— Открывай мансарду, Марина. Люди жить приехали, а у тебя дом на засове!
— Здравствуйте. Какие люди?
— Мои. Неужели ты думаешь, я чужих привезу?
Марина остановилась возле своей изгороди. Узкую грунтовую улицу дачного посёлка перегородил тёмно-зелёный универсал с прицепом. Откинутый борт лежал в крапиве. На примятой траве теснились синие сумки, картонные коробки, ржавые тяпки и ящики с проросшим луком.
Зоя Андреевна стояла посреди этого имущества, уперев руки в бока. Из-под вязаной безрукавки выбилась блузка, волосы, выкрашенные хной, ярко блестели на солнце.
— Толя, коробку не так ставь! Там посуда. Вот ведь помощник, всё ему объяснять надо.
Молодой парень переставил коробку и вытер ладони о брюки. Из-за прицепа показалась полная женщина с корзиной, накрытой полотенцем.
Марина приехала всего на час. В машине лежали блокнот, рулетка и карандаш. Отец просил промерить бруски для перил, пока он подгоняет стойки. Вместо тихой работы у калитки устроился оптовый базар, причём главной покупкой явно считался дом.
Она закрыла машину и подошла ближе.
— Зоя Андреевна, что происходит?
— Привезла Клавдию с Толей. Поживут до бабьего лета, сосновым воздухом подышат. Дома у них духота, окна на дорогу. А здесь красота, две комнаты пустые.
Женщина с корзиной шагнула вперёд.
— Я Клавдия. Кума Зоеньки. Мы вам сушёные белые привезли, хорошие, сама перебирала. Раиса сказала, дача пустая, места всем хватит.
— Какая Раиса?
— Да наша соседка. Они с Зоей всё обсудили. Она мне и велела соглашаться, пока погода стоит.
Марина посмотрела на корзину, на луковые перья, торчавшие из ящика, на связанный верёвкой складной стул. Так не приезжали переночевать. Здесь уже были чьи-то утренние привычки, обеды, нужные полки и места у окна.
— Никто здесь жить не будет.
Толя перестал поднимать сумку. Клавдия прижала корзину к животу.
— Это как понимать?
Голос Зои Андреевны сразу стал громче.
— Люди с пересадкой добирались. Дима их на станции встречал, бензин жёг. У тебя совесть есть?
Из калитки вышел муж с железной бочкой. Увидев Марину, остановился, бочка выскользнула из рук и глухо стукнула о землю. Дима поспешно поставил её ровно и спрятал ладони в карманы.
— Дима, подойди.
— Марин, ну чего ты сразу?
Ему было тридцать четыре. В магазине строительных материалов он мог полчаса объяснять покупателю разницу между двумя досками. Дома при неудобном вопросе у него вдруг оставалось несколько слов, из которых чаще всего выходило «ну чего ты».
Марине недавно исполнилось тридцать пять. Она работала в небольшом проектном бюро, любила ясные размеры и не любила, когда ей предлагали сначала поставить подпись, а потом разобраться. С мужем это правило соблюдала не всегда.
— Ты знал, что сюда везут людей с вещами?
— Мама попросила по-человечески. Родня не чужая. У тёти Клавы суставы, ей хвойный воздух нужен. Нам что, двух комнат на мансарде жалко?
— На чьей мансарде жалко?
— На нашей!
Зоя Андреевна шагнула к сыну, словно он наконец сказал что-то достойное поддержки.
— Дима пять лет спину гнёт, имеет право родную тётку пристроить.
Клавдия приходилась ей кумой, а Диме с детства велели называть её тётей. Марина видела женщину второй раз. В первый она зашла к Зое Андреевне на полчаса, принесла банку огурцов и долго извинялась за мокрый зонт.
Сейчас извиняться она не собиралась. Ей обещали место для отдыха, и она уже заплатила за дорогу.
Марина взялась за край калитки.
— Засов на доме останется закрытым.
За изгородью лежали ровные стопки сосновых досок. На одной отец оставил карандаш, заточенный ножом. Утром Марина думала, что принесёт ему кофе в большой кружке и они спокойно решат, какой высоты делать перила.
— Ты чего упёрлась?
Зоя Андреевна говорила так, будто невестка не разрешала переставить табурет.
— Тебе никто мешать не будет. Клавдия хозяйственная, всё приберёт. Толя руки имеет. Вам же помощь.
