— Мам, ну не начинай. Я же не насовсем тебя прошу. Два месяца, ну максимум три.
— Игорь, ты меня не просишь. Ты мне сообщаешь.
— Вот опять ты за слова цепляешься! Раиса Аркадьевна уже в машине сидит, у неё давление, ей с дороги прилечь надо.
Валентина Петровна стояла в прихожей, держась рукой за косяк. Колено ныло с утра, как всегда перед дождём. Из-за спины сына в дверном проёме виднелась лестничная клетка, а на ней два чемодана, клетчатая сумка и картонная коробка, перевязанная бельевой верёвкой. Она смотрела на эту коробку и никак не могла вспомнить, видела ли её раньше.
— Какая Раиса Аркадьевна? Какая машина? Игорь, ты мне даже не позвонил.
— Да звонил я тебе вчера. Ты трубку не взяла.
— Я в поликлинике была. К врачу ходила, ты же знаешь, что по вторникам.
— Ну вот, значит, не судьба была сказать заранее. Мам, давай без этого. У неё ремонт, понимаешь? Там всё раскурочили, пыль, краска, она дышать не может. Ты же не хочешь, чтобы пожилой человек на лестнице ночевал?
Валентина Петровна хотела сказать, что и она пожилой человек. Что ей семьдесят два. Что эту квартиру отец получил ещё в семьдесят восьмом, когда она сама была молодая, и что в ней каждая половица знает её шаги. Но слова застряли, как всегда застревали, когда сын говорил быстро и напористо. Она сама вырастила его таким. Сама всю жизнь уступала, чтобы не было крика. Чтобы дома было тихо.
— Хорошо. Пусть Раиса Аркадьевна поживёт в маленькой комнате, на диване. Я пока в своей.
— Мам. — Игорь понизил голос и потёр переносицу, как делал с детства, когда собирался сказать неприятное. — Ей на диване нельзя. У неё спина. Ей нужна нормальная кровать, а у тебя в большой комнате хорошая, ортопедическая. Ну я же не зверь. Я всё продумал. Дача у нас пустует, там сейчас тепло, красота, воздух. Ты отдохнёшь. Заодно грядки посмотришь.
— Какие грядки, Игорь, сейчас конец октября.
— Ну огород посмотришь. Мам, ну что ты как маленькая.
Из-за его плеча выплыла, наконец, сама Раиса Аркадьевна. Невысокая, плотная, в бежевом пальто с меховым воротником и с сумкой, которую держала перед собой обеими руками, как щит. Она обвела прихожую взглядом, каким осматривают гостиничный номер, за который уже заплачено.
— Здравствуйте, Валентина, — сказала она, не назвав отчества. — Игорёк, тут сквозняк. Я же просила, мне нельзя на сквозняке.
— Сейчас, Раиса Аркадьевна, сейчас всё закроем.
Он шагнул в квартиру, потянув за собой чемодан, и Валентина Петровна отступила, сама не понимая, почему уступает дорогу. Через минуту в прихожей уже стояло всё. Ольга, жена сына, вошла последней, тихая и серая от усталости, с пакетом продуктов в руках. Она встретилась глазами со свекровью и тут же отвела взгляд.
— Валентина Петровна, здравствуйте. Мы вам тут молочного взяли.
— Спасибо, Оленька.
Больше никто ничего не сказал. Раиса Аркадьевна прошла в большую комнату, не разуваясь, остановилась у старого серванта и провела пальцем по стеклу.
— Пыльновато, — заметила она. — Ольга, найди тряпку.
Валентина Петровна почувствовала, как внутри у неё что-то сжалось и стало твёрдым, как холодный камень. Она ещё не понимала, что это. Просто камень.
Сын тем временем полез на антресоли. Она услышала, как загремели там её вещи, и прошла следом, но он уже вытаскивал старую дорожную сумку, ту самую, с которой она ездила к сестре в областной центр лет десять назад.
— Игорь, что ты делаешь?
— Помогаю тебе собраться, мам. Так быстрее будет. Тебе же лишний раз наклоняться нельзя, у тебя колени.
— Я не еду на дачу.
— Мам.
— Я не еду.
Он обернулся. Лицо у него было усталое, помятое, с нездоровой желтизной под глазами. Сорок пять лет, а смотрится старше. Она вдруг заметила, что у него на висках уже седина, и сердце по привычке ёкнуло от жалости. Вот эта жалость её и подводила всю жизнь.
— Слушай, — сказал он тихо, почти ласково. — Ну куда нам деваться? Мы в чужой квартире по углам ютимся. Ольга на грани, я на грани. Раиса Аркадьевна нам, между прочим, помогала. Деньги давала, когда у нас с работой не ладилось. Ты что, хочешь, чтобы мы теперь ей отказали? Чтобы я жене в глаза смотрел и говорил, что моя мать выгнала бы за порог мать моей жены?
