— Опять двадцать? — Наталья не обернулась. Она стояла у плиты и смотрела, как в маленьком ковшике поднимается молоко, и по её спине было видно, что вопрос задан не ради ответа.
Сергей стянул с ноги один ботинок, потом второй. Подошвы были в серой дорожной грязи, и он поставил обувь на старую газету у порога, как ставил всегда. Двенадцать часов за рулём. Ночная разгрузка на складе под Речным, где кладовщик спал в подсобке, и его пришлось будить стуком в окошко.
— Не опять, а ещё, — сказал он. — Ей капельницы назначили. Курс на десять дней.
— На десять дней. — Наталья выключила газ. — В прошлом месяце были уколы. До этого обследование, куда она, как я поняла, добиралась на такси. А до того какие-то травы из города, которые привозила женщина с рюкзаком.
— Наташ, не начинай. Я только вошёл.
— Я и не начинаю. Я считаю. Это у меня работа такая, считать. — Она наконец повернулась, и он увидел, что левая щека у неё чуть припухла. — Сколько мы отдали ей за три месяца, Серёж? Скажи сам.
Сергей прошёл к столу и сел, не снимая куртки. Табуретка скрипнула. Он потёр глаза ладонями, и они защипали, будто в них насыпали песку.
— Я не записывал.
— А я записывала. Сто сорок одна тысяча. Это не считая того, что ты возил ей на такси и что мы покупали в аптеке отдельно.
— Ты хочешь, чтобы я сказал, что мать не должна лечиться?
— Я хочу, чтобы ты хоть раз увидел, что именно она покупает. Хоть одну упаковку. Хоть один рецепт. Ты приезжаешь, она лежит, охает, говорит, что врач велел то и это, ты кладёшь конверт и уезжаешь.
— Она старый человек. Ей семьдесят один.
— Мне сорок пять, и у меня зуб, который я не показываю врачу уже с марта. — Наталья сказала это ровно, без обиды, и от этого Сергею стало хуже, чем от крика. — Я не жалуюсь. Я говорю, как есть.
Он молчал. На подоконнике стоял горшок с геранью, которую Наталья выхаживала уже третий год, и один листок на ней пожелтел. Сергей вдруг подумал, что не заметил, когда он пожелтел. Он вообще многое перестал замечать.
— Ты бы его хоть показала, — сказал он тихо. — Зуб.
— Покажу, когда будет на что.
— Наташ.
— Что «Наташ»? Пей молоко, ложись. Тебе в семь вечера снова выезжать.
Она налила молоко в большую кружку с отбитой ручкой, поставила перед ним и вышла из кухни. Он слышал, как она прошла в комнату, как скрипнул шкаф, как замолчал. Молоко пахло горелым, чуть-чуть. Она всегда упускала его в последнее время, а раньше не упускала никогда.
Сергей выпил половину, поставил кружку и остался сидеть. За окном светало, серый рассвет ложился на соседнюю девятиэтажку, и в окнах напротив по одному загорался свет. Люди вставали на работу. У каждого своя дорога, свои деньги, своя мать.
Он достал телефон. Одно непрочитанное сообщение от Валентины Петровны, отправленное в четыре утра.
«Серёженька, не спится, сердце давит. Ты не волнуйся, я потерплю. Только скажи Наташе, что я на неё не обижаюсь».
Он перечитал последнюю фразу дважды. Наталья ни слова о матери не сказала обидного, а всё равно выходило, что она уже виновата.
Сергей возил грузы одиннадцатый год. Сначала на чужой машине, потом на своей, которую пришлось продать, когда у Натальи в одно лето закрылась контора и полгода они жили на его заработок. Теперь он возил на предприятие, машина принадлежала автобазе, и рейсы ему давали разные, лишь бы брал. Ночные платились лучше. Он брал.
Ночью дорога другая. Днём она кажется просто дорогой, а ночью превращается в длинный коридор с редкими лампочками, где фары вырывают из темноты метров сто асфальта, а дальше ничего нет. Первые часы он держался на чае из термоса и на разговорах по рации с такими же, как он. Потом разговоры затихали, и оставалась только гудящая кабина, запах старого дерматина и собственные мысли.
Мысли шли по одному и тому же кругу. Мать. Наталья. Деньги. Опять мать.
Отец умер, когда Сергею было тридцать. Он ушёл тихо, от сердца, за одну зиму. С тех пор Валентина Петровна осталась в трёхкомнатной квартире на Заречной, в другом конце города, и жила там одна. Ольга, сестра, вышла замуж и уехала в областной центр, звонила по воскресеньям и присылала на праздники открытки. Сергей был рядом. Сергей чинил кран, возил продукты, менял лампочки, сидел вечерами за чаем. Он был тем сыном, который остался.
Он помнил, как мать выходила его в детстве, когда у него было воспаление лёгких. Ему было семь. Она не спала четыре ночи, растирала ему грудь чем-то пахучим, пела вполголоса. Он помнил её руки, сухие и горячие. Помнил, как проснулся под утро, а она сидит на краю кровати, прислонившись головой к стене, и глаза у неё закрыты, но рука лежит на его лбу.
Это была правда. Об этом он и думал в кабине, когда веки начинали тяжелеть. Она для меня всё, а я для неё что? Приеду, конверт положу и поеду дальше?
Он щипал себя за ухо, чтобы не заснуть. Открывал окно, впуская холодный воздух. Однажды на трассе он на секунду потерял дорогу, провалился в чёрную яму, а очнулся от гудка встречной машины и обнаружил, что колёса стоят на обочине. Сердце стучало так, что было слышно в ушах. Он остановился, вышел, постоял на ветру, потом сел и поехал дальше. Наталье не сказал.
Он никому не говорил. Зачем? Мать больна, жена устала, сестра далеко. Значит, надо ехать.
На автобазе Наталью знали все. Она сидела в диспетчерской, в тесной комнате с двумя столами и окном на проходную, принимала звонки, выписывала путевые листы, записывала в толстую тетрадь, кто на какой машине и куда. Работа шумная, нервная, всегда на людях. К сорока пяти годам у неё выработалась привычка говорить ровным голосом даже тогда, когда внутри всё кипело.
В тот день, о котором дальше речь, у неё с утра ныл зуб. Не остро, а тупо, назойливо, как соседский сверлильный станок за стеной. Она выпила таблетку, потом ещё одну и заела бутербродом с сыром, чувствуя, как нижняя челюсть отзывается при каждом движении.
— Наталья Ивановна, ты опять на одной воде, — сказала напарница Зоя, заглянув в термос. — Ты вообще ешь?
— Ем.
— Бутерброд без хлеба не считается.
Зоя была молодая, весёлая, с длинными ногтями, которые стучали по клавиатуре как дождь по жести. Наталья её любила, но советов от неё не принимала. Зоя жила иначе. У неё муж работал на заводе, детей не было, отпуск она ездила проводить к морю.
— Сходила бы к врачу, — не отставала Зоя. — Там, по-моему, на Кирова хорошая клиника открылась. Недорогая.
— Схожу.
— Ты третий месяц «схожу» говоришь.
Наталья ничего не ответила и уткнулась в бумаги. Она не хотела объяснять, почему не идёт. Причина была простая. В конверте, который лежал в шкафу под стопкой постельного белья, было девяносто две тысячи. Они собирались, чтобы вернуть долг хозяйке квартиры и заплатить за следующие три месяца аренды. Оттуда же, если не хватало, отсчитывали Валентине Петровне. Каждая тысяча, потраченная на зуб, отзывалась бы нехваткой в другом месте.
Она умела считать. Считать было её единственным способом не сойти с ума.
Вечером, возвращаясь домой на автобусе, она смотрела в мутное окно и думала о свекрови. Не со злостью, нет. С усталым недоумением. Валентина Петровна никогда не была мягкой женщиной. Она была властной, острой на язык, привыкшей, чтобы к ней прислушивались. В первый год замужества Наталья ходила к ней в гости, как на экзамен, и мыла посуду не так, и резала хлеб не так. Потом привыкла.
Но к болезни свекрови она относилась по-человечески. Когда в первый раз Сергей сказал, что мать плохо себя чувствует, Наталья сама поехала к ней с бульоном. Валентина Петровна лежала в постели бледная, в чистой ночной рубашке, с платочком на лбу, и говорила тихо, так, что приходилось наклоняться. И Наталья наклонялась. Она тогда искренне жалела.