Толя опустил сумку. Ему было двадцать четыре, и держался он среди старших так, словно мог оказаться виноватым за любую случайно упавшую вещь. На носке его кроссовка белела штукатурка. Видимо, с подработки он приехал не только в переносном смысле.
Клавдия повернулась к Зое.
— Ты ведь сказала, сынок единоличный хозяин. Усадьбу с фундамента поднял. Я тебя три раза спрашивала, точно ли можно.
— Помолчи сейчас, Клава.
— Почему помолчать? Мне надо понять, куда мы приехали.
— К своим приехали. А сноха пусть гонор поубавит. Муж в доме голова, не она одна решает.
Дима подошёл к Марине и заговорил почти шёпотом.
— Ну открой. Не выставляй меня дураком перед тёткой. Вечером обсудим.
Марина посмотрела на его воротник. Она гладила эту рубашку вчера, когда он попросил что-нибудь поприличнее для встречи с людьми. Сказал, что по работе. Теперь воротник лежал ровно, а всё остальное в его объяснении съезжало.
— Что вечером обсуждать? Где поставить ещё одну кровать?
— Марин, люди же стоят.
— Я вижу.
Он оглянулся на мать. Зоя Андреевна сразу вскинула подбородок, давая понять, что отступать нельзя.
За пять лет брака Марина выучила этот взгляд. Свекровь так смотрела на сына, когда он соглашался провести выходной у женыных родственников или отказывался везти её за рассадой. Дима сначала спорил, потом уставал, а вечером объяснял Марине, что пожилому человеку нужно уступить.
Зое Андреевне было шестьдесят четыре. Она жила в городской однокомнатной квартире и могла целую неделю обсуждать, на каком месте должна стоять хлебница. На чужой даче место для двух взрослых людей находила за минуту.
Марина сама не раз облегчала ей эту привычку. Принимала гостей, о которых узнавала утром, стелила постели, находила чистые полотенца. Ей казалось, если не спорить из-за мелочей, однажды её мнение учтут в чём-нибудь важном.
Теперь важное стояло перед калиткой в синих сумках.
Дачный посёлок поначалу нравился Диме именно тем, что здесь его никто не знал. В городе он был продавцом в большом магазине, одним из нескольких в смене. Здесь выходил утром с кружкой, здоровался через забор и мог долго рассказывать, как правильно выбирать дерево для лестницы.
Соседи слушали, потому что совет про доски никому не мешал. Дима говорил всё увереннее. Однажды назвал дом своим, потом поправился, добавил, что семейный. Марина стояла рядом и решила не уточнять. Отец в тот день уехал за крепежом, а муж впервые за долгое время выглядел довольным собой.
Когда они только познакомились, Дима совсем иначе разговаривал с Петром Николаевичем. Спрашивал, где можно поставить машину, можно ли пройти по грядке, куда убрать чашку. Марине нравилась эта внимательность. Она сама сказала ему, чтобы не чувствовал себя гостем.
Теперь ей хотелось вспомнить, в какой день просьбы исчезли. Не получалось. Он просто стал первым открывать калитку, выбирать место для стула, говорить матери, что приезжать можно когда угодно. А она приносила дополнительные чашки и думала, что так постепенно складывается общий дом.
Увидев чужие ящики под своим забором, Марина впервые пожалела не о потраченных деньгах и не о свободном выходном. Ей захотелось вернуть тот первый вопрос, когда Дима ещё ждал её ответа.
— Дима, кто тебе разрешил обещать комнаты?
Он смотрел на её руку, державшую калитку.
— Я же не насовсем. До бабьего лета.
— А потом до первых холодов? Потом до выходных, когда удобно будет забрать?
Клавдия покраснела ещё сильнее.
— Я не собиралась навязываться. Мне прямо сказали, что ждут.
Марина повернулась к ней.
— Я вам ничего не говорила. И отец тоже.
— Вот и поговорим с отцом!
Зоя Андреевна произнесла это с облегчением. Ей наконец нашлось объяснение, почему разговор идёт не так. Просто Марина решает без старших.
Со двора раздался негромкий мужской голос.
— Я здесь. Слышу.
Пётр Николаевич вышел из-за веранды. На нём была старая рабочая жилетка с потемневшими карманами. В одной руке он держал деревянный метр, в другой сложенный вчетверо лист.
В свои шестьдесят шесть он двигался неторопливо, но Марина знала, что сейчас отец не раздумывает. Он уже всё услышал и выбрал, с чего начать.