— Её никто не выгоняет. Я предложила диван.
— Мам, ну ты же понимаешь, что так нельзя.
— Что нельзя?
— Ну… вот так. Мелочиться.
Слово «мелочиться» ударило неожиданно больно. Она сорок лет проработала бухгалтером, сводила чужие цифры до копейки, и никто ни разу не назвал её мелочной. Она всегда отдавала. Отдавала сыну на первый взнос, который он потом потерял. Отдавала на свадьбу. Отдавала на машину, которую он разбил и продал за бесценок. Мелочилась она только сама с собой, откладывая на чёрный день, который всё не наступал, потому что каждый раз находился повод.
— Игорь, поставь сумку.
— Мам, всё уже решено.
— Кем?
Он не ответил. Стал быстро открывать шкафы. Валентина Петровна смотрела, как её кофты, халаты, тёплые носки, аптечка из ванной, свёрток с таблетками для суставов оказываются в сумке. Как он берёт с тумбочки её очки. Как останавливается у фотографии отца в рамке и на секунду замирает.
— Это оставь, — сказала она.
— Оставлю, конечно. Куда ж я её.
В комнате Раиса Аркадьевна уже расстёгивала чемодан. Ольга стояла в дверях с тряпкой в руках и смотрела в пол.
— Оленька, — тихо сказала Валентина Петровна. — Ты-то что молчишь?
Ольга вздрогнула и подняла глаза. В них была такая усталость, что Валентине Петровне на мгновение стало её жалко больше, чем себя.
— Валентина Петровна, я… Мы ненадолго. Правда. Мама скоро вернётся к себе.
— Ольга, — резко сказала Раиса Аркадьевна. — Не оправдывайся. Это семья. В семье не оправдываются.
Через сорок минут Валентина Петровна сидела на заднем сиденье старенькой машины сына, прижимая к животу свою сумку. Игорь вёл молча, поглядывая в зеркало. Дождь начался, как она и думала. Мелкий, серый, бесконечный. Дворники скрипели по стеклу.
— Мам, ты не обижайся, — сказал он наконец. — Это временно. Просто так сложилось.
Она смотрела на мокрые поля за окном и молчала. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что если она сейчас откроет рот, то либо заплачет, либо скажет то, что нельзя забрать обратно.
Дача была за городом, в садовом товариществе «Рябинка», в двенадцати километрах по разбитой дороге. Дом, если это можно было назвать домом, они с мужем когда-то сами сколотили из досок и хлама. Летом там было хорошо. Осенью и зимой туда никто не ездил, разве что проверить замок. В сарае у забора стояла тачка, старая, железная, ещё с мужниных времён. В самой постройке была одна комната с топчаном, столом и полкой. Печки не было. Была розетка и маленький масляный обогреватель, который она сама когда-то купила, чтобы пережить прохладный май.
Игорь вынес её сумку, открыл дверь, и на них пахнуло сыростью и мышами.
— Ну вот, — бодро сказал он. — Обогреватель включим, одеяло я тебе привёз, там в пакете. Продукты у тебя есть, Оля положила. А хлеб я потом подвезу.
— Когда потом?
— Ну… на выходных.
Была среда.
Валентина Петровна стояла на пороге и смотрела на щели между досками. Сквозь них тянуло. Она вдруг поймала себя на странной мысли. Что она ведь помнит, как отец, в этом самом году, когда получал квартиру, сказал ей, тогда ещё молодой: «Валя, у человека должен быть свой угол. Свой, понимаешь? Не съёмный, не по милости, а свой. Пока он есть, тебя никто не сломает».
— Игорь, — сказала она очень ровно. — Ты ведь понимаешь, что делаешь?
Он отвёл глаза.
— Мам, только без драмы, ладно? Я и так на нервах.
— Хорошо.
— Ну вот и молодец. Я позвоню.
Он поцеловал её в щёку, торопливо, как чужую, и пошёл к машине. Она смотрела, как он садится, как разворачивается, как красные огоньки уменьшаются и исчезают за поворотом. Потом вошла в постройку и села на топчан.
Обогреватель включила не сразу. Сначала просто сидела в куртке и смотрела на стену, где на гвоздике висел выцветший календарь за позапрошлый год. Слёзы почему-то не шли. Странное было ощущение. Как будто внутри всё выключили одним рубильником, и осталась только тишина и тонкая, звонкая ясность.
Она вспомнила, как в шестьдесят лет, на пенсии, впервые почувствовала облегчение. Как думала, что вот теперь заживёт для себя. И как тут же нашлись причины. Сыну на ремонт. Сыну на зубы жены. Сыну на первый взнос, снова. Она ведь не глупая. Она давно всё понимала. Просто не хотела признавать, что ребёнок, которого она носила, кормила, лечила, учила, превратился в человека, который считает её удобным предметом мебели.
