В субботу в десять утра я свернул с асфальта на грунтовку и сразу увидел у нашей калитки чужую машину. Белый седан стоял вплотную к забору, багажник открыт, внутри – четыре клетчатые сумки и коробка с надписью ‘посуда’. Я притормозил, и в ту же минуту из калитки вышла Мария Петровна с кухонным полотенцем в руках.
– Лёша, ты уже приехал? А мы тут размещаемся. Помоги Наталье сумку донести, ей тяжело.
Я вышел из машины, не глуша двигатель. Полотенце было из тех, что висели у плиты. Мария Петровна вытерла руки и пошла обратно, даже не обернувшись. На ступеньках крыльца уже стояла незнакомая женщина в лёгкой ветровке и вынимала из пакета тапки.
– Здравствуйте, – сказал я скорее по привычке.
– Здравствуйте, – ответила она, не отрываясь от пакета. – А вы зять Марии? Она говорила, что вы электрик. У нас в комнате розетка искрит.
Я заглушил двигатель, взял с заднего сиденья рюкзак и пошёл к дому. Внутри пахло чужим обедом. На кухне на моей табуретке сидела вторая незнакомка и чистила картошку в эмалированную миску, которую я помнил с тех пор, как мы купили эту дачу.
Аня стояла у окна в гостиной и смотрела на меня так, будто я должен был всё исправить. Я подошёл, поставил рюкзак на пол.
– Ты знала? – спросил я тихо.
– Они приехали вчера в девять вечера. Я не смогла их не пустить.
– Почему ты не позвонила?
– А что бы ты сделал? Развернул бы мою мать с подругами на ночь глядя?
Я промолчал. В гостиной уже стояла раскладушка, накрытая пледом, а мой рабочий стол был задвинут в угол и завален чужими вещами.
– Где мы будем спать? – спросил я.
– Мама сказала, что они с Натальей займут нашу комнату, Лариса с Полиной – гостевую. А мы с тобой можем на веранде, там тепло.
– На веранде? Это мой дом, Ань.
Она сжала мою руку выше локтя, как делала всегда, когда хотела, чтобы я не спорил.
– Пожалуйста, не начинай. Они уедут в понедельник утром. Два дня. Ну что нам, жалко?
Я хотел сказать, что жалко. Что я ехал сюда не для того, чтобы спать на раскладушке среди инструментов и чужого белья. Я всю неделю мотался по заявкам: менял проводку в старом доме, разбирал щиток в магазине, объяснял пенсионерам, почему счётчик наматывает больше положенного. Единственное, чего я ждал, – это субботнее утро на даче, где я сам решаю, когда пить чай и что чинить. А вместо этого – чужая машина у калитки.
В кухню вошла Мария Петровна с подносом, на котором стояли четыре чашки.
– Аня, поставь чайник ещё раз, девочки хотят горячего. А ты, Лёша, посмотри розетку в дальней комнате, а то Лариса боится включать фен.
– Мария Петровна, – я постарался говорить спокойно, – мы не ждали гостей. Дача маленькая, нас теперь шестеро. Это неудобно.
Она поставила поднос на край стола и посмотрела на меня так, будто я сказал что-то неприличное.
– Как это не ждали? Это семейное место. Я твоей жене мать. А что, я должна спрашивать разрешения приехать на дачу, которую мы строили на мои деньги?
На этих словах Аня дёрнулась и отошла к окну. Я знал эту историю. Четыре года назад, когда мы покупали участок и ставили дом, Мария Петровна дала нам половину стоимости. Без расписки, без договора, просто перевела деньги на карту. Мы тогда были благодарны. Но дача оформлена на нас с Аней, и я каждый месяц откладывал, чтобы вернуть ей эти деньги частями. Она отказывалась, а теперь вот так.
– Вы помогли нам, Мария Петровна. Никто этого не забыл. Но это не значит, что вы можете приезжать без предупреждения и привозить с собой подруг.
– А что такого? Девочки – мои, я за них отвечаю. Им свежий воздух нужен, от города отдохнуть. А у вас тут воздух хороший, тишина. Мы не помешаем.
– Вы уже помешали, – сказал я. – Нам с Аней негде спать.
– А веранда? Что, веранда плохая? Летом на веранде даже лучше, комаров меньше. Или ты предлагаешь, чтобы мы, пожилые женщины, на раскладушках?