Зоя Андреевна победно вскинула голову.
— Пётр Николаевич, растолкуй дочке, как с родственниками здороваться. Люди приехали, а она у калитки держит.
Отец прошёл мимо неё и остановился перед зятем.
— Дима, говоришь, добро дал?
Дима отступил. Кроссовок соскользнул в неглубокую канаву, и ему пришлось ухватиться за столбик.
— Я думал, вы не против.
— А спросить не подумал?
Муж выбрался на дорогу, отряхнул брючину. Пётр Николаевич развернул лист.
— Подойдите к верстаку. Раз уж приехали, посмотрим, что у нас тут чьё.
Верстак стоял под навесом, в двух шагах от калитки. На нём лежали струбцины, короткие обрезки бруса и карандаш с обгрызенным концом. Отец сдвинул инструменты, расправил чертёж и прижал угол деревянным метром.
Клавдия вошла первой. Корзину несла перед собой, будто всё ещё надеялась поставить её в кухне и закончить этот разговор за чаем. Зоя Андреевна шла следом, касаясь пальцами изгороди. Толя остался возле прицепа.
Пётр Николаевич показал на прямоугольник участка.
— Этот надел я купил четырнадцать лет назад. Дима тогда ещё в техникуме учился. Брус сам возил из Вологодской области, с братом обтёсывал. Здесь сначала бытовка стояла, а не дом.
— Никто ваших заслуг не отнимает. Но они пять лет в законном браке.
— Живут они в квартире Марины, которую ей мать оставила. Здесь земля моя. Ни копейки Димы в этом доме нет.
Зоя Андреевна повернулась к сыну. Тот рассматривал стружку у ножки верстака.
Отец приложил метр к красной линии на чертеже.
— Вот граница участка. Забор ставил я, сетку натягивал, колодец копал. Марина приезжала помогать после работы. А ты, Дима, сколько мешков цемента сюда привёз за пять лет?
Муж переступил с ноги на ногу.
— Пётр Николаевич, при чём здесь мешки? Я же не говорил, что один всё делал.
— Сколько?
Дима промолчал.
— Ровно ноль. В позапрошлом мае стропила подавать отказался, спина болела. Зато по посёлку рассказывать, как ты дом поднял, сил хватало.
Марина посмотрела на сложенные доски. Она помнила тот май. Муж устроился на раскладном стуле, приложил к пояснице свёрнутое полотенце и попросил принести ему чай. Через час ушёл к соседу смотреть новую машину и вернулся только к ужину.
Тогда отец ничего не сказал. Марина подала ему очередную доску, он принял и попросил отойти в сторону. Вечером Дима рассказывал по телефону, что весь день работали на крыше.
Она слышала, но промолчала. Не хотелось начинать разговор, когда отец уже поставил чайник, а на столе лежал нарезанный пирог. Ей казалось, что маленькое преувеличение не стоит испорченного вечера.
— Я тоже сюда ездил, не отказывался.
Дима произнёс это с обидой, словно одного приезда было достаточно для подписи на чертеже.
Пётр Николаевич сложил метр и снова разложил.
— Ездил. Отдыхать тебе никто не мешал. Только почему теперь ты хозяин, а я узнаю о жильцах с дороги?
— Мама попросила.
— Я тебя спрашиваю.
Дима вытер ладонь о брючину. На ткани остался светлый след от бочки.
Клавдия поставила корзину на верстак. Полотенце съехало, показались бумажные пакеты с грибами, аккуратно перевязанные ниткой.
— Зоя, ты зачем меня из дому сорвала? Раструбила, что у сына усадьба барская, хоромы свободные. Мы на бензин последние гроши скинули, парня с подработки сняли. А ты нас на чужую дачу приволокла как нищих!
— Не придумывай. Я хотела, чтобы ты отдохнула.
— От чего? От своего дома, где меня никто у порога не держит?
Клавдия говорила всё громче. Марина заметила у неё на пальцах следы от ручки корзины. Женщина несколько раз перехватывала тяжесть, пока другие объясняли, кто имеет право распоряжаться комнатами.
— Я ещё постельное новое купила. Ты сама велела, сказала, хозяйка любит, чтобы всё подходило.
Зоя Андреевна посмотрела на Марину так, будто та действительно составила этот список.
— Ну и привезла бы, ничего бы не случилось. Подумаешь, недоразумение. Сейчас договоримся.