А потом что-то начало царапать. Мелочи. Валентина Петровна лежала бледная, но когда Наталья однажды приехала без звонка, дверь открыли не сразу, а через минуту, и свекровь была в халате, застёгнутом наспех, и запыхавшаяся. Сказала, что поднималась с постели, потому что «полегчало». Наталья тогда кивнула и ничего не подумала.
Сейчас она подумала.
Тётя Люба жила на их лестничной площадке, в квартире напротив, с тех самых пор, как дом был сдан. Ей было шестьдесят восемь. Она работала когда-то в школьной столовой, потом на почте, потом просто сидела дома и знала всё обо всех. Не из любопытства, как она сама говорила, а «по человеческой необходимости».
— Наташенька, на минутку! — окликнула она, когда Наталья вечером искала ключи на площадке. Дверь напротив была приоткрыта на цепочке. — Я тут рыбки нажарила, возьми, у тебя щёки как у школьницы после болезни.
— Тётя Люба, спасибо, я не…
— Бери, бери. Серёжа опять в рейсе?
— С семи вечера.
Тётя Люба вышла на площадку в тапочках и накинутой на плечи вязаной кофте. Сунула Наталье в руки миску, накрытую тарелкой, и придвинулась ближе, понизив голос.
— Я тебе вот что скажу, только ты не подумай, что я лезу. Я вчера в «Ясеневом дворе» была. С дочкой, ей табуретку для кухни искали.
— Это на Первомайской, где мебель?
— Там. Большой такой магазин, с витринами. И вот, представь, иду я мимо спален, они там выставлены как в кино, кровати с резными спинками. И вижу твою свекровь.
Наталья замерла с миской в руках.
— Валентину Петровну?
— Её, родимую. В синем пальто, с сумкой. Стоит у одной кровати, трогает спинку, и с ней парень в жилетке, продавец. Она что-то говорит, он кивает. Я думаю, ну, обозналась, откуда бы ей тут быть, она же лежачая, Серёжа рассказывал. Подошла поближе. Она. Точно она. Смеётся даже.
— Тётя Люба, а вы не ошиблись?
— Я? — Тётя Люба обиделась. — Я двадцать лет её на родительских собраниях видела, пока Ольга училась. Я её и в темноте узнаю по осанке.
— А она вас видела?
— Нет, я отвернулась. Мне неудобно стало, знаешь, будто подсмотрела. Ушла.
Наталья постояла на площадке. Из миски поднимался запах жареной рыбы, тёплый и домашний.
— Спасибо, что сказали, — произнесла она наконец. — Только не говорите пока никому. Мало ли, может, ходила выбрать что-то родственнице, или…
— Или, — многозначительно повторила тётя Люба и покачала головой. — Ты, Наташа, не дура. Я говорю, ты сама смотри.
Наталья вошла в квартиру, поставила миску на стол и села. Не включая свет. Долго сидела в сумерках, глядя на дверь, за которой только что стояла соседка.
Она не расскажет Сергею. Пока не расскажет. Без доказательств это будет всё равно что швырнуть камнем в его мать, а он и так ходит серый, как тень. Ей нужно было что-то твёрдое, что можно положить перед ним на стол и не бояться, что он отвернётся.
Она встала, зажгла свет и достала из шкафа тетрадь в клетку, в которую записывала расходы. Открыла на последней странице. Прошла пальцем по столбцу цифр. Потом взяла карандаш и подчеркнула сумму, которую они отдали Валентине Петровне на прошлой неделе. Шестьдесят четыре тысячи. Большой конверт. Сергей сказал, что это на «тот самый курс капельниц, который нельзя пропустить».
Она обвела число кружком.
Валентина Петровна умела лежать красиво. Этому нельзя было научиться за неделю, тут требовался талант. Она лежала на высоких подушках, на боку, подложив руку под щёку, и лицо у неё при этом казалось маленьким, почти детским. Бледность придавала пудра. Тени под глазами, чуть-чуть, карандашом. Всё скромно, натурально.
Когда в дверь позвонили, она услышала знакомый шаг Сергея ещё на лестнице, по тяжёлой поступи усталого человека. Вздохнула, поправила подушку, слегка растрепала волосы и крикнула тонким голосом.
— Открыто, сынок!
Он вошёл, пригнувшись под низкой притолокой, хотя притолока была ему по росту. Стянул кепку. В коридоре пахло валерианой и лавандовым мылом, привычно, по-домашнему.
— Мам, ты как?
— Да ничего, Серёженька. Жива. — Она чуть улыбнулась, слабо, виновато. — Ты сам-то на себя не похож. Бледный, худой. Ты ел?
— Ел.
— Ел он. Садись, я тебе сейчас супу разогрею.
— Лежи, лежи, я сам.
Он прошёл на кухню, поставил на плиту кастрюльку с борщом и остановился, глядя на стол. На столе, среди чашек и салфеток, лежала стопка аптечных пакетов, аккуратно сложенных. Рядом стояла тарелка с недоеденной кашей и блистер с таблетками.
— Мам, тут у тебя всё по расписанию, — крикнул он в комнату. — Даже разложено.
— А как же! Врач велел строго. Утром две, в обед одну, на ночь три капли.
— А капельницы? Кто ставит?
— Медсестра приходит, Серёжа, я тебе говорила. Из платной службы. Стоит, конечно, но что делать. Она бывает через день, в два часа. Ты как раз не застаёшь.
Он разогрел суп, налил себе в тарелку, принёс матери чай и сел на край её кровати. Ел молча. Валентина Петровна смотрела на него сбоку, и в её взгляде была та нежность, от которой у него всегда что-то сжималось внутри.
— Опять с ночной? — спросила она.
— Через два часа снова.
— Господи, за что тебе всё это. Отца бы твоего сюда, он бы так не позволил. Он бы сказал, хватит.
— Мам, не надо.
— Я и не говорю. Я только… Знаешь, Серёжа, я иногда лежу и думаю, каково тебе. Мать больная, жена недовольная…
— Наташа не недовольная.
— Да я же не про то. Она хорошая, я не спорю. Но женщина, она ведь считает. У неё в голове каждая копейка. А у меня душа болит, что вы из-за меня друг на друга косо смотрите.
Сергей поставил тарелку на тумбочку. Ему захотелось сказать что-нибудь резкое, защитить жену, но слова не шли. Вместо этого он вытащил из внутреннего кармана куртки плотный белый конверт и положил на одеяло.
— Здесь шестьдесят четыре. На неделю вперёд хватит и на лекарства.
Валентина Петровна не потянулась к конверту сразу. Сначала отвела глаза, прикусила губу, и в углу глаза у неё блеснуло.
— Не надо было, Серёженька. Ты и так надрываешься.
— Надо. Ты же моя мать.
— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю, кто я тебе. Оттого и стыдно.
Она положила ладонь на конверт и медленно подвинула его к себе, к боку, под одеяло. Сергей отвернулся и долго смотрел на календарь с видом озера, висевший над комодом. Календарь был за прошлый год. Он давно собирался заменить, да забывал.
Он не заметил того, что заметила бы Наталья. Не заметил, как на паласе перед кроватью виднелись свежие следы от пылесоса, ровные, аккуратные полосы, а лежачая больная не могла сама им пользоваться. Не заметил, что на подоконнике в комнате стоял букет свежих хризантем в вазе, которые в аптеке не продаются. Не заметил, что в шкафу за приоткрытой дверцей висело новое платье с ценником на воротнике.
Он смотрел на календарь и думал о том, что мать у него одна.
Ольга позвонила в воскресенье утром, как обычно. Сергей только вернулся, стоял у раковины и пил воду из горсти, потому что стаканы были все не вымыты. Телефон зазвонил на столе.
— Серёж, привет. Как вы там?
— Живём. Ты как?
— Крутимся. Слушай, я мамой сегодня разговаривала. Она говорит, ты опять ей помог. Спасибо тебе, конечно, я бы тоже, но мы сейчас с Борисом ипотеку тянем, у нас каждая копейка…
— Оль, я не прошу.
— Я знаю, что не просишь. Ты никогда не просишь. Поэтому мне и неловко. — Она помолчала. — Слушай, а что у неё вообще? Она как-то невнятно говорит. То сердце, то давление, то какие-то сосуды.