Я понял, что спорить бесполезно. Мария Петровна искренне считала, что мы обязаны уступить. Она уже выстроила в голове картину: заботливый зять, благодарный за помощь, уступает комнату тёще и её подругам. То, что я работал всю неделю и хотел просто побыть с женой в своём доме, в эту картину не вписывалось.
– Ладно, – сказал я и вышел на веранду.
Там уже стояли наши сумки, составленные у стены, как будто мы были гостями. Я сел на стул и попытался успокоиться. Через открытую дверь слышно было, как подруги Марии Петровны обсуждают, что в доме мало розеток и что надо бы повесить полку в душе.
Аня вышла ко мне через несколько минут. Села на край раскладушки, сложила руки на коленях.
– Лёш, прости. Я не знала, что она так. Она позвонила вчера в семь, сказала, что уже едет с девочками. Я думала, они переночуют и уедут.
– Ага, переночуют. А в итоге мы на веранде, а они в наших кроватях. И так будет каждый раз, когда ей захочется свежего воздуха.
– Ну а что мне было делать? Она мать. И она правда давала деньги. Если бы не она, у нас бы не было этой дачи.
– Эта дача записана на нас. Ты сама видела документы. И деньги мы ей возвращаем, хоть она и не берёт. Это не значит, что она может приезжать как к себе домой.
Аня молчала. Я видел, что ей тоже тяжело: она разрывалась между матерью и мной. Она не хотела ссоры, но и жить так не хотела. Просто не знала, как отказать.
– Слушай, – я наклонился вперёд, – если мы сейчас промолчим, это станет нормой. Через месяц она приедет уже с пятью подругами, и мы будем спать в сарае. Надо что-то делать.
– Что? Выгнать их? Ты представляешь, что будет? Она обидится, перестанет с нами разговаривать. И подруги её осудят.
– Пусть осудят. Но это наш дом, Ань. Не пансионат для её подруг.
Она вздохнула и посмотрела в сторону дома, откуда доносился смех.
– Может, ты прав. Но не сегодня. Два дня потерпим, а потом я поговорю с ней.
Я не стал спорить. Понял, что если начну сейчас, будет только хуже. Нужно было действовать иначе.
Ночь на веранде выдалась непростой. Я слышал, как в доме два раза включался телевизор, как скрипели половицы под чужими шагами, как Полина ворочалась на диване в гостиной. Аня спала рядом на раскладушке, с головой укрывшись пледом. Я лежал и смотрел в потолок, на котором виднелись трещины от перепада температур. Думал о том, что мы с Аней хотели сделать эту дачу местом, куда можно сбежать от города. А получился проходной двор.
Утром в воскресенье я вышел на кухню раньше всех, чтобы поставить чайник. Тёща уже была там. Она жарила оладьи на моей сковороде, а на столе стояла банка с вареньем, которую она привезла с собой. На меня она даже не взглянула.
– Доброе утро, – сказал я, доставая кружку.
– Утро доброе, – ответила она ровно. – Вода в чайнике горячая, Аня уже кипятила.
Я налил себе кипятка из стоявшего на подставке чайника. Вода была почти на максимуме. Я бросил пакетик в кружку, залил кипятком. Пакетик всплыл, я придавил его ложкой.
– Мария Петровна, – начал я, – я понимаю, что вы нам помогли. Но давайте договоримся на будущее. Если вы хотите приехать с подругами, предупреждайте хотя бы за несколько дней. И не на все выходные.
Она перевернула оладью на другую сторону, сковорода шкварчала.
– А что, я вам мешаю? Мы же не шумим. Сидим тихо, дышим воздухом. Вы с Аней даже не замечаете нас.
– Мы спим на веранде, – сказал я. – Это заметно.
– Ну и что? Подумаешь, два дня. Люди в походе и не в таких условиях спят. А тут всё-таки дом, крыша над головой.
Я понял, что этот разговор ни к чему не приведёт. Она не хотела слышать. Для неё существовала только её правда: она мать, она помогла, значит, имеет право. Моя работа, моя усталость, моё желание побыть в тишине – всё это было для неё пустым звуком.
В обед я не выдержал и уехал в посёлок, сказав, что нужно купить крепёж для полки в душе. На самом деле мне нужно было просто выйти из дома. Я проехал мимо магазина, свернул на окружную и остановился у строительного рынка. Сидел в машине, смотрел, как люди тащат доски, цемент, рассаду. Мне хотелось, чтобы и у меня было место, куда не приедет никто без спроса.