— Нет, не договоримся.
Марина положила сумку на край верстака, достала телефон и посмотрела на время.
— У вас пятнадцать минут, чтобы всё погрузить. Ни сумок, ни коробок возле забора остаться не должно.
Свекровь уставилась на неё.
— Ты мне сроки ставишь?
— Да.
— Мы тебе не грузчики!
— Тогда попросите тех, кто всё это выгружал.
Пётр Николаевич убрал чертёж под доску, чтобы не унесло ветром. Клавдия сняла с корзины полотенце и снова накрыла, уже не стараясь расправить углы.
— Я председателю пожалуюсь. Пусть разберётся, что у вас за порядки.
Зоя Андреевна произнесла это громко, в сторону улицы. За соседней изгородью кто-то перестал стучать по ведру.
— Смирнов двадцать лет со мной в одном цехе работал. Участок вместе выбирали. Быстро объяснит, кто здесь хозяин.
— Значит, у вас всё схвачено? Частная собственность, и родственники не нужны?
— У меня всё оплачено. А у вас время идёт.
Марина подняла сумку. Ей хотелось уйти на веранду, налить воды и хотя бы минуту никого не видеть. Но тогда коробки снова начали бы перемещаться к дому, а её отсутствие назвали бы согласием. Она осталась возле калитки.
Зоя Андреевна метнулась к сыну и схватила за рукав.
— Скажи им! Ты мужик или пустое место? Тебя при людях ни во что не ставят!
Дима выдернул руку и попятился к выходу.
— Мам, хватит. Поехали отсюда.
— Тряпка! Ни копейки на твои кредиты больше не дам!
Марина посмотрела на мужа. Про один его кредит она знала, он брал деньги на инструменты для небольшой подработки. Инструменты давно стояли в шкафу, а Дима говорил, что всё почти выплачено. Сейчас он не посмотрел на неё, только сильнее сжал губы.
Клавдия первой двинулась к калитке, потом вернулась за корзиной и резко подняла её с верстака. Один пакет с грибами съехал к краю, женщина подхватила его локтем.
— А гостинцы не про вашу честь! Ну тебя к бесу, Зоя, с твоей брехнёй! Опозорила перед всей деревней!
— Не кричи, тут посёлок, а не твоя улица.
— Ты мне ещё объясни, где кричать. Лучше скажи, как домой возвращаться будем.
Началась погрузка. Толя молча бросал синие сумки в прицеп. Одну пришлось вынуть и положить набок, потому что не закрывался борт. Ржавые тяпки цеплялись за ручки, картонная коробка раскрылась, и на траву выкатились два эмалированных ковшика.
Марина подняла один, протянула Толе. Он взял, тихо поблагодарил. Клавдия в это время заталкивала ящики с луком на сиденье универсала. Сухая шелуха сыпалась на чехлы, зелёные перья мялись о стекло.
— Не туда ставишь! В багажник надо!
Зоя Андреевна обходила машину, указывая то на прицеп, то на раскрытую дверцу.
— В багажнике твоя раскладушка. Может, её на крышу привяжем?
Клавдия не оборачивалась. Она уже не называла куму Зоенькой.
Универсал принадлежал Зое Андреевне. Сама она не водила, но продавать старую машину не хотела, потому что сыну всегда мог понадобиться запасной транспорт. Теперь выхватила у Димы ключи и протянула Толе.
— Садись за руль. Ты права привёз?
— Привёз.
— Вот и поедем. Дима пусть со своей женой остаётся, раз она у него всё решает.
Толя посмотрел на Диму. Тот махнул рукой и отвернулся к забору.
Последнюю коробку поднимали вдвоём. Из-под крышки торчала подушка в цветной наволочке. Клавдия прижала её коленом, пока сын натягивал верёвку. Марина невольно подумала, как много приготовлений люди успели сделать к жизни в доме, о котором его хозяева ничего не знали.
Зоя Андреевна хлопнула дверцей, устроилась рядом с Толей и отвернулась к стеклу. Клавдия села возле лука, поставив корзину на колени. Универсал тронулся с громким рывком, прицеп подпрыгнул в колее. По улице потянулась пыль.
Марина проводила машину взглядом. Возле канавы осталась луковая чешуйка. Она прилипла к мокрой травинке и никак не поднималась вместе с пылью.
Дима стоял на обочине. Светлая пыль оседала на его рубашке, на кроссовках, на волосах возле висков. Он дождался, пока стихнет звук машины, и подошёл к штакетнику.
