— Рома, а почему у меня в тапках стоит какой-то мужик и доедает котлеты прямо из контейнера?
— Ира, не начинай с порога, — Роман высунулся из кухни с вилкой в руке. — Это Паша. Мы вместе работали на складе, он заехал на час.
— На час? — Ирина сняла мокрую шапку, стряхнула с рукава снег и посмотрела в гостиную. — А остальные двое тоже на час? Или они из мебели выросли?
Из гостиной послышался смех. На её новом диване, который она выбирала три субботы подряд и тащила в рассрочку, сидели трое мужчин. На столике — пиво, сухарики, нарезанная колбаса прямо на разделочной доске. Рядом стояла её любимая кружка с надписью «Не трогать, убью ласково». В кружке плескалось что-то тёмное и явно не чай.
— Ир, ну люди зашли, — Роман говорил тем самым голосом, которым обычно просят не замечать грязную обувь на ковре. — У Паши машину у дома эвакуировали, Макс подвёз, Серёга с ними был. Ну и что, выгнать их в подъезд?
— А написать мне было трудно?
— Ты же на работе. У тебя вечно совещания, таблички, клиенты. Я не хотел мешать.
— Сообщение из пяти слов: «У нас гости, не пугайся». Это не вмешательство в ядерный реактор, Рома.
— Ира, ты устала, я понимаю. Давай ты переоденешься, я тебе чаю налью.
— Из какой кружки? Из той, где твой Паша, судя по запаху, виски с колой размешивал?
Роман поморщился.
— Ну чего ты сразу ядом? Нормальные ребята. Сейчас досмотрим обзор матча, и они уйдут.
— Обзор матча длится три часа?
— Если с повторами — да, — из гостиной крикнул тот самый Паша и засмеялся.
Ирина медленно повернула голову в его сторону.
— Паша, да?
— Ага.
— Паша, контейнер поставьте в холодильник. Котлеты я готовила на завтра себе на обед, а не для дегустации вашего тяжёлого дня.
В гостиной стало тише.
Роман подошёл ближе и тихо сказал:
— Ты сейчас выставляешь меня идиотом перед людьми.
— Нет, Рома. Ты сам справился. Я только дверь открыла.
— Ир, ну ты перегибаешь.
— Я пришла домой. В свою квартиру. После одиннадцати часов работы. У меня ноги мокрые, голова гудит, в сумке договоры, которые надо дочитать до утра. И вместо дома у меня бар «У Ромчика». Ты правда считаешь, что я перегибаю?
— Свою квартиру, свою квартиру, — передразнил он, уже тише, но зло. — Каждый раз будешь этим тыкать?
— Я пока ни разу не тыкала. Но если ты хочешь, начну.
Она прошла в спальню, закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. В комнате пахло её кремом для рук, порошком и батареей, которую опять жарило так, будто управляющая компания решила открыть филиал Сахары в панельной девятиэтажке.
С Романом они жили семь месяцев. Познакомились в очереди в МФЦ: он помог ей разобраться с талоном, пошутил, что в России очередь — единственный официальный вид медитации. Потом кофе. Потом кино. Потом он всё чаще оставался ночевать, а однажды сказал:
— Ир, мне до тебя добираться удобнее. И тебе спокойнее, когда я рядом. Давай я вещи перевезу?
— У тебя же съёмная комната.
— Вот именно. Зачем платить дяде, если мы всё равно почти вместе живём?
Ирина тогда промолчала на лишних десять секунд. Её двушка досталась не по наследству и не от щедрого бывшего мужа. Она купила её сама: ипотека, подработки, экономия на отпуске, постоянное чувство, что ты живёшь не сегодня, а «после платежа». Когда последняя квитанция была закрыта, она неделю ходила по квартире и трогала стены, как будто проверяла, настоящие ли.
Роман в первые месяцы был удобным человеком. Не идеальным, не киношным, но удобным. Мог приготовить гречку с мясом, не оставлял носки в коридоре, чинил розетки, смеялся над её сарказмом и говорил:
— Ты у меня не женщина, а налоговая проверка. Вроде страшно, но порядок наводишь.
Тогда это казалось милым.
Через час дверь спальни приоткрылась.
— Ир, можно?
— Заходи.
Роман вошёл, сел на край кровати.
— Ребята ушли. Я стол протёр.
— Контейнер?
— Паше сказал, он извинился. Не знал, что нельзя.