Она включила обогреватель. Он затрещал, поморгал красной лампочкой, но тепла давал ровно столько, чтобы согреть пальцы, если держать их вплотную. Она достала из сумки одеяло, накинула на плечи и заметила, что руки не дрожат.
Тогда она открыла боковой карман сумки и вынула оттуда то, что Игорь, торопясь, даже не заметил. Толстый рабочий блокнот в клеёнчатой обложке. Она носила его с собой всю жизнь, даже после выхода на пенсию, по привычке. Там были телефоны, адреса, фамилии. Люди, с которыми она когда-то сводила отчёты и подписывала акты. Она листала страницы при тусклом свете и вдруг остановилась на одной записи. «Сергей Николаевич, начальник участка, «СтройМонтажСервис»». Рядом мелким почерком приписка. «Всегда ищет жильё для бригады. Платит вперёд».
Она вспомнила. Лет пять назад он говорил ей по телефону, что его ребята из области мыкаются по съёмным углам, и что хорошее жильё на несколько месяцев, чистое, с кухней, стоит дороже золота.
Валентина Петровна посмотрела на часы. Половина девятого вечера. Поздновато для звонка. Но она не колебалась. Достала телефон, нашла номер, нажала вызов.
— Слушаю, — ответил спокойный мужской голос.
— Сергей Николаевич, добрый вечер. Это Валентина Петровна Морозова, бывший главный бухгалтер…
Она осеклась. Сама не заметила, как назвала прежнюю должность. Хотя была просто бухгалтером. Но голос вдруг зазвучал по-другому, ровно и по-деловому.
— Валентина Петровна! — обрадовался он. — Вот это сюрприз. Сколько лет. Как здоровье?
— Здоровье как у всех, Сергей Николаевич. Я по делу. Вы всё ещё ищете жильё для бригады?
Пауза. Потом осторожный вопрос.
— Ищу. А что, у вас есть предложение?
— Есть. Двухкомнатная квартира, чистая, с мебелью и кухней, в районном центре. Целиком. На несколько месяцев. Оплату хочу вперёд.
— Целиком? — переспросил он. — А вы сами куда?
Она посмотрела на сырую стену, на щель, сквозь которую тянуло ночным холодом, на красную лампочку обогревателя.
— Я найду, куда, — сказала она. — Так что, Сергей Николаевич?
Он помолчал, и она услышала, как на том конце что-то шуршит, будто он листает бумаги.
— Валентина Петровна, у меня сейчас как раз бригада из шести человек без жилья. Хозяин, у которого мы стояли, продал квартиру. Мы бы взяли. Только скажите, когда можно заехать и какие условия.
— Завтра с утра. Условия такие. Сумма за три месяца вперёд, наличными. Порядок, тишина, чистота. Никаких гостей без моего ведома. Вещи мои и мебель остаются как есть.
— Договорились, — сразу ответил он. — Я приеду сам. Часов в девять. Мы с ребятами и с конвертом.
— Хорошо. Адрес запишите.
Она продиктовала. Сергей Николаевич повторил, и голос у него стал тише.
— Валентина Петровна, у вас всё в порядке?
— Нет, — сказала она честно. — Но будет.
Она положила трубку и посидела ещё минуту, слушая, как в щелях гуляет ветер. Потом достала из сумки чайник, который Ольга, видимо, всё-таки догадалась положить, налила воды из бутыли, включила в розетку. Чайник закипел не сразу, но закипел.
Ночь тянулась долго. Она лежала на топчане, накрывшись одеялом и курткой, и слушала, как скрипят доски, как где-то далеко лает собака. Сон не шёл. Мысли крутились, возвращались, шли по кругу. Она вспоминала, как Игорь в детстве болел скарлатиной и она сидела с ним три недели, не отходя ни на шаг. Как он потом, выздоровев, обнял её и сказал: «Мамочка, ты у меня самая лучшая». Тогда ему было шесть. Эти слова она хранила, как драгоценность, и когда становилось трудно, доставала их и согревалась.
А теперь они, оказывается, ничего не стоили.
Или стоили, но кто-то очень давно перестал их произносить.
Она подумала о том, что Игорь не злой. Вот в чём беда. Был бы злой, было бы проще. Он слабый. Он боится жены, которая боится матери, которая привыкла командовать. И вся эта цепочка опасений как-то незаметно нашла самое мягкое звено. Её.
Под утро она наконец задремала и увидела во сне отца. Он стоял у окна в их старой квартире, в своей тёмной рубашке, и что-то говорил, но она не слышала слов. Только видела, как он смотрит на неё. Строго и спокойно. Как смотрел, когда она в двадцать лет хотела бросить институт из-за ссоры с подругой. Тогда он сказал: «Валя, слабость прощают один раз. Дальше начинают пользоваться».