— Ей сказали, что несколько вещей сразу. Возраст.
— Понятно. — В трубке щёлкнуло, как будто Ольга прикрывала другой рукой. — А ты видел заключения?
— Какие заключения?
— Ну, выписки. Справки. Я, знаешь, у мамы просила фотографию отправить, чтобы я показала знакомой, у неё муж кардиолог. А мама сказала, что не надо, что она сама.
— Оль, ты меня в чём-то подозреваешь?
— Я? Нет. Я просто… — Она замялась. — Я просто хочу понимать. Как-то странно, что она мне ничего не показывает. А тебе показывает?
Сергей отвернулся к окну. За стеклом на карнизе сидел толстый голубь и чистил перья.
— Я не спрашивал. Мать не любит, когда лезут в личное.
— Ну да. Она такая. — Ольга вздохнула. — Ладно, Серёж, не обращай внимания. Береги себя. И Наташу поцелуй.
— Целую.
Он положил телефон. Наталья стояла в дверях, скрестив руки на груди. Он не заметил, как она подошла.
— Это Ольга?
— Да.
— Что-то спрашивала про заключения?
— Слышала?
— Слышала. — Наталья прошла в кухню, села на табуретку напротив. — Серёж, а она права, между прочим.
— В чём?
— В том, что странно. Ты просто послушай, как это звучит. Твоя мать три месяца тяжело болеет, а у нас нет ни одной бумаги. Ни одной. Ни выписки, ни направления, ни хотя бы рецепта. Мы платим, а куда, не знаем.
— Мать не обязана мне ничего показывать.
— Не обязана. Но мы даём ей деньги, которых у нас нет. Мы имеем право на один документ.
— Ты что, хочешь сказать, что она врёт?
— Я ничего не хочу сказать. Я прошу тебя один раз попросить у неё бумаги. Один раз.
Сергей ударил ладонью по столу. Не сильно, но кружка подпрыгнула.
— Она мать! Ты понимаешь, что значит просить у матери доказательств? Как у чужой, как у воровки? Она на меня посмотрит, и я…
— И что?
— И мне будет стыдно.
— А мне сейчас не стыдно? Мне не стыдно, что я хожу с зубом три месяца? — Наталья не повысила голос, но говорила так, что слова падали как камни. — Ты хочешь стыда, Серёжа? Давай, сравним, кому должно быть стыднее.
Они замолчали. Между ними на столе остывал чай. В комнате за стеной тикали часы, старые, которые Наталья привезла от своей бабушки. Они давно отстали на семь минут, но выбросить их никто не решался.
— Хорошо, — сказал Сергей наконец. Голос у него был глухой. — Я попрошу.
— Спасибо.
— Только ты не говори потом, что я тебя не слушал.
— Не скажу.
Он встал и ушёл в комнату. Наталья слышала, как он лёг на диван, отвернувшись к стене. Она осталась сидеть на кухне и смотрела в окно, где голубь всё чистил и чистил перья.
Через неделю он принёс коробку.
Это была обыкновенная картонная коробка из-под мужских ботинок, коричневая, с потёртыми углами и фирменной надписью «Шагай» на крышке. Он вошёл в квартиру в восьмом часу утра, после очередной ночи, с этой коробкой под мышкой, и вид у него был странно торжественный, как у человека, который выиграл спор.
— Вот, — сказал он и поставил коробку на стол. — Мать отдала. Сказала, чтобы ты убедилась.
Наталья стояла у раковины с недомытой чашкой. Она вытерла руки полотенцем, подошла и посмотрела на коробку так, будто там внутри могла шевелиться живность.
— Она сама отдала?
— Сама. Я сказал, что ты просишь документы. Она сначала обиделась, полчаса со мной не разговаривала. Потом достала, вот, из шкафа. Сказала, пусть смотрит, если не верит.
— Я не говорила, что не верю.
— Я так и сказал. Но она… Наташ, ты бы видела, как ей было тяжело. Она чуть не плакала.
Наталья не ответила. Она сняла крышку. Внутри лежали бумаги, много бумаг, аккуратно сложенных стопкой. Сверху, как ей показалось, красовалась белая бумажная лента, свернутая рулончиком, и стопка мелких бумажек. Чеки.
— Видишь? — Сергей стоял за её плечом. — Аптека «Живица». Вот, двадцать тысяч триста рублей. Здесь опять «Живица». Здесь другая, «Добрый доктор». Всё на лекарства, ты сама увидишь.
— Я посмотрю.
— Сейчас?
— Сейчас нет. Ты ложись, тебе отсыпаться. А я вечером, когда вернусь с работы, спокойно всё разберу.
Он посмотрел на неё с подозрением, потом махнул рукой и пошёл в ванную. Она услышала шум воды. Тогда Наталья осторожно опустила крышку обратно и положила на неё ладонь. Крышка была шершавая и чуть тёплая, как будто коробку только что держали в руках.
На работе она весь день проработала как в тумане. Ошиблась в путевом листе, перепутала две фамилии, забыла отметить возвращение машины. Зоя, видя её состояние, молча принесла ей чаю с лимоном и положила на стол шоколадную конфету. Не шоколадную, конечно, а карамельку, потому что в диспетчерской другого не водилось.
— Ты не заболела? — спросила Зоя.
— Нет.
— Ты какая-то натянутая. Как струна.
— Всё хорошо, Зоенька.
— Ага, — сказала Зоя. — Так хорошо, что ты в третий раз одно и то же читаешь.
Наталья кивнула и опять уставилась в бумагу. Ей хотелось поскорее домой, и в то же время хотелось, чтобы этот вечер не наступал никогда. Потому что если в коробке правда, значит, она была несправедлива. А если нет…
Она не давала себе договорить эту мысль.
Дома было тихо. Сергей уехал на смену, оставив на столе записку «Борщ в холодильнике». Наталья не стала есть. Она налила себе чаю, поставила на стол лампу, придвинула коробку и осторожно открыла крышку.
Сначала она вынула всё и разложила на клеёнке по порядку. Чеков оказалось двадцать три. Ещё были две справки, странно оформленные, один рецепт, одна квитанция об оплате услуг медсестры и сложенный вчетверо лист, лежавший на самом дне.
Она взяла первый чек и поднесла ближе к лампе.
«Аптека «Живица». Кассовый чек. Дата 14.06. Время 11:42. Итого 4 850 руб.»
Второй. «Аптека «Живица». Дата 21.06. Время 11:42. Итого 6 200 руб.»
Наталья медленно положила чек и взяла третий. Другая аптека. «Добрый доктор». Дата 03.07. Время 11:42.
Она перебрала все двадцать три. Время везде одно и то же. Одиннадцать сорок две. Ни минутой больше, ни минутой меньше, в разные дни, в разных аптеках.
Она откинулась на спинку стула. Сердце застучало сильнее. Она посмотрела на шрифт. Один и тот же, ровный, чуть размытый по краям, как бывает у принтера, у которого кончается краска. Разные аптеки, а буквы совпадают. Даже пробел после слова «Итого» везде одинаковый.
Она вспомнила, как работает касса. Чек печатается на тонкой блестящей бумаге, которая со временем темнеет и выцветает. Эти были на обычной белой бумаге, слегка плотной. Она провела ногтем по краю и почувствовала обычный бумажный срез.
Пальцы её холодели, но она продолжала. Взяла лист, лежавший на дне. Развернула.
Это был договор. Она пробежала глазами по шапке.
«Договор купли-продажи мебели № 218. Мебельный дом «Ясеневый двор». Покупатель Соловьёва Валентина Петровна».
Соловьёва. Девичья фамилия свекрови. Наталья не сразу сообразила, что такая и была у Валентины Петровны, после смерти мужа она вернула её.
Наталья читала дальше. Пальцы уже дрожали.
«Предмет договора. Спальный гарнитур «Гармония» из массива ясеня, в составе кровать двуспальная с резным изголовьем, тумбы прикроватные две штуки, комод, шкаф трёхстворчатый. Общая стоимость 186 000 рублей. Предоплата 64 000 рублей внесена наличными. Остаток 122 000 рублей подлежит оплате не позднее даты поставки».