— Рома, нельзя есть чужую еду без спроса — это не секретная информация для людей старше пяти лет.
— Ладно, виноват. Согласен. Надо было написать.
— Не «надо было». Надо впредь.
— Хорошо. Впредь предупреждаю.
— Не просто предупреждаешь. Сначала спрашиваешь. Это разные вещи.
Он потер лицо ладонями.
— Ира, ты хочешь, чтобы я у тебя разрешение брал, можно ли мне позвать друга?
— Да.
— Серьёзно?
— Абсолютно. Потому что это мой дом. И я в нём живу не одна только потому, что сама тебя впустила. Не наоборот.
— Слушай, звучит мерзко.
— Жить среди чужих людей без предупреждения тоже не оздоровительная процедура.
Он долго молчал. Потом выдохнул:
— Ладно. Я понял. Правда. Больше такого не будет.
Она посмотрела на него и захотела поверить. Человеку вообще удобно верить, когда устал. Вера экономит силы.
Через неделю позвонила Оксана, подруга ещё с бухгалтерских курсов.
— Ну как твой Ромео? Не носит тебя на руках по ипотечной квартире?
— Носит пакеты из «Пятёрочки». Это почти то же самое, только с курицей по акции.
— Ссоритесь?
— Из-за гостей.
— Он притащил бабу?
— Хуже. Мужиков с пивом.
— Слушай, баба хотя бы может посуду помыть из чувства вины. Мужики с пивом только размножают мусор.
— Я ему сказала: без спроса никого не приводить.
— И что?
— Согласился.
Оксана на том конце усмехнулась.
— Ира, ты только не делай вид, что он согласился потому, что понял. Мужики часто соглашаются, чтобы звук выключить.
— Спасибо, психологическая помощь принята, настроение испорчено.
— Я не пугаю. Просто смотри. Квартира твоя, характер у тебя терпеливый до той степени, когда уже поздно. Ты сначала молчишь, потом говоришь так, что человек вспоминает роддом.
— Я работаю над собой.
— Работай быстрее. Рома нормальный, но нормальные тоже умеют садиться на шею. Просто без злого смеха.
Ирина тогда отшутилась. Ей казалось, что Оксана преувеличивает. Да, Роман был иногда бесцеремонный, но не подлец же. У него широкая душа, привычка к шумным компаниям, большая родня. Он вырос в трёхкомнатной квартире, где одновременно жили родители, бабушка, сестра с ребёнком и дядя, который «временно» задержался на восемь лет. Для него чужая зубная щётка в стакане была не трагедией, а семейным пейзажем.
Вторая история случилась в воскресенье.
Ирина вернулась из аптеки, где купила таблетки от давления для соседки Тамары Львовны, и услышала в ванной женский голос.
— Рома, а где у вас чистые полотенца? Я это маленькое взяла, ничего?
Ирина остановилась посреди коридора.
— Рома.
Он вышел из кухни с половником.
— О, ты быстро.
— Кто в ванной?
— Светка. Сестра. Она с Кириллом заехала, у них дома трубы перекрыли.
— Кирилл — это ребёнок?
— Ну да, племянник.
Из ванной выскочил мальчик лет девяти, мокрый, радостный, в её белом халате.
— Дядя Рома, у вас шампунь пахнет конфетами!
Ирина закрыла глаза.
— Кирилл, сними халат.
— А почему?
— Потому что это мой халат.
— Рома, — из ванной крикнула Светка, — у вас тут крем дорогой, да? Я капельку взяла, руки сохнут!
Ирина посмотрела на Романа.
— Ты спрашивал?
— Ир, ну трубы же. Что я должен был сказать сестре? «Мойся в подъезде»?
— Ты должен был позвонить мне.
— Да ты опять за своё.
— Да, я опять за своё. Потому что «своё» у меня пока ещё не вынесли вместе с полотенцами.
Светка вышла из ванной, наматывая на голову второе полотенце. Полная, шумная, с ярко-красным маникюром и лицом человека, который считает чужой холодильник общественным учреждением.
— Ирочка, привет! Ты не сердись, мы на полчасика. У нас авария, в ЖЭКе трубку не берут, как обычно. Страна большая, а сантехник один на район.
— Светлана, здравствуйте. В следующий раз предупреждайте заранее.
— Ой, да ладно тебе, мы же не чужие.
— Мы с вами виделись один раз на дне рождения Ромы.