Она проснулась в шесть от холода. Изо рта шёл пар. Руки закоченели. Обогреватель то ли выключился, то ли просто перестал справляться. Она села, растёрла пальцы, поморщилась от боли в коленях. Потом медленно, с остановками, оделась, собрала сумку. Заперла дачу, повесила старый замок и пошла к остановке.
Автобус в город ходил раз в час. Она ждала его под навесом, кутаясь в шарф, и рядом с ней стояла старуха с бидоном, которая долго её разглядывала, а потом спросила:
— Вы чья будете, женщина? Что-то я вас раньше не видела.
— Из шестого участка. Валентина.
— А-а. Одна тут ночевали?
— Одна.
— В такую-то холодину. Ох, милая. Дети-то есть?
Валентина Петровна посмотрела на дорогу.
— Есть, — сказала она. — Сын.
Старуха хотела что-то ответить, но подошёл автобус.
В городе было пасмурно, но дождь перестал. Она вышла на своей остановке в начале девятого, зашла в булочную, купила батон и пакет молока, хотя есть не хотелось, просто чтобы занять руки. Дошла до дома. Постояла у подъезда, глядя на окна третьего этажа. В её большой комнате горел свет.
Значит, встали.
На лестнице пахло чужим парфюмом. Валентина Петровна поднялась медленно, останавливаясь на каждой площадке. У двери своей квартиры остановилась, достала ключ. Постояла с ним в руке. Внутри слышались голоса. Резкий, высокий, недовольный голос Раисы Аркадьевны и приглушённый, виноватый Ольги.
— …нет, я тебе говорю, у неё в кухне жир на плите. Ты видела? Годами не отмывала.
— Мама, тише, Игорь спит.
— Пусть спит. Мужчины должны отдыхать. А ты бери тряпку и работай. Я эту квартиру в порядок приведу, а то стыдно.
Валентина Петровна повернула ключ.
Дверь открылась тихо, без скрипа. Она вошла, поставила пакет на тумбочку и остановилась в прихожей. На вешалке висело бежевое пальто Раисы Аркадьевны. Поверх её собственного плаща, который она оставила дома, когда уезжала. Плащ был смят.
Из кухни вышла Ольга с мокрой тряпкой в руках. Увидела свекровь и застыла.
— Валентина Петровна… Вы… А как вы…
— Доброе утро, Оля.
— Игорь говорил, что вы на даче… что вам там хорошо…
— Мне там было холодно.
В кухне что-то звякнуло, и на пороге появилась Раиса Аркадьевна в цветастом халате, накинутом поверх ночной сорочки. Халат был чей-то, кажется, тоже её собственный, Валентины Петровны, из шкафа. Лицо у гостьи было настороженное, брови сдвинуты.
— Это что такое? — спросила она. — Вы почему здесь? Вам же сказано было, что…
— Мне сказано было много, Раиса Аркадьевна.
— Игорь! — закричала гостья, не оборачиваясь. — Игорь, иди сюда! Твоя мать приехала!
Из маленькой комнаты, где на раскладушке спал сын, донеслось сонное мычание, потом шарканье. Через минуту появился и сам Игорь, в мятой футболке, с красным от сна лицом. Он уставился на мать, и лицо у него на миг стало таким растерянным, каким бывало в детстве, когда его ловили с чем-нибудь недозволенным.
— Мам? Ты чего приехала? Я же на выходных…
— Присядь, Игорь.
— Что?
— Присядь. Сейчас придут люди.
— Какие люди?
Раздался звонок в дверь. Ровный, спокойный, не длинный и не короткий. Валентина Петровна взглянула на часы. Ровно девять.
— Оля, открой, пожалуйста, — сказала она.
Ольга беспомощно посмотрела на мужа, потом на мать. Никто не двинулся. Тогда Валентина Петровна сама шагнула к двери и распахнула её.
На площадке стоял высокий плотный мужчина в тёмной куртке, с седыми висками и добродушными глазами. За ним, на лестнице, теснились шестеро мужчин помоложе, кто с рюкзаком, кто с огромной сумкой, один с раскладушкой под мышкой.
— Валентина Петровна, доброе утро, — сказал Сергей Николаевич и чуть наклонил голову. — Я вовремя?
— Вы, как всегда, вовремя, Сергей Николаевич. Заходите.
Он вошёл, вытирая ноги о коврик, и его люди потянулись следом, стараясь не топать. Прихожая моментально стала тесной. Раиса Аркадьевна попятилась к кухне, прижимая руки к груди.
— Это что за мужики? — выдохнула она. — Игорь! Кто это?