Она перечитала строчку про предоплату. Потом ещё раз. Потом вытащила из тетради свой листок и положила рядом. Шестьдесят четыре тысячи. Ровно столько, сколько Сергей отдал на прошлой неделе. Не шестьдесят три, не шестьдесят пять. Шестьдесят четыре.
В нижнем углу стояла подпись. Крупная, с завитком, знакомая. Валентина Петровна расписывалась так на всех открытках.
Наталья положила листок и закрыла лицо руками. Она сидела так долго, слушая, как гудит холодильник и как за окном проезжает машина, вспыхивая светом на потолке. Потом медленно встала, налила воды, выпила. Подошла к окну.
Значит, тётя Люба не ошиблась.
В голове, мешая одно с другим, всплывали картинки. Пылесосные полосы на паласе. Букет хризантем. Новое платье. Дверь, которую открыли не сразу. Синее пальто. Ясеневые спинки кроватей.
Ей стало тепло и тяжело одновременно, как бывает, когда узнаешь то, что давно подозревал, но надеялся, что ошибаешься. Она не почувствовала торжества. Она почувствовала жалость. К Сергею.
Утром она не пошла на работу. Позвонила Зое, сказала, что не может, что отпросится на день, что потом всё объяснит. Зоя без вопросов пообещала прикрыть.
Копировальный салон «Точка» помещался на первом этаже старого здания рядом с почтой. Дверь с колокольчиком, вывеска с нарисованным синим принтером, внутри жужжание аппаратов и запах тёплой бумаги. За стойкой сидела девушка лет двадцати с розовыми волосами, увлечённо смотревшая в телефон.
— Здравствуйте, — сказала Наталья. — Скажите, у вас можно печатать чеки?
— Чеки? — девушка подняла глаза. — В смысле?
— Ну, вот такие. Как из аптеки. Чтобы был вид настоящий.
Девушка помолчала, потом поправила очки и слегка подобралась.
— Это не к нам. Мы документы копируем, фотографии печатаем, визитки. Подделками не занимаемся.
— Я понимаю. Я спрашиваю не для себя. Я хочу узнать, приходила ли к вам пожилая женщина, невысокая, в синем пальто, с сумкой на ремне. Примерно неделю назад или две.
— Не помню, — быстро сказала девушка.
— Я вас не виню. Мне нужно знать. Это моя свекровь.
Девушка отвела глаза. Наталья видела, что она врёт, хотя врёт неумело, по-детски.
— У нас клиентов много.
— Понимаю.
Из подсобки вышел мужчина лет пятидесяти пяти с гаечным ключом в руке и в синей рабочей куртке, испачканной чем-то чёрным. Лицо у него было усталое, добродушное, с сеткой морщин вокруг глаз. Он посмотрел на Наталью, потом на девушку, вздохнул.
— Ксюша, не мучь человека. — Он вытер руки тряпкой. — Я Виктор. Ремонтом тут занимаюсь, аппараты чиню. Вы кого-то ищете?
— Свекровь. Валентину Петровну Соловьёву.
Виктор задумался, потом медленно кивнул.
— Бабушка в синем пальто. Разговорчивая, да? Ходила с большой сумкой, а сумка при ней всё время дрожала.
— Дрожала?
— Ну, руки у неё дрожали, а сумка на них. — Он усмехнулся. — Была недели две назад. Я как раз агрегат разбирал, чинил барабан. Она пришла с бумажками и сказала девчонке, что ей нужны такие же, только чтобы напечатать несколько штук. Сказала, что внуку в школе для спектакля нужен реквизит. Аптечные чеки.
— Внуку? — переспросила Наталья. — Но у неё нет внуков.
— Вот я тоже удивился, — сказал Виктор. — Я подумал, ладно, может, правнук или племянник. Не моё дело. Но запомнил. Потому что она заплатила, не считая, и всё торопила. Чтобы поскорее. Чтобы одновременно и всё сразу. Ксюш, ты же помнишь?
Ксюша, красная до ушей, кивнула.
— Мы сделали, — пробормотала она. — Я не знала, что это… Она сказала, что для спектакля.
— Я вас не обвиняю, — мягко сказала Наталья. — Скажите только вот что. Она приносила образец или вы сами макетировали?
— Приносила образец. Один настоящий чек, старый, выцветший. Сказала, чтобы разными сумами и датами. Я вбила на компьютере и напечатала подряд. Двадцать штук. Они все за один раз вышли, потому что на листе помещались.
— За один раз, — повторила Наталья. — Поэтому время везде одинаковое.
— Какое время?
— Неважно. — Она достала из сумки один из чеков и показала. — Вот такие?
Девушка взяла бумажку, посмотрела, отдала обратно.
— Такие.
Наталья поблагодарила, вышла на улицу и остановилась на ступеньках. Ветер трепал платок. Мимо шли люди, кто-то спешил, кто-то ругался по телефону, женщина катила коляску и пела что-то ребёнку. Обычная жизнь. А у неё в груди было пусто, будто из неё вынули всё внутреннее и оставили оболочку.
Она вспомнила, как свекровь вручила ей на день рождения вязаные носки и сказала «носи на здоровье». Вспомнила, как та однажды плакала у них на кухне, когда Наталья потеряла работу, и говорила «держитесь, дети». Всё это было. И всё это лежало теперь рядом с двадцатью тремя чеками и договором на ясеневую спальню.
Как это совместить? Можно ли любить и обманывать одновременно? Или у некоторых людей любовь просто такая, что в неё вшито «мне должны»?
Она не знала. Знала только, что вечером придётся показать всё Сергею.
Он вернулся в шесть утра. Она ждала на кухне, при включённой лампе, с горячим чайником. Перед ней на столе, выровненные, лежали двадцать три чека, две справки и договор. Сверху коробка.
— Ты не спала? — спросил Сергей, останавливаясь в дверях.
— Нет.
— Что-то случилось?
— Сядь, Серёж.
Он сел. Она пододвинула к нему договор. Он взял, пробежал глазами шапку и нахмурился.
— Это что?
— Читай дальше.
Он читал. Она смотрела, как менялось его лицо. Сначала растерянность, потом непонимание, потом медленная, тяжёлая тень, словно на него надвигалась туча.
— Это… ошибка. Или она кому-то помогала выбирать. Соседке, например.
— Здесь её имя. Её подпись. Её паспортные данные. Предоплата шестьдесят четыре тысячи. Ровно та сумма, которую ты отдал на прошлой неделе.
— Совпадение.
— Серёжа.
— Нет, — сказал он глухо. — Нет. Ты придумала. Ты подложила.
Наталья не обиделась. Она только тихо сказала:
— Тогда посмотри чеки. Любые. Посмотри на время.
Он взял один. Второй. Третий. Взгляд у него становился жёстче. Потом он положил их и замолчал, глядя на клеёнку.
— Одиннадцать сорок две, — прошептал он. — Везде.
— В копировальном салоне «Точка» их напечатали двадцать штук за один раз. Мастер помнит твою мать. Она сказала, что это для школьного спектакля внука.
— У неё нет внука.
— Я знаю.
Сергей встал. Табуретка упала, но он не заметил. Прошёл до окна, вернулся, снова прошёл. Руки у него дрожали, и он прятал их в карманы.
— Ты ходила туда без меня.
— Да.
— За моей спиной.
— За твоей, да. Потому что если бы я сказала тебе до того, как нашла, ты бы не поверил.
— Я и сейчас не верю!
— Тогда пойдём. Вместе. Пойдём в мебельный, спросим напрямую.
Он остановился. Посмотрел на неё, и она увидела его глаза, воспалённые, красные, полные не гнева, а чего-то другого. Растерянности мальчика, у которого отняли любимую игрушку.
— Ты понимаешь, что ты мне говоришь? — сказал он тихо. — Ты говоришь, что моя мать…
— Я ничего не говорю. Я показываю. Выводы делай сам.
Он молчал долго. Потом подошёл, поднял табуретку, сел. Взял договор, положил на колени.
— Я поеду туда, — сказал он. — Сегодня. Только сначала посплю. Два часа. Иначе я ничего не смогу.
— Хорошо.
— Ты со мной?
— Если позовёшь.
Он кивнул, встал и пошёл в комнату. Ложась, он не разделся, не накрылся, просто лёг на диван лицом к стене. Наталья слышала, как он дышит. Прерывисто, неровно, как дышат люди, когда сдерживают слёзы.