— Ну теперь второй, уже почти родня.
— Родня не берёт крем из ванной без спроса.
Светка замерла, потом засмеялась:
— Ром, она у тебя строгая. Прямо завхоз санатория.
— Не смешно, — сказала Ирина. — Рома, можно тебя на кухню?
Он пошёл за ней, уже раздражённый.
— Что опять?
— Опять то же самое. Ты обещал.
— Да не гости это, а сестра.
— Для меня это человек, который в моём халате, с моим кремом, в моей ванной.
— Слушай, ты всё считаешь? Крем, полотенце, котлеты. Тебе не тяжело жить бухгалтерской таблицей?
— Мне тяжело жить с человеком, который делает вид, что не понимает простых слов.
— У Светки проблема.
— У меня тоже проблема. Она стоит передо мной и держит половник.
Роман стукнул половником о край кастрюли.
— Ты специально унижаешь мою семью?
— Твою семью унижает её манера врываться без предупреждения.
— Она не врывалась. Я пустил.
— Вот именно.
Они говорили ещё минут сорок. Длинно, зло, по кругу. Светка в это время ела суп, Кирилл играл на приставке, а Ирина чувствовала, как её квартира медленно превращается в вокзал, где все знают расписание, кроме хозяйки.
Когда Светка наконец ушла, прихватив «случайно» пакет с мандаринами, Роман сказал:
— Ты могла бы быть мягче.
— А ты мог бы быть взрослым.
— Я взрослый.
— Взрослый человек не решает за другого, кто будет мыться в его ванной.
— Ты всё сводишь к собственности.
— Потому что ты всё сводишь к удобству. Своему.
После этого было две тихие недели. Роман демонстративно спрашивал:
— Ира, можно Макс зайдёт на десять минут забрать дрель? Я подаю заявление в твою администрацию?
— Можно, если заберёт дрель и уйдёт.
— Записал: не дышать, не садиться, не смотреть на стены.
— Ещё не шутить как школьник. Но это сложнее, понимаю.
Она тоже была не подарок. Она знала. Умела резать фразой так, что потом самой было стыдно, но не сразу. Сначала было приятно, что попала точно. Потом противно, что вообще пришлось стрелять.
В марте Роман начал задерживаться. То мать надо отвезти в поликлинику, то отцу лекарства, то сестра просит встретить Кирилла после кружка. Ирина не возражала. Она не была чудовищем, как ей иногда пытались объяснить. Ей было не жалко времени, денег на бензин, тарелки супа. Ей было жалко себя, когда её ставили перед фактом.
Однажды вечером он пришёл особенно довольный.
— Ир, у мамы, похоже, вопрос с дачей сдвинулся.
— С какой дачей?
— Она давно хочет участок. Маленький домик, грядки, цветочки. Говорит, в городе задыхается.
— Твоя мама живёт в трёх остановках от леса.
— Там не то. Ей земля нужна. Она свою однушку может сдавать, копить быстрее.
Ирина подняла глаза от ноутбука.
— А жить где?
— Ну пока думает.
— Рома.
— Что?
— Сразу скажу: у нас — нет.
Он натянуто улыбнулся.
— Я ничего такого не говорил.
— Зато я говорю.
— Ты даже не знаешь ситуации, а уже нет.
— Я знаю главное. Я не хочу жить с твоей мамой.
— Она нормальная женщина.
— Верю.
— Тихая.
— Верю.
— Аккуратная.
— Верю.
— Тогда в чём проблема?
— В том, что я не хочу жить с твоей нормальной, тихой, аккуратной мамой.
— Звучит эгоистично.
— Звучит честно.
— Ир, она пожилая.
— Ей пятьдесят восемь. Она младше моей начальницы, которая носится по судам быстрее курьера.
— У неё давление.
— У меня тоже. Особенно после разговоров о подселении.
Роман закрыл холодильник сильнее, чем нужно.
— Ты невозможная.
— Зато предсказуемая. Я заранее сказала «нет», чтобы потом ты не делал удивлённое лицо.
Он тогда ушёл курить на балкон, хотя обещал бросить. Ирина слышала, как он разговаривал по телефону:
— Мам, нет, пока не надо. Я поговорю ещё. Да не дави. Нет, она не против тебя, просто характер. Я решу.
Ирина вышла на балкон.
— Что ты решишь?
Роман вздрогнул.
— Ты подслушиваешь?
