Галина обходила этот подвал три года. Каждое утро один и тот же крюк: из подъезда налево, мимо аптеки, вдоль гаражей, через проходной двор. Лишних десять минут, зато не мимо ржавой двери с четырьмя ступеньками вниз.
Соседи привыкли. Одни думали, что ей нравится гулять. Другие помнили про Виталия и молчали, потому что в их дворе горе не обсуждали.
Пальто на ней было бежевое, с оторванной нижней пуговицей. Виталий каждую осень говорил одно: «Галка, пришей наконец, ходишь расхристанная». Она фыркала. Он качал головой, наливал чай и разворачивал вечернюю газету. Теперь напоминать стало некому, и дырка на поле пальто превратилась в такую же привычку, как обходной маршрут.
С утра моросило, лужи на асфальте отражали серое небо с такой точностью, будто под ногами лежало второе, перевёрнутое. Галина застегнула верхние пуговицы, подхватила сумку и вышла.
На углу дома, прямо посередине тропинки, сидела кошка.
Рыжая, худая, с белым пятном на груди и заломленным хвостом. Смотрела не мигая, как посаженная кем-то нарочно.
Галина шагнула влево. Кошка переместилась влево. Шагнула вправо. Кошка, не торопясь, сделала то же самое, с таким достоинством, что стало почти смешно.
– Ну и куда ты лезешь под ноги?
Кошка мяукнула коротко, в нос. Развернулась и побежала в сторону двора. Через пять шагов остановилась, оглянулась.
Ждала.
Из подъезда вышел Сёма, соседский подросток. Длинный, нескладный, в толстовке с капюшоном до бровей. Руки в карманах, плечи поджаты. Мёрзнет, но скорее околеет, чем наденет куртку.
– Она тут, типа, неделю уже, – сказал он, кивнув на кошку. – Я корм за трубой ставлю. А она не ест. Таскает куда-то.
Галина проследила за рыжей спиной, мелькнувшей за углом.
– Куда?
Сёма пожал плечами.
– К подвалу бегает. Ну такое.
Слово «подвал» прозвучало обычно. Для Сёмы это было просто слово. А у Галины пальцы стиснули ручку сумки. Капля дождя скатилась с волос за воротник.
Кошка мяукнула снова. Требовательно. И побежала дальше.
К подвалу.
Галина стояла на мокрой дорожке. Внутри всё стянулось в горячий тугой узел. Вот этот поворот за углом дома. Четыре ступеньки вниз. Облупленные перила, ржавая дверь с замком, который никогда толком не запирали.
Три года она видела это место только боковым зрением, как что-то, на что нельзя смотреть прямо.
Виталий хранил там варенье. Каждый август закатывал банки: вишнёвое, абрикосовое, из крыжовника. Расставлял по полкам, подписывал год зелёным фломастером и приговаривал «запас карман не тянет». В сентябре приносил наверх по одной, и на кухне пахло летом до самого ноября. Она ворчала, что банки занимают полхолодильника, а он улыбался и доставал следующую.
Потом август кончился. И больше для него уже не начался.
Кошка уже скрылась за дверью. Оттуда тянуло сыростью и прелым деревом.
Галина положила ладонь на перила. Шершавые, ледяные, с облупленной краской. Рука помнила это прикосновение.
Она спустилась.
Дверь подалась легко, как будто ждала. Петли скрипнули протяжно, и звук заполнил лестничный пролёт. В лицо дохнуло прелостью, холодом бетона и чем-то ещё, от чего Галина на секунду задержала дыхание.
Достала телефон. Включила фонарик.
Луч скользнул по знакомым полкам. Банки тускло блестели за слоем пыли. Галина провела пальцем по крышке ближней. Под пылью проступила надпись: «Абрик. Лето». Он всегда сокращал. «Абрик» вместо «абрикосовое», «крыж» вместо «крыжовника». А «вишня» писал целиком, потому что вишнёвое любил больше всего.
На второй полке стоял старый радиоприёмник, который Виталий когда-то спустил сюда «на время» и забыл. Провод свисал до пола, покрытый пылью, как и всё остальное. Галина отвела луч. Смотреть на приёмник оказалось больнее, чем на банки.
Откуда-то сверху капало. Мерно, как метроном, который никто не выключил.
Каждый шаг поднимал пыль, и она забивалась в нос вместе с запахом, который невозможно было спутать. Сладкий, густой, вишнёвый. Его руки в клетчатом фартуке. Его «ну попробуй, нормально? или сахару ещё?»
Галина остановилась. Прижала ладонь к груди и стояла так, пока дыхание не выровнялось.
Кошка сидела в дальнем углу за трубой отопления. Галина посветила.
Четыре котёнка. Крошечные, слепые, прижатые друг к другу в гнезде из какой-то старой тряпки. Три рыжих и один белый с рыжим ухом. Белый пищал громче остальных, разинув розовую пасть не больше напёрстка.
Кошка подняла голову и посмотрела на Галину.