Вечером я вернулся. Аня встретила меня на крыльце, глаза у неё были уставшие.
– Лёш, я поговорила с мамой.
– И как?
– Она считает, что мы неблагодарные. Что дача – это общее семейное место, и что она имеет право приводить сюда кого хочет.
– А ты что?
– Я сказала, что так нельзя. Что мы тоже хотим отдыхать. Она надулась и сказала, что уедет завтра утром, как и планировала.
– Уедет, но через месяц приедет снова. И снова будет то же самое.
Аня ничего не ответила. Она и сама это понимала. Мы стояли на крыльце, из дома пахло жареной картошкой и слышался голос Полины.
Я вдруг представил, как через год, через два мы с Аней будем ютиться на веранде, пока её мать распоряжается нашим домом. И понял: нужно что-то менять.
В понедельник утром я уехал на работу в шесть, ещё затемно. Тёща с подругами тоже собирались, но я не стал их провожать. Аня осталась закрывать дом.
На работе я провёл обычный день: три выезда по заявкам, замена проводки в щите у пожилой пары, проверка счётчика в магазине. К вечеру, когда я сидел в служебке и заполнял журнал, мне позвонила Аня.
– Они уехали в одиннадцать. Дом в порядке, только я нашла в гостевой под кроватью пустую банку из-под крема.
– Слушай, – я закрыл журнал, – я вчера проезжал мимо строительного рынка и увидел объявление: продаётся участок шесть соток, на другом конце посёлка, без дома. Совсем недорого.
– И что?
– Я хочу, чтобы у нас было своё место. Без гостей. Без тёщиных подруг. Пусть даже без удобств, но чтобы мы решали, кто туда приходит.
Аня помолчала. Я слышал, как она ходит по комнате.
– А как же эта дача?
– Эту оставим. Пусть будет семейная, как твоя мама говорит. А мы купим свою. Тихую.
– У нас же нет свободных денег, – тихо сказала она.
– Немного накоплено. И я возьму подработку. Ты же знаешь, я могу монтировать щиты в частных домах. За сезон соберём на первоначальный взнос.
– А мама?
– Маме скажем, когда уже всё оформим. Если начнём обсуждать заранее, она снова скажет, что это её деньги и её право.
Аня помолчала, но в голосе её не было спора.
– Ты прав. Я не хочу больше чувствовать себя гостьей на собственной даче.
Я откинулся на спинку стула. Передо мной на столе лежал бланк заявки на отключение электроэнергии в одном из домов, и я смотрел на него, не видя. Впервые за выходные мне стало легче.
Вечером, когда я ехал домой, я завернул к тому участку. Земля была ровная, заросшая травой, по краю стояли три яблони. Никакого дома, только столб с электричеством на углу. Я вышел из машины, прошёл по участку, попинал кротовую горку. Тишина стояла такая, что было слышно, как в соседнем пруду лягушки переговариваются.
Я стоял и думал: вот здесь будет наш дом. И я сам решу, кого приглашать. А Мария Петровна пусть приезжает на старую дачу, с подругами, с оладьями, со своим правом. Я больше не буду там спать на веранде.
Когда я сел в машину и выехал на трассу, зазвонил телефон. Это была Аня.
– Ну что? – спросила она.
– Хороший участок. Мне нравится.
– Тогда в субботу поедем смотреть вместе. Я уже нашла в интернете объявление и позвонила агенту.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно. Я не хочу, чтобы мой муж спал на веранде, пока моя мать с подругами занимает нашу спальню.
Я улыбнулся, глядя на дорогу.
– Тогда в субботу. А на эту дачу поедем только на майские, и то если настроение будет.
– Договорились.
Я положил телефон на пассажирское сиденье. Впереди был город, работа, заявки, но где-то через несколько месяцев у нас появится своя дача. И никто, даже Мария Петровна, не скажет, что она построена на её деньги.
И всё же я понимал, что с тёщей этот разговор ещё не закончен. Рано или поздно она узнает. И тогда мне придётся сказать ей прямо: мы благодарны вам, но уважение важнее родственных прав. Я до сих пор не знаю, как объяснить это Марии Петровне так, чтобы она не обиделась, но услышала. Может, вы сталкивались с таким? Что вы делали, когда близкий человек считал ваш дом своим?