— Это мой балкон. Звукоизоляция, как в картонной коробке. Что ты решишь?
— Мам, я перезвоню.
Он сбросил звонок.
— Я сказал так, чтобы она не расстраивалась.
— Ты сказал «я решу».
— Ира, ну не цепляйся к словам.
— Я цепляюсь не к словам, а к тому, что ты уже ведёшь переговоры за моей спиной.
— Никаких переговоров нет.
— Тогда скажи ей сейчас: «Мам, жить у Иры нельзя. Ира против. Я тоже не буду давить».
— Ты хочешь, чтобы я мать обидел?
— Я хочу, чтобы ты сказал правду.
— Правда иногда звучит жестоко.
— Ложь потом звучит дороже.
Он посмотрел на неё с усталым раздражением.
— Ты умеешь сделать из бытового вопроса суд.
— Потому что ты приносишь в дом улики.
После этого тема матери вроде затихла. Роман стал внимательнее. Покупал продукты, мыл ванну, встречал Ирину у метро, когда снег с дождём превращал город в грязный кисель. Она почти успокоилась. Почти.
В пятницу её отпустили с работы раньше. У руководителя сорвалась встреча, и офис неожиданно выдохнул. Ирина купила рыбу, лимоны, пучок укропа, зашла в пункт выдачи за новым комплектом постельного белья и поднялась домой в редком хорошем настроении.
Дверь открылась не сразу. В замке что-то скребнуло изнутри.
— Кто там? — послышался женский голос.
Ирина застыла.
— Это кто там? — громко спросила она.
Дверь распахнулась. На пороге стояла Галина Павловна, мать Романа. Невысокая, крепкая, в домашнем халате Ирины. Не в похожем. В её сером халате с потёртым рукавом, который висел в ванной.
— Ой, Ирочка! А мы думали, ты позже. Проходи, не стой, на лестнице холодно.
Ирина медленно вошла.
В коридоре стояли два чемодана, клетчатая сумка из тех, с которыми ездят на рынок, коробка с надписью «Посуда», пакет с тапками и пластиковый таз. На тумбочке лежала связка ключей с её брелоком — тем самым, запасным, который она держала в ящике комода.
С кухни пахло жареным луком. В гостиной гудел телевизор. На её письменном столе, где обычно лежали рабочие документы, стояла икона, пузырёк корвалола и банка с солёными огурцами.
— Роман, — сказала Ирина тихо.
Он вышел из маленькой комнаты, которую она называла кабинетом. В руках держал удлинитель.
— Ир, ты только спокойно.
— Я спокойна. Я настолько спокойна, что мне самой интересно, кто сейчас будет орать вместо меня.
— Мамина квартира сдалась раньше. Люди хорошие, семья с ребёнком, им срочно надо было заехать. Ну мама на пару месяцев к нам. Я думал, мы вечером поговорим.
— Вечером? После того как она уже разложит огурцы на моём столе?
Галина Павловна всплеснула руками.
— Ирочка, ну зачем так? Я же не навсегда. Я тихонько, как мышка. У меня свои тапочки, свои лекарства. Я даже кастрюли привезла, чтобы тебе не мешать.
— Вы сейчас в моём халате.
— Ой, это я замёрзла, пока вещи носили. Рома сказал, можно.
— Рома много чего говорит.
Роман поставил удлинитель на пол.
— Ира, давай без сцен. Мама уже сдала квартиру. Договор подписан. Ей некуда идти.
— У неё была квартира два часа назад. Она сама сделала так, что ей «некуда».
— Потому что ты тянула с ответом.
— Я ответила в тот же день. Нет.
— Ты сказала на эмоциях.
— Я сказала словами. Смысл у них не портится от отсутствия улыбки.
Галина Павловна подошла ближе.
— Ирочка, я понимаю, ты привыкла одна. Но надо же по-человечески. Мы же семья. Рома мой сын, ты его женщина. Разве можно делить стены? Сегодня твоё, завтра общее. Так люди живут.
— Люди живут по-разному. В моей версии жизни сначала спрашивают.
— Да что спрашивать? — Галина Павловна уже не улыбалась. — Пустая комната стоит. Я не алкашка, не чужая. Пенсия у меня нормальная, я коммуналку помогу платить.
— Мне не нужна ваша коммуналка.
— Гордая?
— Хозяйка.
Роман резко поднял голову.
— Вот. Началось.