Она подошла, накрыла его пледом. Он не шевельнулся. Она посидела рядом на краю дивана, положив руку ему на плечо, и это было единственное, что она могла сделать.
Мебельный дом «Ясеневый двор» занимал два этажа торгового здания. Внизу кухни и диваны, наверху спальни. На стеклянных дверях висели золотистые надписи про рассрочку, про акции, про доставку по городу. Внутри пахло лаком и свежей древесиной.
Они поднялись по лестнице молча. Сергей шёл впереди, подавшись вперёд корпусом, как на ветру. Наталья чуть позади. В зале стояли ряды кроватей, застеленных в шёлк, с подушками, расставленными как на выставке. Спальня «Гармония» помещалась в самом конце, у окна, и была выставлена целиком, всё как значилось в договоре. Кровать с резным изголовьем, где вырезаны были ветви и птицы. Тумбы. Комод. Шкаф.
Сергей остановился перед изголовьем. Светлое дерево с тёплым медовым отливом, гладкое, лоснящееся.
— Вам помочь? — к ним подошёл молодой человек в жилетке, с бейджем «Артём».
— Мы по договору, — сказала Наталья. — Номер двести восемнадцать. Соловьёва Валентина Петровна.
Артём кивнул, застучал по клавиатуре на стойке.
— Да, оформлен. Спальня «Гармония». Предоплата внесена, остаток к поставке. Вы родственники?
— Сын, — хрипло сказал Сергей.
— Отлично! Тогда вы, наверное, в курсе, что Валентина Петровна хотела ускорить доставку. Она просила, чтобы привезли через три недели. Мы готовы, ждём только оплаты остатка. Она сказала, что деньги будут на днях.
— Она сказала, откуда будут деньги?
Артём улыбнулся приветливо, но несколько растерянно.
— Ну, я не спрашивал. Она человек приятный, шутила, говорила, что давно мечтала спать по-человечески. Что муж покойный всё обещал, да не успел. Что теперь, наконец, для себя. Такая бодрая женщина, между прочим. Я подумал, ей лет шестьдесят.
— Семьдесят один, — сказал Сергей.
— Не может быть!
— Может.
Наталья положила ладонь на его локоть. Он сбросил её движением плеча, но не резко. Просто чтобы двигаться.
— Скажите, — обратилась она к Артёму, — а как она приходила? Одна? С кем-то?
— Одна. Два раза. Первый раз просто смотрела. Второй раз платила. Наличными, пачкой. Пересчитывала при мне. Пальцы у неё были такие быстрые.
— Быстрые, — повторил Сергей.
Он подошёл к кровати и положил руку на резную спинку. Провёл пальцем по вырезанной птице. Наталья видела, как у него напряглась челюсть.
— Хорошая работа, — сказал он ровно. — Дорогая.
— Ясень, — с гордостью отозвался Артём. — Массив. Прослужит поколениям.
— Поколениям. — Сергей усмехнулся, коротко и невесело. — Спасибо. Мы пойдём.
Они вышли на улицу. Стояла ранняя осень, в воздухе пахло мокрой листвой. Сергей дошёл до скамейки возле остановки, сел, положил ладони на колени. Долго молчал.
— Я ей поверил, — сказал он наконец. — Я каждый раз кивал. Я думал, она мне последнее отдаёт. А она… Она сидела дома и выбирала себе резные птицы.
— Серёж.
— Не надо, Наташ. Дай мне минуту.
Она села рядом. Он смотрел куда-то вдаль, на серые окна дома напротив. Мимо прошёл автобус, обдав их тёплым воздухом. Люди на остановке переговаривались, смеялись.
— Знаешь, что самое поганое? — сказал он. — Не деньги. Деньги я бы отдал ей, если бы она просто попросила. Сказала бы «Сережа, хочу кровать, помоги». Я бы, может, ругался, но собрал бы. Но она выбрала соврать. Она решила, что мне нельзя доверять правду.
— Может, она боялась отказа.
— Боялась? Нет. Она не боялась. Она знала, что я не откажу, если она заплачет. — Он потёр лицо. — Она пользовалась мной, как кнопкой на кассе.
Наталья хотела сказать что-то утешительное, но не нашла слов. Вместо этого просто взяла его за руку. Рука у него была жёсткая, мозолистая, холодная. Он сжал её пальцы так крепко, что ей стало больно, и она не отняла.
К матери они поехали в тот же вечер. Сергей настоял, чтобы Наталья осталась дома, но она сказала «нет», и он не стал спорить.
Заречная улица тянулась вдоль старой железной дороги, застроенная кирпичными пятиэтажками послевоенного времени. У подъезда на лавочке сидели две бабушки в платках. Одна поздоровалась с Сергеем, вторая ткнула её локтем и что-то зашептала. Он не оглянулся.
На третьем этаже он остановился перед дверью, обитой коричневым дерматином. Достал ключ, покрутил в пальцах. Наталья стояла рядом.
— Позвони, — сказала она. — Не входи сам.
Он нажал на кнопку. Раздался знакомый двухтонный звонок, который он слышал с детства. Прошла минута. Потом шаркающие шаги. Дверь открылась.
Валентина Петровна стояла на пороге в стёганом халате, с накинутой на плечи шалью. Лицо её было бледным, губы чуть сухими, глаза усталыми. Она увидела сына, потом Наталью, и брови её слегка сдвинулись.
— Серёженька, что случилось? Ты же в рейсе.
— Мам, мы войдём.
— Ну конечно, входите, — она отступила, придерживаясь за косяк. — Только у меня беспорядок, я не ждала…
Они вошли. В комнате горел торшер, пахло валерианой. Постель была расстелена, на подушках виднелась вмятина. Сергей прошёл к столу и поставил на него коробку из-под ботинок.
— Это твоё.
Валентина Петровна посмотрела на коробку. Потом на сына. Потом села на край кровати, придерживая шаль.
— Ну, и что?
— Мам, зачем? — тихо сказал он.
— Что «зачем»?
— Чеки. Договор. Спальня из ясеня.
Наступила тишина. На кухне капал кран, звонко, как метроном. Валентина Петровна медленно подняла голову. Лицо её изменилось. Слабость сошла с него, как сходит краска с плохо покрашенной двери, обнажая настоящую основу, крепкую и жёсткую.
— Значит, она тебе всё показала, — сказала Валентина Петровна, кивнув на Наталью.
— Она нашла.
— Нашла. Копалась в моих вещах. Хорошо. Ну и что дальше?
Сергей ожидал слёз. Ожидал оправданий, отрицания, даже крика. Но не этого ровного, почти деловитого тона.
— Мам, ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю. Я взяла у своего сына деньги на кровать. Больше ничего.
— Ты сказала, что умираешь!
— Я не говорила «умираю». Я говорила, что мне плохо. А мне плохо. Мне всю жизнь плохо. Ты этого не видишь, потому что я тебе не жалуюсь.
— Ты жаловалась каждый день.
— Не так, как надо. — Валентина Петровна выпрямилась. Голос у неё окреп. — Ты думаешь, я шла на это с лёгким сердцем? Ты думаешь, мне приятно было изображать? Я выбирала. Или сидеть в этой конуре до конца дней и ждать, пока кто-нибудь обо мне вспомнит, или сделать так, чтобы вспомнили.
— Мам.
— Что «мам»? Я тридцать лет проспала на диване, который мне отец твой достал по знакомству. Пружины торчат. Я на нём калачиком сворачиваюсь, как собака. Мне семьдесят один год, Серёжа. Семьдесят один! Я хочу один раз лечь в кровать, где не болит спина. Разве это преступление?
Наталья, стоявшая у двери, шагнула вперёд.
— Валентина Петровна, никто не говорит про преступление. Но вы могли просто сказать.
— Просто сказать? — Свекровь повернулась к ней, и взгляд у неё стал колючим. — Тебе? Которая считает каждую копейку и записывает в тетрадку? Ты бы что мне ответила? «Валентина Петровна, у нас нет денег»? Или «Валентина Петровна, вам и на диване хорошо»?
— Я бы поговорила с Сергеем, и мы бы вместе подумали.