— Марин, ну пойми по-человечески. Мать насела, расхвасталась. Обратного хода уже не было. Я просто хотел, чтобы без ругани.
— Понимаю. Ты решил побыть щедрым барином за счёт чужого горба. Очень удобная позиция.
Он поморщился.
— Не надо такими словами. У нас семейный конфликт, а ты будто чужому человеку отвечаешь.
— Ты меня сегодня спросил хоть о чём-нибудь, прежде чем всё пообещать?
— Я думал, ты поймёшь.
— Я поняла. Ты рассчитывал, что при гостях я промолчу.
Дима взялся за верхнюю планку штакетника. Она чуть подалась, и он сразу оживился.
— Вот, смотри, забор поправить надо. Я сейчас инструмент возьму. И яму под компост вырою, ты весной говорила. Доски Петру Николаевичу помогу перетаскать. Давай забудем, а?
Марина посмотрела на доски под навесом. Ей вдруг стало тяжело от того, как быстро муж нашёл применение собственным рукам, когда понадобилось остаться.
— Не надо ничего копать. И к доскам не прикасайся. Шагай на остановку. Пригородный автобус через двадцать минут.
— Ты что, из-за ящика лука семью рушить собралась?
— Не из-за лука. Из-за того, что ты пять лет чужое за своё выдавал и глазом не моргнул.
Он открыл рот, но она продолжила.
— Твои вещи из городской квартиры я соберу в спортивную сумку. Заберёшь у дежурной в подъезде.
Дима отступил от забора.
— Ты сейчас серьёзно? Я домой даже войти не могу?
— Сначала позвонишь и договоришься. Сам приходить не надо.
— Опять эти твои границы личного пространства. Мы пять лет вместе живём!
Марина смотрела на него и ждала другого вопроса. Про то, что она почувствовала, увидев сумки у калитки. Про отца, которого он выставил помощником при собственной выдуманной усадьбе. Хотя бы простого признания, что он знал, как всё обстоит, и всё равно рассказывал иначе.
Но Дима спросил только, как ему теперь добираться до матери, если автобус идёт до вокзала.
— Дальше пересядешь.
— У меня наличных почти нет.
Она невольно потянулась к сумке, затем остановила руку.
— Карточка у тебя с собой.
— Ты и это подсчитала.
Марина закрыла калитку. Она хлопнула громче, чем хотелось, и Марина сразу убрала ладонь с доски. Пётр Николаевич подошёл, взял кованый засов, накинул петлю на пробой и задвинул стальной штырь.
Несколько секунд они стояли рядом, слушая, как Дима переминается по ту сторону.
— Марин, ты остынешь, позвони мне.
Она не ответила.
Муж постоял ещё пару минут, пнул пустую банку у канавы, ссутулился и пошёл по обочине к шоссе. Марина видела сквозь штакетник, как он на ходу достал телефон и поднёс к уху.
Пётр Николаевич не стал сразу возвращаться к верстаку. Постоял возле дочери, затем спросил, привезла ли она кофе.
— Привезла. В машине оставила.
— Сходи. Я воду поставлю.
Марина достала из багажника небольшой пакет. Там лежали кофе, два сырка и яблоко, которое она собиралась съесть по дороге домой. Яблоко откатилось под свёрнутую куртку. Она долго искала его рукой, хотя можно было просто поднять куртку.
Когда вернулась, отец уже вытирал садовый стол. На скамье лежала сложенная клеёнка. Марина развернула её, разгладила ладонями, поставила чашки. Пакет с кофе никак не открывался по отмеченному краю, и пришлось принести ножницы.
— Я, может, слишком резко?
Отец посмотрел на неё.
— С кем?
Марина не сразу ответила. С Клавдией, которая собирала корзину. С Толей, которого сняли с работы. С Димой, который теперь стоял где-то у шоссе и, наверное, объяснял матери, что жена его не поняла.
— Со всеми.
Пётр Николаевич налил воды в чашки, оставив немного места для молока.
— Клавдии я не приглашал. Ей можно было сказать, что вышла ошибка, и увезти. Дима решил спорить.
— Ты на него давно сердишься?
— Я ждал, что он сам приедет. Без просьб. Скажет, чего делать, Пётр Николаевич? Мне бы и часа хватило.
Он провёл пальцем по краю чашки, проверяя, нет ли скола.