— Нет, Рома. Это давно началось. Сегодня просто мебель завезли.
— Ты сейчас выгонишь мою мать на улицу?
— Нет. Я сейчас предложу ей поехать туда, где она жила до этой блестящей идеи.
— Там уже жильцы!
— Значит, в гостиницу. К Свете. К тебе в съёмную комнату, если ты её не закрыл. Куда угодно. Но не здесь.
Галина Павловна побледнела, потом покраснела.
— Вот как. Значит, я для тебя хуже гостиницы?
— Вы для меня человек, которого заселили в мою квартиру без моего согласия.
— Твою, твою, твою! — Роман ударил ладонью по стене. — Сколько можно? Я здесь живу! Я ремонт делал, полку вешал, кран менял!
— Полка не даёт права вселять родственников.
— Я год с тобой живу!
— Семь месяцев.
— Не считай!
— Ты сам просишь не считать, когда счёт не в твою пользу.
— Ира, ты невыносима. Ты всё превращаешь в договор.
— Потому что без договора вы превращаете мою жизнь в коммуналку.
Галина Павловна вдруг села на стул и схватилась за грудь.
— Рома, мне плохо. Давление. Таблетки в синей сумке.
Роман метнулся к сумке.
— Мам, сейчас. Ира, ну ты довольна? Довела человека?
Ирина посмотрела на Галину Павловну. Та одной рукой держалась за грудь, другой ловко отодвигала коробку, чтобы не помять пакет с пряниками.
— Скорую вызвать?
— Не надо, — быстро сказала Галина Павловна.
— Почему? Вам плохо.
— У меня таблетка есть.
— Тогда пейте таблетку и собирайте вещи.
Роман замер.
— Ты совсем?
— Совсем.
— Это моя мать!
— А это моя квартира.
— Мы живём вместе!
— Уже нет, если ты считаешь, что «вместе» — это когда один решает, а второй оплачивает последствия.
— Ты меня выгоняешь?
— Я выгоняю самоуправство. Ты можешь остаться, если прямо сейчас скажешь матери, что совершил ошибку, вызовешь ей такси и поможешь отвезти вещи. Потом мы с тобой будем долго и неприятно разговаривать. Если ты выбираешь спектакль «бедная мама и холодная Ирина» — выход там.
Галина Павловна поднялась со стула. Давление, судя по скорости, временно капитулировало.
— Рома, ты слышал? Она тебя как квартиранта держит. Сегодня оставит, завтра выставит. Мужчина в доме должен хозяином быть.
— В каком доме? — Ирина повернулась к ней. — В том, который купила невестка, пока ваш мужчина жил в съёмной комнате и отдавал ползарплаты за приставку в кредит?
— Не смей так говорить о моём сыне!
— А вы не смейте ходить в моём халате и учить меня семейной иерархии.
Роман подошёл вплотную.
— Ты сейчас унизила меня при матери.
— Ты унизил меня раньше. Просто без свидетелей я терпела тише.
— Я хотел как лучше.
— Для кого?
Он не ответил.
— Для кого, Рома? Для меня? Я просила? Для нас? Мы обсуждали? Для мамы? Тогда почему за мой счёт?
— Ты могла бы помочь.
— Могла. Если бы меня попросили. Если бы сказали: «Ира, у мамы сложность, давай вместе подумаем». Я бы, может, нашла ей недорогую студию на месяц. Я умею искать, я юрист, я договор проверю. Я бы помогла деньгами, если надо. Но ты не хотел помощи. Ты хотел поставить меня перед фактом, потому что так дешевле и удобнее.
— Ты всё меряешь деньгами.
— Нет. Уважением. Просто у вас оно почему-то всегда заканчивается там, где начинается чужая жилплощадь.
Галина Павловна сняла халат и бросила на спинку стула.
— Рома, собирайся. Не унижайся. Женщина, которая попрекает крышей, никогда семьёй не станет.
— Заберите халат в ванну, пожалуйста, — сказала Ирина.
— Что?
— Халат. Вы его носили. Повесьте в ванной. А лучше положите в корзину для стирки. Я потом решу, выбросить или отстирать.
Галина Павловна открыла рот, но Роман её остановил.
— Мам, одевайся.
— Рома, ты что, правда уйдёшь?
— А что мне остаётся?
Ирина устало усмехнулась.
— Например, признать, что ты наврал. Но это, конечно, сложнее, чем хлопнуть дверью.