— «Подумали»! — передразнила старая женщина. — Знаю я ваше «подумали». Это значит «нет». А вот больной старухе не отказывают. Больной старухе несут. Так что да, я сыграла. И хорошо сыграла, если ты не сразу заметила.
Сергей стоял, глядя на неё во все глаза. Он не узнавал женщину, сидевшую перед ним. Или, наоборот, узнавал, впервые за сорок семь лет.
— Ты мне лгала, — выговорил он. — Ты смотрела мне в лицо и лгала. Каждый раз.
— Я тебя вырастила, — жёстко ответила она. — Я ночей не спала. Ты помнишь, когда тебе было семь лет?
— Помню.
— Вот. Тогда ты не считал, сколько я потратила. А сейчас пожалел для матери одну кровать. Одну!
— Не кровать, мам. Кровать, комод, два тумбы и шкаф. Сто восемьдесят шесть тысяч.
— Мне нужно было хорошее!
— Тебе нужно было честное.
Валентина Петровна вскочила. Шаль упала на пол. Она стояла посреди комнаты, маленькая, прямая, дрожащая от гнева.
— Ах вот как! Значит, теперь я плохая. Теперь мать плохая, а жена хорошая. Она тебя настроила, она тебя подговорила! Я всегда знала, что она тебя от меня уведёт. Всегда! С первого дня, как она порог переступила!
— Мама, перестань, — устало сказал Сергей.
— Не перестану! Ты неблагодарный сын! Ты забыл, кто тебя кормил! Я тебе всё отдала, а ты мне даже кровать пожалел!
Наталья почувствовала, что ей дурно от этих слов, от этой ярости, направленной на неё, ни в чём не повинную. Но она молчала. Она видела Сергея.
Он стоял, опустив голову, и лицо у него было такое, будто его ударили по щеке.
— Мам, я больше не дам тебе денег, — сказал он.
Он произнёс это тихо, почти шёпотом, но в тесной комнате слова прозвучали громко.
— Что?
— Я не дам. Ни на лекарства, ни на врача, ни на кровать. Если тебе действительно понадобится помощь, я найду способ. Но не деньгами в конверте.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
Валентина Петровна молча смотрела на него. Потом медленно опустилась на кровать и заплакала. Не громко, а горестно, с всхлипами, вздрагивая плечами. Слёзы текли по щекам, оставляя блестящие дорожки.
Раньше это подействовало бы. Раньше он бы подошёл, обнял, сказал «ну что ты, мамочка, не надо». Но сейчас он смотрел на неё и видел двадцать три чека с одинаковым временем.
Он вспомнил, как она плакала неделю назад, когда он привёз конверт. Те же слёзы. Тот же дрожащий подбородок. Тот же тихий шёпот «мне стыдно».
Значит, и тогда тоже. Значит, он ни разу не видел её настоящих слёз. Всё это время он утешал спектакль.
— Не плачь, мам, — сказал он. — Пожалуйста.
— Уйди, — всхлипнула она.
— Ладно.
— Уйди! Оба уйдите! Я не хочу вас видеть!
Сергей взял Наталью за локоть. Они прошли в коридор. Он снял с вешалки свою кепку, надел. Нашарил в кармане ключи от квартиры матери и положил их на тумбочку у зеркала.
— Ты оставляешь ключи? — донёсся из комнаты голос Валентины Петровны, уже без слёз, холодный и чёткий. — Значит, всё. Значит, отрекаешься.
— Я не отрекаюсь. Я просто больше не тот, кем ты меня считала.
— Ты пожалеешь, — сказала она, показавшись в дверях. Лицо у неё было красное, глаза сухие и злые. — Помяни моё слово. Придёт время, когда тебе самому будет нужна рука, а её не окажется. Когда твоя жена тебя бросит, ты вспомнишь мать. Но будет поздно.
— Валентина Петровна, — тихо начала Наталья.
— Молчи! Ты мне не указ! Ты чужая! Я тебя в дом не звала!
— Мам, — сказал Сергей. — Хватит.
Он открыл дверь. Они вышли на лестницу. Дверь за ними захлопнулась, и по всей лестничной клетке эхом разнёсся тяжёлый удар дерматина о косяк.
Они спускались молча. На втором этаже Наталья остановилась, прислонилась к перилам.
— Ты как?
— Не знаю, — сказал он. — Пусто.
— Хочешь, посидим где-нибудь?
— Домой хочу.
На улице бабушки на лавочке замолчали, проводив их взглядами. Сергей прошёл мимо, не поднимая головы. Уже на остановке он вдруг остановился и сказал:
— Знаешь, она ведь права в одном. Я действительно её жалел. Слепо. Но не потому, что она мне мать. А потому, что мне казалось, что если я перестану жалеть, то стану плохим человеком.
— А сейчас?
— А сейчас не знаю. Ни плохим, ни хорошим. Просто человеком.
Наталья взяла его под руку. Подошёл автобус, они сели у окна. Город за стеклом проплывал в вечерних огнях, и Сергей смотрел на него так, как смотрят на место, где давно не был.
Первые дни были странными. Сергей не поехал в рейс, взял отгулы, впервые за полтора года. Он спал почти сутки, свернувшись на диване. Просыпался, пил воду, ел то, что Наталья ставила перед ним, и снова засыпал. Она ходила на цыпочках. Не будила. Понимала, что организм наконец получил то, чего ему не хватало.
На третий день он проснулся к обеду, вышел на кухню и обнаружил, что Наталья уже дома, хотя было рано. Она сидела за столом с блокнотом, а рядом лежал листок с телефоном.
— Ты что здесь делаешь? — удивился он. — Сейчас не время.
— Отпросилась. Записываюсь к врачу.
— К какому?
— К стоматологу. На четверг. Ту клинику на Кирова Зоя посоветовала.
Сергей сел напротив. Помолчал, потом протянул руку и накрыл её ладонь своей.
— Давно надо было.
— Давно.
— Денег хватит?
— Хватит. Мы за эти три месяца ни на что не тратились, кроме твоей матери. Остались наши накопления. Немного, но на первое лечение и коронку хватит.
— Коронку?
— Да, — она слабо улыбнулась. — Зуб совсем плохой. Могут вообще не спасти.
Он ничего не сказал. Только крепче сжал её пальцы, и она заметила, как у него на секунду задрожали губы.
В четверг он проводил её до клиники. Врач, молодая женщина с мягким голосом, осмотрела, покачала головой, сказала «чуть позже и было бы хуже» и назначила лечение. Наталья вышла с распухшей щекой, но с ощущением огромной свободы, как будто с плеч сняли мешок с картошкой, который она таскала три месяца.
— Ну как? — Сергей ждал в коридоре.
— Живая.
— Больно?
— Пока замороженное, не чувствую. Потом, наверное, будет.
— Пойдём, я тебе мороженое куплю. Мягкое, чтобы можно было есть.
Она рассмеялась, впервые за долгое время, легко, по-настоящему. Он тоже улыбнулся. Они шли по улице Кирова, мимо аптек и киосков, и Наталья вдруг заметила, что он идёт прямее, чем раньше, и смотрит не под ноги, а вперёд.
Через неделю в дверь позвонил Виктор. Тот самый мастер из копировального салона. Наталья открыла и растерялась. Он стоял на пороге в клетчатой рубашке, с небольшим ящиком инструментов и смущённой улыбкой.
— Здравствуйте, Наталья. Я не вовремя?
— Нет, проходите. Что-то случилось?
— Да нет. Я адрес у Ксюши спросил. Хотел сказать спасибо, что вы тогда ей, ну, не ругали. Она очень переживала, что помогла старушке с чеками. Всю ночь не спала, потом мне позвонила.
— Ей не за что переживать.
— Я ей то же самое сказал. — Виктор помялся. — А ещё я по дороге к вам в подъезде услышал, что у вас кран на кухне капает. Соседка сказала. Тётя Люба, кажется.
— О, тётя Люба всё знает.
— Она сказала, что вы давно просите мастера, но всё некогда. Вот я и подумал. Раз уж я пришёл. Если позволите.
Наталья посмотрела на него. В глазах у него не было ни хитрости, ни жалости, а только простое человеческое желание помочь. Она кивнула.
— Проходите. Только я вам заплачу.
— Да ладно.
— Заплачу, — твёрдо сказала она. — Я больше не хочу быть должной.
