— Ты опять села? Тарелки почему пустые, Нина?
Игорь сказал это негромко, но так, чтобы слышал весь стол. Он даже не повернул головы. Стоял во главе, с ножом в одной руке и вилкой в другой, и смотрел на мясо, которое только что вынули из духовки, как смотрит хозяин на добычу, а не как муж на то, что жена делала с шести утра.
Нина Андреевна замерла на полпути к стулу. Она уже согнула колени, уже почувствовала под собой мягкое сиденье, уже позволила себе на секунду выдохнуть. Спина ныла ровной, привычной болью, какая бывает после четырёх часов у плиты. Она выпрямилась, одёрнула фартук и взяла со стола пустое блюдо.
— Сейчас, — сказала она. — Сейчас принесу.
— Не сейчас, а быстро. Мама вон ждёт.
Зоя Павловна сидела справа от сына, прямая, сухая, в тёмном платье с брошью, которую надевала на все семейные праздники. Ей было восемьдесят три, и она держалась так, будто это звание, полученное за особые заслуги. Она вытерла губы салфеткой, аккуратно сложила её вчетверо и положила рядом с тарелкой.
— Я ещё ничего не пробовала, — сказала она. — Но вижу, что мясо опять пересушено.
— Оно только из духовки, мама, — сказал Игорь.
— Вот я и говорю. Из духовки, а вид как у подошвы.
Олег засмеялся. Он сидел напротив, по-хозяйски откинувшись на спинку стула, в расстёгнутой на две пуговицы рубашке, и его круглое лицо уже блестело, хотя ещё никто ничего не съел. Младший брат Игоря был на четыре года моложе, но выглядел старше, потому что много смеялся и много ел.
— Не слушай её, Нин, — сказал он. — Мама у нас строгий эксперт. Ты лучше картошки подкинь. Той, с чесноком. Только чтоб корочка была, а не как в прошлый раз.
Нина Андреевна ничего не ответила. Она пошла на кухню, и дверь за ней осталась приоткрытой, так что голоса из комнаты долетали без всякого труда.
На кухне пахло так, что можно было насытиться одним воздухом. Мясо, запечённое с горчицей и травами. Картошка, натёртая чесноком и политая маслом. Пироги с капустой и с яблоками, остывавшие под полотенцем на подоконнике. Огурцы, которые она солила ещё в августе, с укропом и смородиновым листом. Всё это стояло, лежало, дымилось, и всё это сделали её руки.
Она поставила блюдо на стол, взялась за края мойки и постояла так с закрытыми глазами. Не для того, чтобы успокоиться. Просто чтобы на минуту оказаться там, где никто ничего не требует.
— Нина! — крикнул Игорь. — Ты там уснула?
Она открыла глаза. Взяла картошку. Понесла.
Праздник назывался семейным ужином, хотя никто не мог вспомнить, по какому случаю его затеяли. Зоя Павловна позвонила в среду и сказала сыну, что в воскресенье они с Олегом приедут. Игорь положил трубку и сообщил жене, что в воскресенье будут гости. Слово «гости» он произнёс так, как произносят слово «погода». Как нечто, что случится само по себе и к чему остаётся только подготовиться.
Нина Андреевна не возражала. Она никогда не возражала. Она просто села вечером в четверг с блокнотом, записала, что нужно купить, и подсчитала, сколько это будет стоить. Получилось много. Мясо, хорошее, не самое дешёвое, потому что Зоя Павловна на плохом мясе просто вставала и уходила. Картошка, чеснок, зелень. Мука, яйца, масло для пирогов. Нарезка из хорошего магазина, потому что Олег любил, чтобы «как в ресторане». Сок, который никто не просил, но который полагалось поставить.
Деньги Игорь дал только на хлеб. Так и сказал, доставая из кармана мятую купюру:
— На хлеб хватит. Остальное сама как-нибудь.
Это «сама как-нибудь» звучало в их доме тридцать лет. Оно значило одно: Нина найдёт, из чего, не спрашивая, откуда.