Он пошёл в спальню. Открыл шкаф, начал бросать вещи в сумку. Футболки, зарядки, коробку с часами, документы. Делал это нарочито громко, как будто каждая молния должна была резать Ирине сердце. Сердце резало не от молний. От того, что человек, которому она варила суп в простуду, с кем выбирала шторы, кто знал, где у неё лежат таблетки от мигрени, сейчас смотрел на неё как на врага, потому что она не позволила заселить в свой дом его мать.
— Ир, — сказал он из спальни уже тише, — давай хотя бы сегодня мама переночует. Утром решим.
— Нет.
— Ну будь человеком.
— Я им сейчас и являюсь. Человек имеет право на «нет».
— Ты пожалеешь.
— Возможно. Но я точно пожалею, если сегодня промолчу.
Галина Павловна в коридоре шептала достаточно громко:
— Сынок, запомни, такие женщины потом одни сидят со своими квартирами и кошками. Никому не нужны, зато с правами.
Ирина вышла к ней.
— Галина Павловна, кошка хотя бы ключи без спроса не дублирует.
— Ах вот ты какая.
— Какая есть.
— Рома мне говорил, ты сложная. Я думала, преувеличивает.
— А он мне говорил, что вы тихая. Видимо, у вас семейная традиция — недостоверная реклама.
Роман вышел с сумкой.
— Всё. Пойдём, мам.
— Ключи, — сказала Ирина.
— Что?
— Мои ключи. Все.
— У меня вещи ещё остались. Заберу потом.
— Позвонишь заранее. Я вынесу вниз или буду дома. Ключи.
— Ты мне не доверяешь?
— После сегодняшнего? Нет.
Он достал связку, снял ключи. Потом полез в карман куртки и достал вторую связку.
Ирина посмотрела на неё.
— Это что?
— Запасные.
— Запасные лежали в комоде.
— Я сделал дубликат. На всякий случай.
— На какой всякий?
— Ну вдруг потеряю.
— Или вдруг маму заселить надо.
Он молча положил ключи на тумбочку.
— Ещё.
— Больше нет.
— Рома.
— Нет, говорю.
Она взяла телефон.
— Хорошо. Сейчас вызываю мастера. Замки поменяю сегодня.
— Ночью?
— Есть круглосуточные. Представляешь, не только твоя семья умеет внезапно появляться.
Он посмотрел на неё с ненавистью, но усталой, почти пустой.
— Ты железная.
— Нет. Просто я наконец перестала быть резиновой.
Дверь за ними закрылась тяжело. Сначала хлопнула входная, потом внизу хлопнула подъездная. Ирина стояла среди чемоданных следов на полу, чужих крошек, запаха жареного лука и собственного злого спокойствия.
Через десять минут позвонила Оксана.
— Ты живая?
— Почему спрашиваешь?
— Рома мне написал.
— Уже?
— Угу. «Твоя подруга выгнала меня с матерью ночью». Без знаков препинания, зато с трагедией.
— Передай ему, что ночь начнётся через два часа. У него есть время найти драматурга.
— Что случилось?
Ирина рассказала. Без красивых пауз, без слёз. Про чемоданы, халат, ключи, сдачу квартиры, «я решу».
Оксана долго молчала, потом сказала:
— Меня больше всего убила вторая связка.
— Меня тоже.
— Замки меняй прямо сейчас.
— Уже ищу мастера.
— И не вздумай пускать «поговорить».
— Не пущу.
— Ира, я знаю, ты сейчас держишься, потому что злишься. Потом накроет.
— Уже начинает.
— Тогда слушай. Тебя не бросили. Ты закрыла дверь перед людьми, которые решили, что твоя усталость — это согласие. Это разное.
Ирина села на пол в коридоре, рядом с пакетами, которые так и не разобрала. Рыба потекла в бумаге, укроп завял, лимоны укатились под тумбочку.
— Оксан, мне противно. Не от них даже. От себя. Я же видела.
— Все видят. Просто надеются, что это не оно.
— А оно.
— Да. Иногда оно приходит с тазом, иконой и договором аренды.
Мастер приехал ближе к полуночи, худой мужчина в пуховике, с лицом человека, который видел семейных драм больше, чем участковый.
— Потеряли ключи? — спросил он.
— Почти.
— Понятно, — сказал он и больше вопросов не задавал.
