Нина Степановна увидела его в половине восьмого утра.
Геннадий стоял у лифта и держал кота. Прижимал к груди обеими руками. Кот был серый, облезлый с одного бока, и от него пахло подвалом так, что Нина Степановна на шаг отступила назад.
– Господи, – сказала она. – Это что еще такое.
Геннадий не ответил. Он вообще редко разговаривал с соседями. Нажал кнопку лифта и смотрел на табло.
– Где ты его откопал, – не спросила, а констатировала она. – Он же весь грязный. Ты что, его домой понесёшь?
– Я искал его пять месяцев.
Лифт открылся. Геннадий зашёл. Нажал четвёртый.
Нина Степановна осталась стоять в подъезде и смотрела, как двери закрываются. Но лицо у Геннадия было очень радостное. Он не сводил глаз с кота, и чуть поправлял лапки, когда тот шевелился.
Она потом говорила соседке с пятого, что выглядел он странно.
Но почему — она узнала позже.
Объявления появились в сентябре. Небольшие, напечатанные на обычной бумаге, с фотографией. На фото был кот. Серый, полосатый, усы на одной стороне короче, чем на другой. Под фото было коротко написано «Потерялся» и номер телефона.
Геннадий клеил их сам. Рано утром, до работы, выходил с рулоном скотча и стопкой листков. Обходил столбы, доски объявлений, стены у магазина. Пальцы мёрзли, скотч плохо липнул на холоде, приходилось прижимать дольше обычного.
Васька пропал в конце августа. Просто не пришёл вечером. Форточка на кухне была открыта.
Дома у батареи стояла миска. Геннадий её не убрал.
Звонки были первые две недели.
Люди сообщали о серых котах. О полосатых котах. Об одном рыжем, которого почему-то тоже решили предложить. Геннадий ездил на каждый звонок. Смотрел, качал головой, благодарил. Ехал обратно.
На третьей неделе позвонила женщина с улицы Строителей, сказала, что видела похожего у гаражей. Геннадий поехал вечером, после работы, уже в темноте. Ходил между гаражами с фонариком телефона, светил под двери, звал. Никто не вышел. Только чужой кот, чёрный, посмотрел на него из-под ворот и ушёл обратно в темноту.
В октябре он завёл блокнот.
Записывал адреса, куда ездил. Имена людей, которые звонили. Даты. Иногда короткие пометки – «серый, но моложе», «не тот окрас», «хозяева нашлись». Страниц становилось больше. Геннадий листал блокнот иногда по вечерам, не перечитывая, просто листал.
Коллега на работе, Витя, спросил однажды, чего он такой.
– Никакой, – сказал Геннадий.
– Ну вот именно, – сказал Витя и больше не спрашивал.
Ноябрь был сырой, темнело рано.
Геннадий расширил районы поиска. Ходил по дворам через квартал, через два. Заходил в чужие подъезды, смотрел на подоконники, под лестницы. Иногда спрашивал у людей во дворе. Большинство качали головой, не останавливаясь. Одна старушка у третьего подъезда сказала, что видела похожего у трансформаторной будки в сентябре, но точно не помнит.
Геннадий поблагодарил. Дошёл до трансформаторной будки. Постоял. Никого. конечно.
Нина Степановна как-то поймала его в подъезде и сказала, что хватит уже, пять месяцев прошло, надо взять другого. Она говорила не со зла.
– Другого не надо, – сказал Геннадий.
– Ну и зря, – сказала она.
Он кивнул и пошёл к лестнице. Нина Степановна смотрела ему вслед и думала, что вот люди — совсем себя загоняют из-за каких-то кошек.
В декабре звонки почти прекратились.
Объявления намокли, пожелтели, кое-где отклеились. Геннадий переклеивал. Печатал новые, выходил по утрам с рулоном скотча. Он научился держать рулон под мышкой и отматывать одной рукой, пока второй прижимает листок.
На третий день января он услышал звук.
Тихий. Еле-еле. Где-то за дверью подвала, той, что под первым подъездом. Геннадий остановился. Прислушался. Звук не повторился.
Он постоял минуту. Потом пошёл за ключом к управдому.
Управдом, Семёныч, долго искал ключ, нашёл не тот, потом нашёл тот. Спросил, что Геннадий потерял в подвале. Геннадий сказал. Семёныч посмотрел на него, как смотрят на человека, которому лучше не перечить, и ключ дал.
Дверь открылась с усилием, пахнуло сырым бетоном, старым деревом и чем-то ещё. Геннадий включил фонарик и шагнул внутрь.
Подвал был длинный и низкий.
Геннадий шёл медленно, светил под трубы, за старые ящики, вдоль стены. Луч фонарика выхватывал то ржавый велосипед без колеса, то стопку досок, то чью-то брошенную раскладушку с продавленным боком. Пахло сыростью и известью. Где-то капало, редко и равномерно, как часы.
– Васька, – сказал Геннадий.
Тихо сказал. Не позвал, а скорее проверил, как проверяют темноту, прежде чем в неё войти.
Никто не отозвался.
Он прошёл дальше, мимо щитка с проводами, мимо старых батарей, сложенных вдоль стены. Луч фонарика двигался медленно. Геннадий не торопился. За пять месяцев он научился не торопиться там, где торопиться бесполезно.
– Васька.
Снова тишина. Только капает где-то. Только гудят трубы над головой, тёплые, покрытые пылью.
