени делала пометки.
— Так. Ремонт вы делали на свои деньги. Это видно по банковским выпискам и по вашим премиям. Расписки бригадира у вас есть?
— Есть.
— Хорошо. Что он говорит о вложениях?
— Что кормил меня и платил аренду.
Марина Львовна усмехнулась одним уголком рта.
— Знаете, я такие иски вижу регулярно. Суть простая. Наследство личное имущество. Чтобы претендовать на долю, нужно доказать, что в период брака за общие деньги существенно увеличена стоимость. То есть не просто «покрасили стены», а «сделали так, что квартира стала стоить намного больше». Оценочная экспертиза покажет.
— А продукты?
— Продукты, аренда, коммунальные платежи. Это текущие семейные расходы. Они к недвижимости отношения не имеют. Из этого нельзя вывести право на долю.
— Он так и не понимает.
— Понимает, — сказала Марина Львовна. — Просто рассчитывает, что вы испугаетесь.
Экспертиза заняла почти два месяца. Приходил человек в сером пальто, с рулеткой, лазерным дальномером и папкой. Осматривал комнаты, светил фонарём в углы, фотографировал плинтусы. Вера ходила за ним, как школьница за экзаменатором. Он ни разу не улыбнулся.
Результат пришёл в декабре. Рыночная стоимость квартиры до ремонта и после. Разница составила менее одиннадцати процентов. Марина Львовна, прочитав, кивнула.
— Отлично. Он сам себе яму выкопал.
— Почему?
— Потому что ремонт не изменил ничего принципиально. Он был, скажем так, косметический и частично капитальный, но стоимость выросла незначительно. А доказать, что Игорь вложил в эти одиннадцать процентов хоть копейку, ему нечем.
Заседание было назначено на конец февраля. Вера пришла заранее, в тёмном пальто и с папкой под мышкой. Коридор суда пах пылью и мокрыми зонтами. Люди сидели на скамейках, смотрели в пол или в телефоны. Игорь появился в дверях за десять минут до начала. Рядом с ним шла Тамара Павловна в том же бежевом плаще, с прямой спиной и с лицом судьи, который уже вынес приговор.
Игорь увидел Веру, сделал шаг, остановился. Похудел, осунулся. Под глазами лежали тени. Он что-то хотел сказать, но мать взяла его под локоть, и он пошёл за ней, как на верёвке.
Судья, молодая женщина с быстрым и внимательным взглядом, слушала всех по очереди. Адвокат Игоря говорил долго. Про «семейный вклад», про «незримую поддержку», про «эмоциональное участие». Слова были красивые, как обёртка. Марина Львовна слушала и только записывала в блокнот. Когда пришёл её черёд, она говорила коротко, ясно, без единого лишнего слова. Чеки. Выписки. Расписки. Заключение экспертизы.
Вера сидела и смотрела на свои руки. На пальцах ещё остались следы от кисти, тонкие ободки, которые не сходили несколько месяцев. Она думала о том, что все эти чеки, все эти столбцы цифр в конце концов превратились в защиту. Как стены, которые она сама покрасила.
Судья удалилась на несколько минут. Когда вернулась, встала и зачитала решение. Вера слушала сначала как бы издалека. Потом слова стали отчётливыми, как капли на стекле. «Требования истца оставить без удовлетворения. Ремонт не привёл к существенному увеличению стоимости имущества. Расходы на питание и аренду жилья относятся к текущим семейным расходам и не являются вложениями в недвижимость. Квартира остаётся в собственности ответчицы».
Тишина в зале была такая плотная, что Вера услышала, как за окном кто-то завёл машину.
Тамара Павловна сидела неподвижно. Только сумочка на её коленях чуть сдвинулась. Игорь опустил голову. Потом резко встал и вышел, не глядя ни на кого.
В коридоре Марина Львовна пожала Вере руку.
— Поздравляю. Апелляцию они, скорее всего, не подадут. Но если подадут, у нас всё готово.
— Спасибо вам.
— Не мне. Вы хорошо вели бумаги.
Вера кивнула. Она хотела улыбнуться, но получилось не сразу. Она вышла на крыльцо. Шёл мелкий февральский снег, липкий и влажный, тот, который не падает, а ложится, как пух. Вера остановилась на ступенях и вдохнула. Воздух пах мокрым асфальтом и чем-то ещё, едва уловимым. Свободой, наверное. Но слово прозвучало в голове так торжественно, что стало смешно. Она просто стояла и чувствовала, как расправляются плечи.
Он позвонил в тот же вечер.
— Вера, это я.
— Я вижу.
— Мне надо поговорить.