Когда новый замок щёлкнул, Ирина впервые за вечер заплакала. Не громко. Без киношного «за что». Просто слёзы текли, пока она мыла пол в коридоре, стирала следы от чужих колёсиков, выбрасывала лук, которым пропахла квартира, и снимала с письменного стола липкое пятно от банки с огурцами.
Утром Роман написал с неизвестного номера:
«Ты вчера вела себя как чужая. Мама всю ночь не спала. У неё давление. Я думал, ты женщина, а ты нотариус с сердцем из бетона».
Ирина ответила:
«Вещи заберёшь в субботу с 12 до 13. Предупреди заранее. Ключей у тебя нет».
Он написал:
«Я тебя любил».
Она посмотрела на экран и набрала:
«Ты любил удобство. Меня ты обсуждал только когда я мешала».
Отправила. Потом заблокировала номер.
В субботу он пришёл не один. С ним был Паша — тот самый любитель котлет. Ирина открыла дверь на цепочке.
— Вещи в пакетах у двери. Забирайте.
— Ир, можно нормально поговорить?
— Нет.
— Ну ты же не чужой человек.
— Именно поэтому я не хочу разговаривать в коридоре при Паше.
Паша кашлянул.
— Я вообще помочь.
— Помогите молча, Паша. Это у вас лучше получается, когда рот занят не моими котлетами.
Роман покраснел.
— Ты всё помнишь.
— У меня память хорошая. Жаль, раньше пользовалась плохо.
Он забрал пакеты. Уже у лифта вдруг сказал:
— Мама квартиру сдала на полгода. Ты понимаешь, что ей теперь сложно?
— Понимаю.
— И тебе всё равно?
— Нет. Но это не моя сложность.
— Ты стала жестокой.
— Нет, Рома. Я стала точной.
Лифт закрылся.
Месяц прошёл странно. В квартире стало тихо так, что поначалу тишина раздражала. Ирина включала радио, оставляла телевизор фоном, звонила Оксане, шуршала пакетами, лишь бы не слышать собственные мысли. Потом привыкла. Купила новый халат. Старый выбросила. Письменный стол отмыла, но банку с огурцами вспоминала каждый раз, когда садилась работать.
Однажды вечером в дверь позвонили.
Ирина посмотрела в глазок. На площадке стояла Галина Павловна. Без чемоданов. В тёмном пальто, с авоськой и лицом, на котором не было прежней хозяйской уверенности.
Ирина дверь не открыла полностью.
— Что вам нужно?
— Поговорить.
— Мы всё сказали.
— Я знаю, что ты меня не пустишь. Я и не прошусь. Можно здесь.
— Говорите.
Галина Павловна долго теребила ручку авоськи.
— Рома сказал, что ты просила двадцать пять тысяч в месяц, если я буду жить у вас.
Ирина молчала.
— Сказал, что тебе неудобно брать с меня напрямую, поэтому я должна ему переводить, а он тебе будет отдавать. За коммуналку, за место, как он выразился. Я ему за два месяца перевела. Ещё дала сорок тысяч, потому что он сказал, что ты требуешь заменить диван, раз я буду спать в кабинете.
Ирина медленно открыла дверь шире.
— Что?
— Я не оправдываюсь, — быстро сказала Галина Павловна. — Я дура, может. Но не настолько, чтобы не понимать теперь. Светка вчера проболталась. Рома у неё занял деньги, сказал, что ты его выгнала и он снимает комнату. А сам живёт у Паши и проиграл что-то в ставках. Я полезла в банковские переводы. Там не только мои деньги. Он от отца взял, от меня, от Светки. Всем говорил разное.
— Про ставки вы уверены?
— Нашла сообщения. Он телефон у меня оставил заряжаться, а там уведомление вылезло. Я не горжусь, что смотрела. Но, видимо, иногда стыд приходит позже, чем польза.
Ирина прислонилась к косяку.
— Вы пришли мне это рассказать зачем?
Галина Павловна достала из авоськи конверт.
— Тут двадцать пять тысяч. Это не за проживание. Я у тебя не жила. Это за халат, за нервы, за то, что я тогда устроила цирк с давлением. Больше сейчас не могу. Остальное у Ромы буду выбивать, если выбью.
— Мне не нужны ваши деньги.
— Возьми.
— Нет.