— Мам, — Игорь шагнул вперёд. — Ты что творишь? Кто эти люди?
— Это бригада Сергея Николаевича. Они будут жить в квартире.
— Как жить?
— Так. По договору. Он снимает у меня жильё на три месяца. Плата вперёд.
Игорь не сразу понял. Он моргнул, посмотрел на мать, потом на мужчин, потом опять на мать. Лицо его медленно наливалось краской.
— Ты сдала квартиру? — тихо спросил он.
— Да.
— Не спросив меня?
— А ты спрашивал меня, когда собирал мои вещи?
— Это другое!
— Чем другое?
— Тем, что у нас ситуация! Раиса Аркадьевна пожилой человек! У неё ремонт!
— У меня тоже, Игорь, был выбор. Замёрзнуть в сарае или что-то придумать. Я придумала.
Раиса Аркадьевна вышла из тени кухни, вытянувшись во весь свой невысокий рост, и голос её зазвенел на всю квартиру.
— Вы что себе позволяете?! Мы тут живём! Мы люди семейные, а вы каких-то мужиков привели! Немедленно уберите их, или я вызову полицию!
Сергей Николаевич повернулся к ней с той вежливой неспешностью, которая бывает только у людей, привыкших к любым разговорам.
— Простите, вы кто будете?
— Я Раиса Аркадьевна! Мать жены её сына!
— Понятно. — Он достал из внутреннего кармана сложенный лист. — Видите ли, уважаемая, у меня есть договор аренды, подписанный собственником. Вот здесь, Валентина Петровна Морозова. Вот её паспортные данные. Вот свидетельство на квартиру, я сверил утром через знакомого в регистрации. Собственник один. Она.
— Но мой зять…
— Зять не собственник. Сын не собственник. Никто не собственник, кроме неё.
— Это моя мать! — заорал Игорь. — Я тут вырос! Я тут прописан!
— Прописан?
— Ну… не совсем. Но я тут вырос! Я тут главный мужчина!
Сергей Николаевич поднял брови, но голос остался спокойным.
— Молодой человек, я не хочу вас обижать. Но давайте по существу. Квартира принадлежит вашей матери. Она вправе сдавать её кому захочет. Вы вправе, если хотите, оспорить это в суде. Но там вам скажут то же самое. Не тратьте время.
Игорь открыл рот и не нашёл слов. Он метнулся взглядом к жене, но Ольга стояла у стены и смотрела на свои руки, вцепившиеся в мокрую тряпку.
— Оля, скажи ей что-нибудь! — выкрикнул он.
— Игорь, — тихо сказала Ольга. — Не надо.
— Что не надо?!
— Всё не надо.
Он ошеломлённо уставился на жену. Валентина Петровна тоже посмотрела на невестку. В глазах Ольги стояли слёзы, но лицо было спокойным. Может быть, первый раз за много лет.
Сергей Николаевич сделал знак рукой, и двое рабочих шагнули вперёд.
— Ребята, помогите людям с вещами. Аккуратно, ничего не ломаем. Всё, что чужое, выносим на площадку.
— Вы не имеете права! — Раиса Аркадьевна вцепилась в свой чемодан. — Это моё! Я тут гостья! Я имею право!
— Гостья приходит, когда её ждут, — негромко сказал один из рабочих, парень лет тридцати, с добрым круглым лицом. — А вас, я вижу, никто не звал.
Раиса Аркадьевна задохнулась от возмущения, но чемодан отпустила, потому что парень уже мягко, но уверенно взял его за ручку. Через пять минут на лестничной площадке стояли два чемодана, клетчатая сумка, картонная коробка, перевязанная бельевой верёвкой, раскладушка, мешок с одеялами и пакет с продуктами, которые Ольга накануне купила в магазине. Всё это выглядело нелепо и жалко, как вещи людей, у которых что-то пошло не так.
Игорь стоял посреди прихожей, бледный, с трясущимися губами.
— Мам, — выдавил он. — Ты хоть понимаешь, что делаешь?
— Понимаю.
— Ты выгоняешь родного сына!
— Я не выгоняю. Я впускаю тех, кто заплатил.
— Ты с ума сошла!
— Возможно. Но это моё право.
Он шагнул к ней, сжимая кулаки, и рабочие переглянулись, но Сергей Николаевич остановил их взглядом. Валентина Петровна не отступила. Она стояла, чуть опираясь на палку, которую взяла с собой из дачи, и смотрела на сына. Смотрела спокойно. Впервые за много лет ей не было тревожно.
— Игорь, — сказала она. — Ты меня привёз в холодную постройку. Оставил без хлеба, без тепла. Сказал: не драматизируй. Я не драматизирую. Я просто поступаю так, как ты поступил со мной.
— Это несравнимо!
— Может быть.
— Ты мне больше не мать! — крикнул он.