Он дошёл до дальней стены и остановился. Посветил в угол. Там были ящики, три или четыре, составленные один на другой, и между ними и стеной было тёмное пространство, узкое, как щель. Геннадий присел. Посветил туда.
Два глаза отразили свет.
Он не двинулся. Просто смотрел. Сердце сделало что-то странное, не громкое, но ощутимое, как будто пропустило шаг и потом нагнало.
– Васька, – сказал он. Совсем тихо.
Глаза не исчезли. Но и кот не вышел. Сидел в щели между ящиками и стеной и смотрел на свет фонарика. Геннадий опустил луч чуть в сторону, чтобы не слепить. Потом сел на пол. Прямо на бетон, не думая об одежде, не думая ни о чём.
Просто сел. И стал ждать.
Он не знал, сколько времени прошло.
Было холодно. Бетон тянул тепло через куртку быстро и равномерно. Геннадий не шевелился. Фонарик держал в стороне, чтобы в щели было не совсем темно, но и не в глаза. Иногда негромко говорил. Не звал, не уговаривал. Просто говорил, как говорят, когда нужно чтобы голос был рядом.
– Холодно тут у тебя, – сказал он. – Пять месяцев. Я и не думал, что ты здесь.
Из щели не было ни звука.
– Я везде ходил. На Строителей ездил, ночью. Там гаражи, ты не знаешь. Блокнот исписал весь.
Капало где-то в темноте. Трубы гудели.
– Дома миска стоит. Я её не убрал.
Он услышал шорох раньше, чем увидел движение. Кот вышел из щели медленно. Не прямо к Геннадию, а сначала в сторону, вдоль ящиков, понюхал воздух, остановился. Геннадий не двигался. Смотрел. Кот был худой. Бок облезлый, где-то шерсть не отросла. На одной стороне мордочки усы короче. На левой.
Это он.
Кот сделал ещё шаг. Потом ещё. Потом подошёл к ноге Геннадия и ткнулся головой в колено. Один раз. Как будто проверил. И остался стоять рядом.
Геннадий не сразу поднял руку. Сначала просто сидел. Потом осторожно, медленно, опустил ладонь на кошачью голову. Васька не отодвинулся. Только зажмурился, и в этом было что-то такое простое, что у Геннадия перехватило горло.
Он не плакал. Просто сидел на холодном бетоне подвала своего же дома и держал руку на голове кота, которого искал пять месяцев. А кот стоял рядом и молчал. Он всегда был немногословным.
Встать было труднее, чем сесть.
Ноги затекли, и Геннадий поднимался медленно, придерживаясь за ящики. Васька на шаг отступил, наблюдал. Геннадий выпрямился, постоял. Он читал о том, что кошки могут одичать, отвыкнуть от людей даже за две недели. А тут — пять месяцев. Потом присел снова, уже на корточки, и взял кота на руки.
Васька не сопротивлялся. Он был лёгкий, гораздо легче, чем был. Геннадий прижал его к груди и почувствовал, как под ладонью бьётся маленькое быстрое сердце.
Они шли к выходу по тому же пути. Мимо раскладушки, мимо ржавого велосипеда, мимо щитка. Фонарик Геннадий держал одной рукой, второй прижимал кота. Васька не шевелился. Только один раз переступил лапами, устраиваясь поудобнее, и снова затих.
У двери Геннадий остановился.
Потом толкнул дверь и вышел.
Во дворе было утро. Серое, январское, без солнца. Снег лежал старый, слежавшийся, с чёрными следами вдоль дорожки. Геннадий щурился от света.
Он стоял у двери и держал Ваську.
Вот тогда и увидела их Нина Степановна.
Дома было тепло.
Геннадий разулся в прихожей, не отпуская кота. Потом всё-таки поставил его на пол, осторожно, как ставят что-то хрупкое. Кот сразу опустил нос к полу и пошёл вдоль стены. Медленно, с остановками. Нюхал плинтус, угол, ножку тумбочки. Проверял.
Геннадий стоял и смотрел.
Васька дошёл до кухни. Остановился у порога, повёл ухом. Потом зашёл. Геннадий зашёл следом.
Миска стояла у батареи, где стояла всегда. Пустая, чистая, немного пыльная по краю. Кот подошёл к ней, понюхал. Постоял над ней секунду. Потом отошёл и сел у батареи рядом, прислонившись боком к тёплому железу.
Геннадий открыл холодильник. Внутри было немного вареной курицы. Он отделил кусок, положил в миску. Руки не сразу слушались, пальцы ещё не отошли от холода.
Васька ел медленно. Не жадно, как едят голодные, а осторожно. Геннадий сидел рядом на полу, спиной к стене. Смотрел.
Васька потом обошёл всю квартиру. Проверил каждый угол, каждую комнату, каждый подоконник. Потом вернулся в зал, запрыгнул на диван и свернулся там, где всегда спал раньше. Левее подушки, у подлокотника.
Геннадий не сводил с него глаз.
Пять месяцев он искал, мёрз у столбов, ездил на чужие звонки, ходил с фонариком между гаражами. А Васька сидел в подвале под первым подъездом. Двадцать метров от двери. Чем он там питался? Наверное, мышами. Как долго протянул бы, если б по счастливой случайности его тихое «мяу» не услышал Геннадий.
Геннадий мог бы об этом думать долго. Но не стал.
Он выключил свет в прихожей, прошёл в зал и сел на диван рядом с котом. Васька приоткрыл глаз, посмотрел и закрыл обратно. За окном темнело.
Все были дома.