— Мы поговорили. В суде.
— Нет, подожди, не бросай трубку. Я хочу объяснить. Я ошибся. Я понимаю, что был неправ. Мама на меня давила, ты же знаешь, какая она.
— Знаю. Двадцать два года знала.
— Вера, я хочу вернуться.
Она молча смотрела на чашку с отбитой ручкой. Игорь тяжело дышал в трубку.
— Мы могли бы начать заново. Я всё осознал. Честное слово. Без мамы. Только мы двое.
— Игорь. — Голос у неё был ровный. — Ты сейчас звонишь мне с маминого телефона?
Молчание.
— Игорь?
— Ну да. Мой сел.
— Вот именно.
Она нажала отбой. Потом зашла в настройки и заблокировала номер. Ещё через секунду заблокировала номер Тамары Павловны. Потом номер Кости, потому что он однажды прислал сообщение «поговори с Игорем, он тебя любит». Рука не дрожала.
Он приходил ещё несколько раз. Стоял под окнами, звонил в домофон. В марте оставил под дверью букет мимозы и записку. «Прости меня. Давай попробуем». Вера прочитала записку стоя на пороге, потом аккуратно сложила пополам и отнесла в мусоропровод. Цветы поставила в вазу. Мимоза ни в чём не была виновата.
Однажды он подкараулил её у подъезда. Она возвращалась с работы, с тяжёлыми пакетами. Он вышел из-за липы, с красными глазами, с какой-то новой, чужой щетиной.
— Вера.
— Здравствуй.
— Дай мне пять минут.
— У меня замёрзло мороженое, — сказала она и вдруг услышала, как нелепо это звучит. — Игорь, я не хочу с тобой говорить. Не потому, что злюсь. Просто не хочу.
— Но я же изменился!
— Правда?
— Я живу у мамы. Она меня достала. Она без конца командует. Я понял, что ты была права.
Вера остановилась. Она посмотрела на него внимательно, будто впервые. Растерянный человек в лёгкой куртке, с пустыми руками. Не злодей, не подлец. Просто мальчик, который так и не вырос. И на секунду ей стало его жалко по-настоящему, до дрожи.
— Мне очень жаль, — сказала она. — Правда жаль. Но жить с тобой я больше не буду. И разговаривать тоже. Пожалуйста, не приходи.
— Вера, ну подожди.
— До свидания, Игорь.
Она вошла в подъезд. Дверь за ней закрылась. Она поднялась на второй этаж и только там, за своей дверью, поставила пакеты на пол и долго стояла, прижавшись лбом к косяку. Потом пошла на кухню, поставила чайник и достала любимое печенье. Села. Отпила. Заплакала. Ненадолго. Ровно на одну чашку.
Через год Вера иногда ловила себя на том, что не может вспомнить, каким был тот августовский вечер с синей папкой. Точнее, помнила, но как будто чужой рассказ. Как будто всё случилось с другой женщиной, которая носила её лицо.
Осенью её вызвал директор.
— Вера Андреевна, у нас изменения. Прежний финансовый директор уходит. Мы бы хотели видеть на этом месте вас.
Она сидела в кабинете и смотрела на директора, круглолицего Аркадия Семёновича, который никогда не умел говорить красиво. Он тёр ладони и смущённо улыбался.
— Я думала, вы возьмёте кого-нибудь со стороны.
— Мы думали. Потом подумали ещё раз. Вы девятнадцать лет вели бумаги. Вы единственная, кто ни разу не ошибся в отчёте. Нам нужен такой человек.
— Я согласна, — сказала она.
Она вышла из кабинета и шла по коридору, слегка покачиваясь, как после долгой поездки. Зарплата увеличилась почти вдвое. Не потому, что она стала другой. Просто теперь она перестала прятать свои способности. Раньше, наверное, ей казалось, что скромность обязательное условие женского счастья. Тише едешь, дальше будешь. Не выпячивайся, не мешай, не смей забирать много.
Теперь она отвечала на письма быстро и коротко, не извиняясь за них. Купила себе хорошее серое пальто, а не то, которое подешевле. Записалась в бассейн по вторникам и четвергам. По субботам ходила на рынок и покупала не то, что «полезно», а то, что хотелось. Айву. Грецкие орехи. Сыр с плесенью.
Кота ей принесла Люба. Рыжего, толстолапого, с пятном на носу, найденного в подъезде.
— Держи, — сказала она, вручая переноску. — Ты же одна. Тебе нужен кто-то, кто будет тебя встречать.
— Люба, я не готова.
— Никто не готов. Просто открой дверь.