Виктор возился с краном минут сорок. Сергей вышел из комнаты, поздоровался, постоял рядом, потом принёс ключ побольше. Мужчины разговорились. О работе, о ценах на запчасти, о том, как на трассе стало много новых постов. Виктор оказался человеком понимающим и неторопливым. Когда кран был починен и вода перестала капать, он вытер руки и сказал:
— Знаете, я вашей матери не судья. Но скажу как человек. Она приходила ко мне тоже. Отдельно.
— К вам? — Сергей нахмурился.
— Через два дня после того, как забрала чеки. Пришла к салону и стала ждать меня у входа. Спросила, не могу ли я сказать, что чеки настоящие, если кто-то будет интересоваться. Обещала денег.
— И что вы?
— Отказал. Сказал, что не лгу.
— Спасибо, — тихо сказал Сергей.
— Не за что. — Виктор взял ящик. — Она женщина настырная. Будет ещё искать способы.
Когда мастер ушёл, Сергей долго стоял у окна. Наталья подошла, встала рядом.
— Она и тут успела, — проговорил он. — Ещё до того, как я узнал, уже готовилась выкручиваться. Подкупать свидетелей.
— Может, она просто испугалась.
— Может. А может, ей всё равно. — Он повернулся к жене. — Я одного не пойму, Наташ. Как можно так любить свою правоту, что готов пожертвовать сыном?
— Не знаю, Серёж. У каждого свой ответ.
— А у тебя?
Наталья задумалась.
— Мне кажется, она не считала, что жертвует. Она считала, что берёт своё. В её мире мать вправе. Она родила, вырастила, значит, ей причитается. И не важно, что сын надрывается.
— Причитается, — повторил он. — Странное слово.
— Слово как слово. Мы вот с тобой ничего друг другу не причитаем. Мы просто вместе.
Он обнял её, и они долго стояли у окна, глядя на улицу, где шёл первый осенний дождь.
Слухи в маленьком городе не идут, они летят. Через десять дней после той самой сцены на Заречной тётя Люба, поймав Наталью у почтовых ящиков, зашептала ей на ухо:
— Наташенька, ты уж прости, что снова с новостями. Только ты должна знать. Вчера у подъезда Валентины Петровны стояла большая машина. Грузовик с надписью «Ясеневый двор».
— Что?
— Привезли. Вносили по частям, кровать, шкаф, комод. Я в тот день у сестры была, а сестра там рядом живёт, всё видела. Двое грузчиков таскали, а Валентина Петровна на лестнице командовала. Бодрая, говорит, как молодая.
— Но как же… — Наталья растерялась. — Откуда у неё деньги? Остаток ведь сто двадцать две тысячи.
— А вот это, милая, я тоже узнала. — Тётя Люба оглянулась по сторонам, как заговорщик. — Через микрозаймы. Есть такая контора на Советской, «Деньги на слово». Там ей на пенсию оформили сколько-то, и ещё на паспорт. Я слышала от знакомой, которая там работает уборщицей.
— Господи, — прошептала Наталья.
— Вот и я говорю. Под проценты, наверное, огромные. Эти конторы, они знаешь какие. Сегодня дают, а через месяц вернуть в два раза больше.
Наталья стояла, опершись рукой о стену подъезда. Почтовые ящики поблёскивали железными дверцами. Где-то наверху хлопнула дверь.
— Тётя Люба, спасибо. Только Сергею пока не говорите. Я сама.
— Ох, милая, а как же. Я никому. Ты меня знаешь.
Она знала. Вся лестница знала, что тётя Люба «никому» это значит «только тем, кто спросит». Но выбора не было.
Вечером Наталья долго думала, как сказать. Потом просто выложила, когда Сергей вернулся с очередной смены, теперь дневной, которую он взял вместо ночной. Он выслушал молча, вертя в руках ложку.
— Значит, она всё-таки заказала.
— Да.
— Через микрозайм.
— Так говорят.
Он поставил ложку. На лице у него не было ни злости, ни торжества, только глухая тоска.
— Я не знаю, что чувствовать. Мне бы порадоваться, что она получила, что хотела. А мне только тяжело.
— Потому что она теперь в долгах.
— Потому что она теперь в долгах, и я знаю, что мог бы… — Он оборвал себя. — Нет. Не мог бы. Не должен.
— Серёж, никто тебя не заставляет.
— Я знаю. Просто голова понимает, а сердце ноет.
— Оно и будет ныть. Какое-то время.
Он кивнул. Помолчал. Потом добавил.
— Ты понимаешь, что если бы она попросила прямо, мы бы дали ей в рассрочку? Часть я бы взял из премии, часть из отпускных. Мы бы скинулись. Но она хотела всё сразу и без спросу.
— Люди по-разному хотят.
— Да, — сказал он. — Видимо.
Ольга позвонила в субботу. Не в воскресенье, как всегда, а в субботу утром, и голос у неё был сдавленный, торопливый.
— Серёж, ты дома?
— Дома.
— Мама звонила. Час назад. Рыдала.
— Ага.
— Она говорит… — Ольга запнулась. — Она говорит, что вы её выгнали. Что ты бросил её без копейки, больную. Что Наталья на тебя влияет, что ты стал чёрствым. Что она вынуждена была брать займы, потому что ты отказался помочь с лечением.
Сергей держал телефон у уха и смотрел на календарь на стене. Календарь с видом моря, который Наталья принесла с работы.
— Оль, а она сказала, на что она эти займы брала?
— На лекарства. На врачей.
— Понятно.
— Серёж, это правда?
— Нет, — тихо сказал он.
— Тогда что происходит? Я ничего не понимаю. Она говорит, что ты её оставил, а ты говоришь…
— Приезжай, — сказал он вдруг. — Приезжай и посмотри сама. У меня есть коробка. Я тебе всё покажу. Чеки, договор. Ты увидишь.
— Какая коробка?
— Приезжай, Оль.
Ольга помолчала. На том конце слышно было, как хлопает дверца холодильника, как кто-то что-то говорит по телевизору.
— Я не могу сейчас. У Бориса на работе сокращение, у детей… Я приеду, но не сразу. Через месяц, может, два.
— Как знаешь.
— Серёж, я не хочу ссориться. Мама мне тоже нужна. Я не могу вот так, как ты, отрезать.
— Я не отрезал, — сказал Сергей. — Я просто перестал платить за вход.
— Что?
— Ничего. Береги себя. Целуй ребят.
Он отключился и долго держал телефон в руке. Наталья, слышавшая разговор из комнаты, подошла и села рядом.
— Она приедет?
— Нет.
— Не обижайся на неё.
— Я не обижаюсь. Я понимаю. У неё своя жизнь. И мать у неё одна, и ей проще верить той, что плачет в трубку.
Наталья промолчала. Что тут скажешь?
Октябрь прошёл в хлопотах. Сергей вернулся на прежнюю работу, но уже не брал ночные смены. Начальник автобазы, Пётр Андреевич, сначала недовольно хмурился, потом сказал:
— Ты, Сергей, на себя не похож стал. Выспавшийся. Хоть на человека смахиваешь.
— Спасибо, Пётр Андреевич.
— Рейсы дневные есть, платят поменьше. Хватит?
— Хватит, — ответил Сергей. — Проживём.
И прожили. Оказалось, что деньги, которые раньше утекали к Валентине Петровне, при их отсутствии складываются в неожиданно приличную сумму. Уже к концу месяца Наталья смогла расплатиться с хозяйкой квартиры за два месяца вперёд. Потом купила себе новые сапоги. Не роскошные, обычные, но тёплые. Впервые за три года.
Они начали разговаривать. По вечерам, за чаем, не о деньгах и не о матери, а о всякой всячине. Сергей рассказывал про дорогу, про поля, которые бывают золотыми в августе, про странных дальнобойщиков, что развозят по стране кошек в клетках. Наталья вспоминала детство, бабушку, часы, которые отстают на семь минут.
Однажды вечером, разбирая шкаф, Наталья наткнулась на коробку из-под ботинок. Сергей тогда так и оставил её, никому не нужную. Она достала её, открыла. Чеки, договор, справки. Всё лежало, как было. Она хотела выбросить, но остановилась.
— Серёж, — позвала она.
Он вошёл, вытирая руки полотенцем.
— Что?
— Куда это деть?
Он посмотрел на коробку. Долго. Потом сказал.