— Тогда хотя бы послушай. Я думала, ты жадная. Он так рассказывал. Что ты его попрекаешь каждой лампочкой, что заставляешь платить за продукты, что квартира твоя только на бумаге, а он там всё наладил. Мне удобно было верить. Потому что если сын хороший, значит, мать не зря жила. А если сын врёт, то приходится смотреть не на невестку, а в зеркало.
Ирина не знала, что ответить. Было бы проще, если бы Галина Павловна пришла ругаться. Тогда можно было закрыть дверь и почувствовать себя правой. А тут стояла женщина, у которой осыпалась не только версия событий, но и собственная материнская гордость.
— Я не ваша невестка, — сказала Ирина.
— Знаю. Уже знаю.
— И я не буду помогать Роме.
— Я не прошу.
— И вам жить здесь всё равно нельзя.
Галина Павловна впервые за всё время слабо улыбнулась.
— Да поняла я, Ира. Не совсем же безнадёжная. Я сняла комнату у знакомой. Свою квартиру через три месяца освобожу. С жильцами договорилась, верну часть денег. Будет мне урок за дачные мечты.
— А Роман?
— Роман считает, что все его предали. Вчера сказал мне: «Ты должна быть на моей стороне». А я ему ответила: «Я была на твоей стороне, пока думала, что там есть правда». Он обиделся. Первый раз в жизни я не побежала догонять.
Ирина тихо спросила:
— И как?
Галина Павловна посмотрела на лестничное окно, за которым серел апрельский вечер.
— Страшно. Но, знаешь, легче, чем таскать взрослого мужика на шее и называть это любовью. Ты тогда сказала про границу. Я неделю тебя проклинала за это слово. А теперь думаю: может, у меня у самой её никогда не было. Вот он и вырос с уверенностью, что чужое «нет» — это просто плохо обработанное «да».
Они молчали. В подъезде пахло пылью, старой краской и чьими-то жареными пельменями. Снизу хлопнула дверь, кто-то тащил велосипед, ругался матом на узкий лифт. Обычный дом, обычная жизнь, никакой музыки для просветления.
— Конверт заберите, — сказала Ирина. — Деньги вам нужнее.
— Ты гордая.
— Нет. Просто не хочу, чтобы между нами опять появился расчёт. Даже такой.
Галина Павловна кивнула и убрала конверт.
— Тогда можно я скажу последнее?
— Говорите.
— Ты правильно сделала, что выгнала нас. Я бы на твоём месте, наверное, терпела. А потом ненавидела бы всех. Ты не стала ждать, пока станешь злой окончательно. Это умнее, чем я думала.
— Вы сейчас почти извинились.
— Я именно извинилась. Просто у меня характер тоже не сахарный, формулировки хромают.
— Принимаю.
— Но дружить мы не будем.
— Я и не предлагала.
— Вот и хорошо, — Галина Павловна усмехнулась. — А то я бы опять в халат влезла.
Ирина неожиданно рассмеялась. Коротко, хрипло, но по-настоящему.
Галина Павловна ушла вниз, держась за перила. Ирина закрыла дверь, повернула новый замок и ещё долго стояла в прихожей.
Через несколько дней Роман написал с очередного номера:
«Мама на тебя настроилась. Поздравляю. Ты разрушила семью».
Ирина ответила только одно:
«Нет. Я просто перестала быть помещением».
Больше она не писала.
Весной Ирина переклеила обои в кабинете. Светлые, без рисунка. Купила нормальный рабочий стул, повесила полку, на которую поставила книги и маленький кактус. Оксана, увидев, сказала:
— Ну вот. Было место для чужих чемоданов, стал кабинет здорового человека.
— Не сглазь. Вдруг кактус приведёт родственников.
— Если приведёт — выкинешь вместе с горшком. Ты теперь умеешь.
Ирина открыла окно. Во дворе дети гоняли мяч между машинами, соседка Тамара Львовна ругалась с курьером, что тот опять перепутал подъезд, где-то визжала дрель. Жизнь не стала мягкой. Не пришёл принц с уважением к личным границам и справкой об отсутствии кредитов. Не случилось чудо-перерождение, где все поняли всё навсегда.
Просто дом снова стал домом.
Ирина прошла на кухню, достала контейнер с котлетами, подписала маркером крышку: «Моё. Серьёзно». Посмотрела, усмехнулась и добавила ниже: «Для гостей — только после вопроса».
Потом подумала и стёрла вторую строчку.
Некоторые вещи не надо объяснять дважды.