Кота Вера назвала Персиком. Он недоверчиво обнюхал новые обои, прошёлся по паркету, потоптался на подоконнике и, наконец, выбрал место. Дедов старый плед на кресле в гостиной. Запрыгнул, устроился, зажмурился. И в квартире вдруг стало теплее, хотя батареи топили как обычно.
По вечерам Вера читала. Сидела в кресле, пила чай из дедовой чашки, а рядом урчал Персик, толкая её лапой в локоть, если она слишком долго молчала. Иногда она думала об Игоре. Без злобы, без тоски. Просто как думают о доме, где давно не живут. Вспоминала жёлтые огурцы на обоях и удивлялась, что когда-то они казались ей частью жизни.
С Олегом она познакомилась в ветеринарной клинике. Персик подрался с уличным котом на лавочке и вернулся домой с рваным ухом. Вера вызвала такси, села с ним в переноске и приехала в клинику на другом конце города. Там её встретил высокий человек в зелёном халате. С седыми висками, с усталыми, но добрыми глазами.
— Что у нас? — спросил он.
— Ухо. Он подрался. Я очень испугалась.
— Ничего страшного, — сказал он. — Уши заживают. Хотите чаю?
— Что?
— Чаю. Вы белая как бумага. Кота я осмотрю, а вы пока посидите.
Она хотела отказаться, но почему-то не отказалась. Он принёс ей бумажный стаканчик с чёрным чаем, в который положил слишком много сахара. Вера отпила и поморщилась.
— Слишком сладко?
— Слишком.
— Извините. — Он улыбнулся. — Я всегда так делаю, когда человек нервничает. Сахар успокаивает.
— Я не нервничаю.
— Вы держите стакан двумя руками.
Она посмотрела на свои руки. Он был прав.
Олегу было пятьдесят один. Разведён, дочь в Москве, работает ветеринаром двадцать шесть лет. Про себя рассказывал мало, но слушал так, что ей хотелось говорить. Они встретились ещё раз, когда она привезла Персика снимать швы. Потом ещё один раз, уже без всякого повода, в кафе возле реки. Потом ещё.
Он ни разу не спросил, зачем ей такая большая квартира. Ни разу не сказал «тебе одной не тяжело». Когда она рассказывала про ремонт, он просто слушал. Однажды сказал:
— Мне бы хотелось посмотреть, какие вы обои клеили.
— Хочешь прийти?
— Только если ты хочешь, чтобы я пришёл.
Слова были простые, но она долго вспоминала их потом. «Только если ты хочешь». Двадцать два года рядом с человеком, который никогда не спрашивал, чего она хочет, а потом вдруг одна фраза, произнесённая за столом в кафе. Такая мелочь. Такая огромная мелочь.
Он пришёл в воскресенье. Снял ботинки в прихожей, оглядел паркет, лепнину, дедовы книги на полках. Подошёл к окну, из которого виднелись голые липы.
— Здесь очень светло.
— Дед любил свет.
— Хороший был человек?
— Он был сдержанный. Не любил шуметь. Но когда я приходила, всегда доставал из буфета печенье, которое хранил для меня. А сам его не ел.
— Понимаю, — сказал Олег.
Вера налила ему чай. Дедову чашку она поставила себе. Персик выбрался из кресла, обошёл гостя, тщательно обнюхал ботинки, а потом запрыгнул к нему на колени и улёгся, как на давнюю собственность.
— Он вас признал.
— Коты редко ошибаются, — серьёзно ответил Олег.
Прошло ещё несколько месяцев. Наступила осень, вторая после развода. Липы во дворе пожелтели и роняли листья на лавочку, где всё так же сидел старик и кормил голубей. Вера смотрела на него из окна и думала, что жизнь похожа на ремонт. Сначала пыль и мусор, потом чистота, и ты не сразу понимаешь, что всё это время строила для себя.
В один из вечеров Олег остался ужинать. Они сидели на кухне, вокруг кафельной печки. Он нарезал хлеб, она ставила на стол сыр и оливки. Персик лежал на подоконнике и следил за голубями.
— Вера, — сказал Олег. — Я хотел с тобой поговорить.
— Что-то случилось?
— Нет. Наоборот. — Он положил нож. — Я хотел спросить, как ты смотришь на то, чтобы… ну, чтобы мы попробовали жить вместе.
Она замерла с тарелкой в руках. Потом медленно поставила её на стол.
— Здесь?
— Здесь. Или у меня. Как скажешь. У меня однушка, ты видела, там тесно. Но я готов. Я просто хочу, чтобы мы не расставались каждый вечер.
— Олег.