— Оставь.
— Зачем?
— Не знаю. Пусть будет. Как напоминание.
— О чём?
— О том, что верить надо не словам, а поступкам. И что даже самый близкий человек может тебя обмануть, если ты сам позволяешь.
Наталья кивнула. Потом достала бумаги, аккуратно сложила их в папку, а папку убрала на верхнюю полку. Коробку она поставила на шкаф, пустую, с крышкой набок.
— Пусть стоит, — сказала она. — Только пустая.
Но история на этом не кончилась. Да и не могла кончиться.
В середине ноября Сергею позвонили с незнакомого номера. Он ответил, стоя у окна диспетчерской, пока Наталья заполняла бумаги.
— Слушаю.
— Сергей Николаевич? — Голос был женский, молодой, деловой. — Вас беспокоит служба взыскания компании «Деньги на слово». Вы являетесь контактным лицом заёмщика Соловьёвой Валентины Петровны.
Сергей замер.
— Я? Контактным лицом?
— Да. В анкете вы указаны как ближайший родственник. У заёмщика образовалась просроченная задолженность по договору. Мы хотели бы уточнить, знаете ли вы, где она находится и планирует ли она погашать долг.
— Я не…
— Мы обязаны напомнить, что вы не отвечаете по долгам заёмщика. Но просим содействия. Сумма задолженности составляет сто пятнадцать тысяч рублей, с учётом штрафов и процентов.
Он молча слушал. В горле пересохло.
— Она живёт по адресу, который у вас в договоре, — сказал он наконец. — Я не могу ничего вам ответить.
— Спасибо. Мы свяжемся с вами повторно.
Разговор закончился. Сергей опустил трубку, посмотрел на Наталью. Она сидела за столом, подняв голову, и в глазах читался немой вопрос.
— Звонили из «Денег на слово», — сказал он. — Мать не платит.
— Уже?
— Уже. Проценты набежали. Я в анкете, оказывается, указан.
— Без спроса?
— Без. — Он потёр лоб. — Как же она так, а? Взяла в долг, не думая, чем отдавать. Ей нужна была эта кровать. Прямо сейчас, как капризному ребёнку.
Наталья встала, подошла к нему.
— Серёж, не бери на себя.
— Я не беру.
— Ты уже берёшь. Я вижу.
— Я просто… — Он замолчал. Потом сказал тихо. — Мне жаль её. Не за то, что она сделала, а за то, что у неё вот так получилось. Одна. В кредитах. С красивой кроватью, на которой не с кем разделить утро.
— Это её выбор.
— Знаю. — Он усмехнулся. — Поэтому и жаль.
Они оба помолчали. За окном диспетчерской проехала машина, за ней вторая. Зоя, сидевшая неподалёку, старательно делала вид, что печатает, хотя уши у неё, конечно, были на макушке.
Декабрь пришёл с настоящей зимой. Снег выпал разом, за одну ночь, укрыв дворы толстым слоем. Город стал тихим, приглушённым, как в детстве. В окнах девятиэтажек появились гирлянды, в магазинах развешивали мишуру, по радио включили новогодние песни.
Сергей вернулся домой пораньше, стряхнул снег с куртки, повесил на крючок. В квартире пахло жареной картошкой и луком. Наталья хлопотала на кухне. Волосы у неё были собраны в пучок, на щеке уже не было следа опухоли, и она напевала что-то себе под нос.
— Ты сегодня рано, — сказала она, не оборачиваясь.
— Отпустили. Пётр Андреевич говорит, что у нас теперь новая схема, я ночные полностью бросил. Только дневные.
— Хорошо.
— Голодный как волк.
— Садись, сейчас накормлю.
Он сел, положил руки на стол. Смотрел, как она двигается по кухне, ловко переворачивает картошку, режет солёные огурцы. В такие минуты он вспоминал, за что когда-то в неё влюбился. За то, что она не суетилась. За то, что умела делать простые вещи так, что они казались значительными.
— Наташ, — позвал он.
— М?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что ты не бросила меня, когда я был слепой.
Она обернулась, держа в руках тарелку.
— Ты не был слепой, ты был добрый. Разница есть.
— Это одно и то же.
— Нет, — сказала она. — Слепой не хочет видеть. Добрый не умеет подозревать. Ты просто не умел. Научился.
Он улыбнулся. Она поставила перед ним картошку, налила чаю. Села напротив. Они ели молча, слушая, как в комнате тикают часы, отстающие на семь минут.
И тогда зазвонил телефон.
Сергей глянул на экран. «Ольга».
— Возьми, — сказала Наталья.
Он взял.
— Да, Оль.
— Серёж, — голос у сестры был совсем другой, тихий и странно прерывистый. — Я приехала. Я сейчас на Заречной. У мамы.
— Так.
— Я увидела спальню. Она… Она вся здесь, как в магазине. Светлая, красивая. Мама лежит на ней в новом халате, счастливая. Гладит подушки. Я её спросила про лекарства, про врачей. Она отмахнулась. Сказала, что всё в порядке. Я спросила про займы, она заплакала.
— Ага.
— Серёж, я нашла в шкафу письма. Из «Денег на слово». Много писем. И ещё какие-то бумаги. Уведомления. Ей грозят судом.
— Оль, я знаю.
— Знаешь?! — Она перешла почти на шёпот. — И ты ничего не делаешь?
— А что я должен делать?
— Помочь! Она же мать!
Сергей закрыл глаза. Наталья смотрела на него через стол, не вмешиваясь.
— Оль, ты видела коробку? — спросил он. — Я предлагал тебе приехать.
— Я не успела. Но она мне всё рассказала. Что ты застал её врасплох, обвинил, выгнал. Что Наталья…
— Оль, послушай меня внимательно. Спроси у мамы про чеки. Про копировальный салон «Точка». Про то, кто и когда печатал бумаги. Спроси про договор двести восемнадцать. И посмотри на её лицо, когда она будет отвечать.
Ольга молчала. Потом сказала, очень тихо.
— Она сейчас рядом. Хочет с тобой поговорить.
— Нет.
— Серёж…
— Нет, Оль.
— Она плачет.
— Я знаю.
В трубке послышался шорох, невнятный шёпот, потом голос, до боли знакомый, надтреснутый и вкрадчивый.
— Серёженька, сынок, это я. Ты не бросай трубку. Я только хочу сказать…
Сергей опустил телефон и приложил ладонь к груди, туда, где под рубашкой билось сердце. Оно билось часто, глухо, как в тот раз на трассе, когда он на секунду провалился в темноту.
— Слышишь? — донёсся из трубки слабый голос. — Серёжа, ты меня слышишь? Я не сержусь. Приезжай. Мне только с тобой поговорить.
Он поднял глаза на Наталью. Она не сказала ни слова. Только смотрела на него спокойно, без давления, без упрёка, с тем же ровным светом в глазах, который был у неё в самые трудные дни.
— Что мне сказать? — прошептал он.
— Что хочешь, — ответила она. — Только реши сам.
— А если она правда одна?
— Она не одна. У неё Ольга. И ясеневая кровать.
— Наташ…
— Я не ставлю условий. Поезжай, если сердце просит. Только прежде посмотри на пустую коробку на шкафу. И реши, с чем ты приедешь и с чем уедешь.
В трубке всё ещё звучал голос матери.
— Серёженька? Серёженька, ты там?
Сергей медленно поднялся, держа телефон в руке. Он посмотрел на шкаф, где стояла коробка из-под ботинок с косо лежащей крышкой, на чашку с остывшим чаем, на жену.
— Вы оба меня слышите, — сказал он в пространство, и было непонятно, к кому он обращается. — Я… Я не знаю.
— Чего не знаешь, сынок? — быстро отозвалась мать. — Приедешь?
— Не знаю, мам.
— А Наташа? Что она говорит?
Он посмотрел на жену. Та смотрела на него.
— Ты откроешь ей, если она сама придёт? — тихо спросила Наталья.
Сергей долго молчал. За окном падал снег, крупный, неторопливый, засыпая двор, детские качели и тёмный след от их шагов, ведущий к подъезду.
— Не знаю, — повторил он. — Ты бы открыла?
Наталья взяла со стола его кружку, отнесла в раковину и повернула кран.
— А ты как думаешь? — сказала она, не оборачиваясь.