Прихожая замерла. Даже рабочие, привыкшие ко всякому, отвели глаза. Ольга закрыла лицо рукой.
Валентина Петровна чуть побледнела, но голос остался ровным.
— Ты скажешь то, что чувствуешь. Я не обижаюсь. Но матерью я тебе была сорок пять лет. А ты мне сыном был не всегда.
Игорь дёрнулся, будто получил пощёчину. Постоял ещё секунду, потом схватил куртку с вешалки, сунул ноги в ботинки, не зашнуровывая, и вышел на площадку. Раиса Аркадьевна, красная, с трясущимся подбородком, пошла следом, бросив на Валентину Петровну взгляд, полный такой ярости, что тот, наверное, мог бы прожечь стену.
— Вы ещё пожалеете! — выкрикнула она с лестницы. — Вы не знаете, с кем связались!
Ольга задержалась в дверях. Она смотрела на свекровь и, кажется, хотела что-то сказать, но не находила слов.
— Валентина Петровна, — прошептала она наконец. — Простите нас.
— Иди, Оля, — тихо ответила та. — Тебя ждут.
Дверь закрылась. На лестнице ещё некоторое время слышались шаги, потом гулкий стук вещей, потом хлопнула подъездная дверь. Потом стало тихо.
Сергей Николаевич повернулся к ней и вздохнул.
— Валентина Петровна, вы как?
— Нормально, Сергей Николаевич.
— Присядьте. Вы бледная.
Она села на табурет в прихожей и вдруг почувствовала, как затряслись руки. Не от испуга. От чего-то другого, огромного и тяжёлого, что сдвинулось внутри и теперь искало выход. Один из рабочих, тот самый круглолицый, молча принёс ей стакан воды. Она выпила, кивнула.
— Спасибо, сынок.
— Не за что, Валентина Петровна.
Сергей Николаевич достал из внутреннего кармана толстый белый конверт и положил на тумбочку.
— Здесь за три месяца. Как договаривались. Пересчитайте, пожалуйста.
— Я вам верю.
— Всё равно пересчитайте. Порядок есть порядок.
Она кивнула и посчитала. Всё сходилось до копейки. Потом взяла со столика ручку и расписалась в его листе. Это было простое, привычное движение, и оно успокоило её лучше любого лекарства.
— Мы ничего не тронем, — сказал Сергей Николаевич. — Ваши вещи, сервант, кровать в большой комнате. Всё останется как есть. Кухней будем пользоваться аккуратно.
— Я в шкафу оставила бельё и посуду. Берите, что нужно.
— Спасибо. А вы, если не секрет, куда?
Она подумала.
— В санаторий. Давно хотела. Суставы лечить.
— Правильное решение, — улыбнулся он. — Лучше поздно, чем никогда.
Она собрала небольшую сумку, ту же самую, что привёз ей Игорь, только вынула оттуда лишнее и добавила нужное. Взяла из серванта фотографию отца в рамке, подержала в руках и поставила обратно.
— Береги дом, — сказала она вслух, не понимая, кому. Отцу, стенам, самой себе.
На пороге она обернулась. Квартира была полна чужих людей, чужих голосов, чужой обуви в прихожей. Но она почему-то чувствовала себя в ней больше хозяйкой, чем вчера.
Санаторий назывался «Берёзовая роща» и стоял в сосновом бору в ста километрах от города. Путёвку она купила в тот же день, в бюро при поликлинике, на три недели, с лечением суставов, грязями и бассейном. Девушка за стойкой удивилась, что пожилая женщина платит сразу и наличными, но Валентина Петровна только улыбнулась и подписала бумаги.
В первый вечер она лежала в чистой палате с окном в сад и слушала, как за стеной кто-то тихо смеётся. Постель была свежая, одеяло тёплое, на тумбочке стоял стакан с ложкой. Ничего особенного. Но она чувствовала себя так, будто её вынесли из ледяной воды на тёплый берег.
Соседкой по палате оказалась Нина Фёдоровна, бывшая учительница литературы, семидесяти четырёх лет, с ясным взглядом и бесконечным запасом историй. Через два дня они уже пили вместе чай на веранде, а через неделю Валентина Петровна рассказала ей всё. Не сразу, не залпом, а кусочками, за долгими вечерними разговорами.
— Знаете, Валя, — сказала Нина Фёдоровна, помешивая сахар в стакане. — Я тоже свою квартиру чуть не потеряла. Дочка уговаривала. Сначала пожить вместе, потом переписать, потом переехать. Я думала, ну как отказать, своя кровь. Хорошо, что подруга вразумила.
— И что вы сделали?
— Сказала: нет. Один раз, вежливо, спокойно. Дочь неделю не звонила. Потом позвонила и попросила прощения.
— Повезло.