— Подожди, я не закончил. — Он поднял ладонь. — Я не прошу тебя ничего решать сегодня. Я хочу, чтобы ты знала. Квартира твоя, и я это понимаю. Я не собираюсь ни на что претендовать. Если ты скажешь, что мне нужно снимать жильё рядом, я сниму. Если скажешь, что рано, подожду.
— Это ты сейчас говоришь. А через год?
— А через год я скажу то же самое.
Вера села. Взяла кусок хлеба, отломила, покрутила в пальцах.
— Знаешь, что самое смешное? — сказала она. — Ты всё говоришь правильно. Слишком правильно. И мне от этого почему-то тревожно.
— Почему?
— Потому что Игорь тоже сначала говорил правильно. «Как скажешь». «Твоё, тебе решать». Я тогда думала, что это уважение. А это было равнодушие в красивой обёртке.
Олег помолчал.
— Ты думаешь, я такой же?
— Я думаю, что я не знаю. — Она подняла на него глаза. — Я не знаю тебя достаточно. А себя, кажется, знаю, но не до конца. Я боюсь, что снова начну всё делать сама. Готовить, убирать, тащить, а ты просто будешь стоять рядом и говорить «как скажешь».
— Я не буду.
— Ты пока не знаешь.
— Тогда давай узнаем, — спокойно сказал он. — Не сразу. Я не тороплю.
— А если я испорчу?
— Что испортишь?
— Всё. — Она невесело улыбнулась. — Мне сорок восемь. Я привыкла быть одна. Я привыкла, что в этом доме всё стоит на своих местах. Что чашка стоит там, где я её оставила. Что никто не переставит мои книги и не скажет, что зелёный цвет слишком смелый.
— Я не перестановщик.
— Ты ветеринар. Ты привык лечить.
— Я привык слушать, — сказал Олег. — Это не то же самое.
Она рассмеялась. Смех вышел короткий, тёплый, с лёгкой дрожью. Он смотрел на неё и не улыбался в ответ, а просто смотрел, и в его взгляде не было ни ожидания, ни давления. Это было странное ощущение. Как будто её не торопят, но и не отпускают.
— Мне нужно время, — сказала она.
— Сколько?
— Не знаю. Много.
— Хорошо.
— Ты так легко соглашаешься?
— Нет, — честно ответил он. — Мне не легко. Но я согласен.
Она встала, подошла к окну. Персик потёрся о её локоть. За стеклом уже совсем стемнело, и во дворе зажёгся единственный фонарь. Под ним на лавочке никого не было.
Зазвонил телефон. Не её обычный, а старый, запасной, который она держала для рабочих звонков. Вера посмотрела на экран. Незнакомый номер, начинался с цифр, которые она знала слишком хорошо.
— Кто это? — спросил Олег.
— Никто.
— Ты вздрогнула.
— Я не вздрогнула.
— Вера.
— Я не вздрогнула, — повторила она и убрала телефон экраном вниз. Он продолжал вибрировать, ползая по столу, как жук. — Пусть звонит.
— Ты хочешь, чтобы я взял трубку?
— Нет.
— А хочешь, чтобы я остался?
Она обернулась. Он сидел в её кухне, среди оливковых стен, с куском хлеба в руке. Он ждал. Не подталкивал, не просил. Просто ждал, как ждут ответа на прямой вопрос.
Телефон замолк. Потом завибрировал снова.
— Я не знаю, — сказала Вера. — Правда, не знаю.
— Это тоже ответ, — сказал Олег.
— Это плохой ответ.
— Нормальный. Для сегодняшнего вечера.
Она взяла телефон. Посмотрела на номер. Большой палец завис над красной кнопкой.
— А если это он? — спросила она тихо.
— Тогда это он. — Олег пожал плечами. — Но решать всё равно тебе. Я только хочу знать, что ты будешь делать, чтобы мне не гадать.
— А если я сама не знаю?
— Тогда скажи, что не знаешь. Это честно.
Телефон загорелся в её руке. Она не нажала ни на красную кнопку, ни на зелёную.
— Олег, — сказала Вера. — Ты можешь просто посидеть со мной? Пять минут. Ничего не говорить.
— Могу.
Он положил хлеб. Она поставила телефон на стол, экраном вверх, и села рядом. Экран горел и гас. Персик спрыгнул с подоконника и забрался на табурет между ними. В печке что-то тихонько щёлкнуло, хотя её давно никто не топил.
— Ты слышал? — прошептала Вера.
— Слышал.
— Это же не может быть…
— Не знаю, — сказал Олег. — Может, кто-то во дворе.
Телефон зазвонил в третий раз.