— А потом перестал ждать. Только не думал, что он и землю на словах к себе припишет.
Марина села на скамью. В одной из щелей застряла сухая иголка, она поддела её ногтем и положила рядом с блюдцем.
В проектном бюро её умение сказать нет ценили. Она могла спокойно объяснить заказчику, почему нельзя убрать нужную стойку или уменьшить проход. Доставала план, показывала размеры, предлагала другое решение. Никто не просил её ради хороших отношений забыть, что дверь должна открываться.
С Димой она почему-то каждый раз соглашалась сперва попробовать. Принять ещё двоих гостей, съездить вместо него за покупками, подождать, пока он выполнит обещание. Однажды он купил ей огромный букет и сказал, что больше никому с ним так легко не было бы.
Марина тогда обрадовалась. Теперь вспоминала, как искала для букета ведро, потому что подходящей вазы дома не оказалось, а муж уже ушёл переодеваться.
— Пап, тебе ведь тоже сегодня пришлось за меня говорить.
— За себя. Это мой участок. А с мужем ты сама разговаривала.
Он подвинул ей сырок, развернув бумагу с одной стороны.
— Я не буду решать, что тебе с ним делать.
Марина кивнула и откусила маленький кусочек. Кофе оказался крепче обычного, но добавлять воду не хотелось. Она держала чашку обеими руками, хотя давно было тепло.
После чая они всё-таки дошли до брусков. Отец назвал размер, Марина записала. Потом попросила повторить, потому что вместо длины вывела в блокноте номер автобуса.
— Отложим на завтра?
— Нет. Давай ещё раз. От этого края мерить?
Он показал. Марина прижала рулетку, дождалась, пока лента перестанет двигаться, и поставила на дереве короткую карандашную черту.
Только перед отъездом она заметила железную бочку возле калитки. Дима так и оставил её на дороге. Отец перекатил бочку во двор, а Марина убрала с травы последнюю луковую шелуху.
Прошло две недели. Конец августа стоял сухой, звонкий и тёплый. На яблонях наливались антоновские плоды, над участком держался запах скошенной отавы и смолы.
Дима звонил почти каждый вечер. Сначала требовал пустить его в квартиру, обещал приехать с родственниками и забрать мебель, которую якобы покупал. Марина посмотрела на старый диван, выбранный ещё матерью, и спросила, есть ли у него список.
Списка не оказалось. Зато через несколько дней появились жалобы на Зою Андреевну. В своей однушке она попрекала сына каждой сосиской и требовала отдавать зарплату до копейки за причинённый позор.
— Я там даже рубашку повесить не могу, она сразу начинает.
Марина складывала в это время его свитера. Один рукав всё время выворачивался, и она машинально поправила его перед тем, как положить в сумку.
— Марин, ты меня слышишь?
— Слышу. Твои вещи будут у дежурной на первом этаже. Забери до выходных.
Куртки, свитера и кроссовки поместились в две старые сумки. Марина отнесла их вниз, договорилась с дежурной и перевела номер мужа в беззвучный режим. Вопросов оставалось много, но отвечать на них по вечерам, стоя посреди кухни с телефоном у уха, она больше не хотела.
В субботу отец заканчивал подгонку сосновых перил на веранде. На калитке появился новый винтовой замок, который Пётр Николаевич сам врезал в прошлые выходные.
С соседнего участка выглянул Егорыч.
— Пётр Николаевич, а куда это сватья твоя запропастилась? Вроде целую вереницу родственников с рассадой привозила на постой!
Отец стряхнул с рубанка стружку и подошёл к меже.
— Ошиблись маршрутом, Егорыч. Карту вверх ногами держали, да межу перепутали. Так бывает, когда на чужую грядку чужой лопатой замахиваются.
Сосед усмехнулся и скрылся за кустами. Пётр Николаевич вернулся к перилам, приложил ладонь к гладкому дереву, проверяя, не осталось ли неровностей.
Марина вышла на ступени с блокнотом и рулеткой. Ветер шевелил пряди, выбившиеся из-под косынки. Впереди были два ясных выходных дня, запах чистого дерева и работа, для которой всё уже промерили.
Телефон в кармане коротко дрогнул. Она посмотрела на экран и убрала его.
— Дима?
— Пишет, что хочет всё начать сначала.
Пётр Николаевич отложил рубанок.
— А ты?
Марина провела пальцем по карандашной отметке на бруске.
— А сначала это с какого места, пап?