Галина опустилась на корточки. В животе стало горячо и пусто одновременно, а глаза защипало от чего-то, точно не от пыли.
Она протянула руку. Белый котёнок ткнулся мокрым горячим носом в палец и замер, будто нашёл то, что искал. И Галина рассмеялась. Звук вышел хриплый, неожиданный, и в подвальной тишине прозвучал так, будто включили радио в давно пустой комнате.
Кошка замурлыкала. Низко, хрипло, как мотор старого холодильника.
Галина хотела встать. Упёрлась ладонью в холодный бетон, и тут фонарик скользнул по нижней полке.
За последней банкой, прямо рядом с кошачьим гнездом, стояла коробка. Обувная. Перевязанная бечёвкой. На крышке зелёным фломастером, крупным знакомым почерком: «Галке. 14 окт.»
Четырнадцатое октября.
Её день рождения.
Руки задрожали раньше, чем мысль оформилась до конца. Она потянула коробку, и облако пыли взлетело до глаз. Бечёвка не поддавалась, пальцы соскальзывали. Пришлось рвать.
Крышка открылась.
Внутри лежала пуговица. Большая, перламутровая, бежевая, точно в цвет пальто. Рядом катушка ниток и иголка, воткнутая в кусочек поролона. Под ними листок, сложенный вчетверо.
Бумага пожелтела по краям. Чернила местами расплылись от подвальной сырости, но почерк был его: крупный, с наклоном вправо, с длинными хвостиками у «й» и «щ», которые она узнала бы из тысячи.
«Галка, я знаю, что ты сама не пришьёшь. С днём рождения, расхристанная моя. Твой В.»
Он умер двенадцатого. За два дня до её именин. Так и не успев вручить.
Галина сидела на корточках в пыльном подвале, держала записку обеими руками и не могла подняться. Потому что буквы расплывались, а она перечитывала снова и снова, пока голос не зазвучал в голове так, как звучал раньше: немного ворчливый, тёплый, с интонацией, от которой всегда хотелось одновременно отмахнуться и прижаться.
Белый котёнок с рыжим ухом дополз до ботинка и уткнулся в шнурок.
Кошка мурлыкала.
Галина поднялась. Записку убрала в карман пальто, туда, где не хватало пуговицы. Саму пуговицу сжала в кулаке. С полки взяла банку вишнёвого, прижала к груди и пошла к выходу.
На ступеньках ударил свет. После подвала даже пасмурный октябрь показался слишком ярким. Дождь кончился. Асфальт блестел, и лужи снова отражали небо.
Сёма стоял наверху, переминаясь с ноги на ногу. Капюшон сполз набок.
– Ну чё там?
– Котята, – сказала Галина. – Четверо. Кошка их там прятала.
Сёма моргнул. Руки вылезли из карманов сами.
– Серьёзно? Живые?
– Белый орёт так, что банки дрожат.
Он почти улыбнулся. Поймал себя и вернул лицо в привычное «ну такое». Но пальцы уже теребили край толстовки.
Галина разжала кулак. На ладони лежала перламутровая пуговица, нагретая до температуры тела. Бежевая. В точности цвет пальто, которое она носила три года с дыркой внизу.
– Если бы не эта кошка, я бы туда и не заглянула, – сказала она тихо.
И посмотрела не на Сёму, а на рыжую, которая уже выбралась по ступенькам и сидела на верхней, аккуратно вылизывая лапу.
Вниз за котятами спустились вместе. Кошка шла следом и не возражала. Сёма нёс картонку, белый котёнок пищал всю дорогу до подъезда. А Галина несла банку и шла короткой дорогой, через двор, мимо ступенек. Впервые за три года.
Дома она расстелила старый плед в коридоре, поставила миску с водой, блюдце с размоченным хлебом. Кошка легла рядом с котятами, белый снова орал. Галина присела и погладила рыжую по худой спине.
– Спасибо тебе, – сказала она.
Кошка прищурилась. Положила голову на лапы.
Вечером Галина открыла банку. Вишнёвое оказалось хорошим: густое, с целыми ягодами, кислое и сладкое одновременно. Она зачерпнула ложкой, положила в рот и закрыла глаза. На секунду в кухне запахло августом, жарой, фартуком с ягодным пятном на кармане.
Потом достала катушку из коробки. Нитки, иголку из поролона. Руки шили криво, стежки вышли неровные. Но пуговица села на место.
Записку перечитала трижды. Убрала в шкатулку, где лежали его часы.
За окном стемнело. Фонарь во дворе отбрасывал рыжий свет на потолок, и тени от рам ложились на стену полосками, похожими на кошачью шерсть. В коридоре сопели котята. Белый с рыжим ухом наконец замолчал, уткнувшись в материнский бок.
Галина выключила свет на кухне. Постояла в дверном проёме, слушая мурлыканье и тихое сопение. В квартире пахло мокрой шерстью, молоком и чем-то вишнёвым.
Пальто висело на крючке у двери. И все пуговицы на месте.