— Не повезло. Просто дочь оказалась умнее вашего сына. Или боялась меня потерять больше, чем квартиру потерять.
Валентина Петровна задумчиво помолчала.
— А если мой не позвонит?
— Тогда и это будет ответ, — тихо сказала Нина Фёдоровна. — Тяжёлый, но честный.
Она ходила на процедуры, плавала в бассейне, гуляла по аллеям среди высоких сосен. Суставы понемногу отпускало. Она даже начала спать без снотворного. Но по вечерам, когда стихали голоса на веранде, в голову приходили мысли. Игорь. Его лицо в тот момент, когда он крикнул про «не мать». Его голос в детстве. Его руки, маленькие, тёплые, цепляющиеся за её шею.
Она не плакала. Просто лежала и смотрела в потолок, и внутри было пусто и тихо, как в доме, из которого вынесли лишнюю мебель.
Однажды, на третьей неделе, ей позвонила Ольга. Голос был осторожный, будто она ступала по тонкому льду.
— Валентина Петровна, это я. Простите, что беспокою.
— Здравствуй, Оля. Ничего.
— Я хотела узнать, как вы. Вы уехали куда-то? Сергей Николаевич сказал, что вас нет в городе.
— В санатории я. Лечусь.
— Ой, как хорошо. Как самочувствие?
— Лучше.
Ольга помолчала. Слышно было, как на том конце что-то гремит, наверное, посуда.
— Мы сейчас снимаем комнату, — тихо сказала она. — На Заводской. Там тесно. Раиса Аркадьевна с нами. У неё ремонт стоит, рабочие пропали. Игорь злой, всё время кричит. Я… я не знаю, как дальше.
— Оля, — мягко сказала Валентина Петровна. — Ты взрослая женщина. Ты сама решишь.
— Да, я понимаю. Я просто… я хотела сказать, что мне стыдно. Что я тогда ничего не сказала. Ни вам, ни им.
— Ничего, милая. Бывает.
— Не бывает, — прошептала Ольга. — Должно было не быть.
Они помолчали.
— Береги себя, — сказала Валентина Петровна.
— И вы.
Три недели прошли быстро. Санаторий остался позади, она вернулась в город в конце ноября, в лёгком морозе и первом снегу. Поднялась по лестнице, остановилась у двери, прислушалась. Из-за двери слышалось только приглушённое радио и мужской голос, что-то напевающий.
Она позвонила. Открыл круглолицый парень, тот самый.
— Валентина Петровна! Здравствуйте! А мы вас ждём. Проходите, проходите.
В квартире было чисто. Непривычно, почти по-казарменному чисто. Обувь стояла ровным рядком, на кухне блестели кастрюли, пахло свежим супом. В большой комнате аккуратно стояли шесть раскладушек, накрытых одинаковыми серыми одеялами, а её кровать так и осталась нетронутой, застеленной белым покрывалом. На серванте стояла фотография отца, на прежнем месте. Стекло было протёрто.
— Мы ничего не трогали, — сказал парень, смущённо потирая руки. — Только пыль вытирали. Сергей Николаевич велел.
— Спасибо, — сказала она. — Спасибо, сынок.
Она села на табурет и вдруг заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы потекли сами по щекам. Парень растерянно топтался рядом, потом принёс ей платок, чистый, сложенный вчетверо.
— Не обращайте внимания, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Это от тепла. Приехала домой.
Она ещё не знала, что вечером зазвонит телефон.
Звонок раздался около девяти. Она уже накормила рабочих, которые вернулись со смены, посидела с Сергеем Николаевичем за чаем, выслушала его рассказ про дом и собиралась ложиться в маленькой комнате, где на сегодня ей организовали отдельное место, чтобы она не стеснялась. Телефон на тумбочке загудел, высветился знакомый номер. Игорь.
Она смотрела на экран долго. Три гудка. Четыре. На пятом взяла.
— Слушаю.
— Мам, — сказал он. Голос был хриплый, незнакомый. — Привет. Это я.
— Здравствуй, Игорь.
— Ты как? Вернулась?
— Вернулась.
— Ну и хорошо. Слушай, мам, нам надо поговорить.
— Говори.
Он замялся, слышно было, как он ходит по комнате, что-то шуршит, где-то рядом бубнит телевизор, и чей-то женский голос резко что-то требует.
— Мам, нам тут тяжело. Очень. Мы в такой конуре живём, ты бы видела. Одна комната на троих, кухня общая с какой-то бабкой, которая всё время ворчит. Мы Ольгу не узнаём. Она уже вся серая.
— Мне жаль.
— Раиса Аркадьевна тут вообще… — Он понизил голос. — У неё ремонт встал, рабочие деньги взяли и сбежали. Она теперь на нас кричит, что мы ей не помогаем. Денег нет совсем. Я работаю, но этого не хватает, понимаешь? Аренда, еда, лекарства ей нужны.
— Понимаю.
— Ну вот. Я подумал, мам… — Он глубоко вдохнул. — Давай так. Ты попроси этих рабочих уйти. Они же тебе никто. А мы вернёмся, и всё будет по-старому. Я обещаю. Я вести себя буду тише воды. Раису Аркадьевну на место поставлю, честное слово. Мы же семья, мам.
Валентина Петровна слушала, глядя в окно, где мигал одинокий фонарь. В соседней комнате Сергей Николаевич тихо разговаривал с кем-то по телефону, и от этой обыденной тишины у неё внутри стало спокойнее.
— Игорь, — сказала она. — Я не могу.
— Почему?
— Я дала слово. Люди у меня живут по договору. Они заплатили вперёд. Они мне не мешают, они аккуратные и вежливые. Я не могу их выгнать.
— Но я твой сын!
— Ты мой сын. А они мои жильцы. Одно другому не мешает.
— Мам, ну что ты как чужая! — Голос его сорвался на крик. — Тебе что, деньги дороже родного ребёнка?! Нам там холодно, мы там ссоримся, я на грани! Ольга плачет каждую ночь! А ты сидишь в тёплой квартире и мне про слово рассказываешь?!
— Я не про слово тебе рассказываю. Я тебе отвечаю.
— Ты бессердечная!
Она чуть помолчала. Она услышала не слово, а голос. Голос ребёнка, который просит, чтобы взрослые решили за него.
— Игорь, — сказала она мягко. — Тебе сорок пять лет. У тебя жена, работа, руки-ноги. Ты завёл семью. Я сорок лет тебя тянула, пока могла. Теперь ты сам.
— Как это сам? — В его голосе прорезалась растерянность. — А что мне делать?
— Работай. Найди вторую работу. Сними жильё побольше. Договорись с Раисой Аркадьевной, чтобы она вернулась к себе и доделала ремонт, хоть с другой бригадой. Там мужчин полно, которые берутся. Крутись, сынок. Как все крутятся.
— Мам…
— Я тебя люблю, Игорь. Всегда любила и сейчас люблю. Но жить за тебя больше не буду.
Он замолчал. На том конце было слышно, как он дышит, тяжело и часто, как человек, который бежал и остановился. Потом тихо, почти неслышно, спросил:
— То есть ты меня совсем бросаешь?
— Нет. Я тебя отпускаю. Это разное.
— Я не понимаю.
— Поймёшь. Потом.
Он ещё несколько секунд молчал. Валентина Петровна не торопила. Она вдруг подумала, что в этот момент решается что-то важное. Не про квартиру. Про них двоих. Про то, будет ли у них когда-нибудь другой разговор.
— Ладно, — сказал он глухо. — Ладно. Как знаешь.
— Береги Олю.
— Сам разберусь.
— Хорошо.
— Мам. — Он вдруг заговорил другим голосом, тише, растерянней. — А ты правда на даче замёрзла тогда?
Она подумала, стоит ли отвечать. Потом сказала:
— Правда.
— Я не знал, что там так… Ну, я думал, там нормально. Правда думал.
— Ты не проверил.
— Не проверил.
Оба замолчали. В трубке шипело далёкое радио.
— Я тебе позвоню, — сказал он наконец.
— Позвони.
— Когда-нибудь.
— Когда захочешь.
Она хотела уже отключиться, но вспомнила и негромко добавила:
— Игорь, на даче, в сарае у забора, железная тачка стоит. Отцовская. Если вам совсем тяжело с переездами, забирайте. Она крепкая, ещё лет двадцать прослужит.
На том конце помолчали.
— Тачка? — переспросил он глухо.
— Тачка.
— Мам, ты серьёзно?
— Вполне.
Он издал странный звук, не то смешок, не то всхлип.
— Ладно, — сказал он. — Подумаю.
— Подумай.
Связь оборвалась. Валентина Петровна положила телефон на тумбочку и долго сидела, глядя на тёмный экран. В соседней комнате Сергей Николаевич приоткрыл дверь, заглянул и тихо спросил:
— Всё нормально?
— Не знаю, — честно ответила она. — Но, кажется, я всё сказала правильно.
Он кивнул, помолчал, потом сказал:
— Чайку налить?
— Налейте, Сергей Николаевич. Покрепче.
Он улыбнулся и вышел. Она осталась одна с телефоном в руках, глядя на фонарь за окном, и думала о тачке, о даче, о том, приедет ли Игорь туда когда-нибудь и что подумает, стоя у забора. И о том, позвонит ли он снова.
Ответа не было. И она, к своему удивлению, могла жить с этим неответом. Спокойно, как живут в доме, где двери закрываются изнутри.