В этот раз она нашла из премии. В сентябре она закрыла сложный проект в своей строительной фирме, три недели сводила отчёты по объекту, где подрядчики путали накладные, а поставщики теряли документы. Директор вызвал её в кабинет, пожал руку и выдал конверт. Она принесла конверт домой и спрятала в коробку из-под зимних сапог, на самую верхнюю полку шкафа. Эти деньги она берегла давно, сама не зная зачем. Не на что-то конкретное. Просто чтобы они были её, чтобы к ним нельзя было прийти и сказать «дай на мелочи».
Но в четверг она достала конверт и потратила половину на этот ужин. Потому что иначе пришлось бы выслушивать, как мать мужа говорит, что в этом доме её не уважают, а Игорь молча кивает, что в целом соглашается.
Теперь она стояла у стола с блюдом картошки в руках и слушала, как Олег хвалит собственные шутки.
— Ты, Игорёк, живёшь как министр, — говорил он. — Жена накрывает, жена подаёт, сиди себе, жуй. Мне бы такую.
— Ты свою сам выгнал, — сказал Игорь и рассмеялся.
— Не выгнал, а отпустил на вольные хлеба.
— Она сама ушла, потому что ты ел без остановки, — сказала Зоя Павловна и отодвинула от себя тарелку. — Нина, здесь соли мало.
— Соль на столе, — тихо сказала Нина.
— Я не спрашиваю, где соль. Я говорю, что мало.
Нина поставила картошку, придвинула солонку поближе к свекрови и осталась стоять. Стоять было привычно. Ноги знали эту стойку наизусть: левая чуть впереди, правая отставлена, руки сложены на животе поверх фартука. Так стоят официантки, пока гость решает, что заказать.
— Ты чего застыла? — спросил Игорь. — Хлеб принеси. И горчицу. Мясо без горчицы что за мясо.
Она принесла хлеб. Нарезала заранее, но он успел подсохнуть с краёв, и она вспомнила, что надо было накрыть салфеткой. Принесла горчицу в стеклянной баночке. Игорь взял её, не глядя, и намазал сразу на весь кусок. Горчица была её собственная, домашняя, на меду. Этого он тоже не заметил.
— Вкусно, — сказал Олег, жуя. — Хотя мясо жестковато.
— Я же говорила, — сказала Зоя Павловна с тем удовлетворением, с каким говорят о давно предсказанном.
Нина взяла пустое блюдо и снова ушла на кухню. На этот раз она не стала стоять у мойки. Она открыла духовку, достала второй противень с пирогами, переложила пироги на решётку и вдруг заметила, что руки у неё едва заметно дрожат. Не от усталости. От чего-то другого, чему она пока не подбирала названия.
Из комнаты донёсся смех, звон вилок, чей-то кашель. Потом голос Игоря:
— Нина! Пироги давай!
Пироги. Она с утра встала в половине шестого, чтобы поставить тесто. Тесто должно было подойти дважды, и она ждала, пока оно поднимется, и в это время чистила картошку, и в это время мариновала мясо, и в это время терла чеснок, и в это время думала, что вот сегодня, может быть, кто-нибудь скажет спасибо. Не из вежливости. Просто скажет.
Она вынесла пироги. Положила на блюдо, поставила в центр стола. Олег сразу потянулся, взял два.
— С капустой, — сказал он. — Люблю с капустой. Только суховаты.
— Это потому что она печёт по старинке, — заметила Зоя Павловна. — У меня всегда пироги были воздушные. А тут теснота какая-то.
— Тесто хорошее, — сказала Нина.
— Хорошее оно у того, кто умеет. Ты, Ниночка, не обижайся, я по-доброму. Тебя в общежитии готовить не научили, вот и всё.
Нина Андреевна посмотрела на неё. Зоя Павловна встретила взгляд спокойно, даже с лёгкой улыбкой, и в этой улыбке не было злобы. Была привычка. Так люди говорят о погоде или о ценах: не со зла, а потому что иначе не умеют.
Нина ничего не сказала. Она вернулась к плите и стала мыть кастрюлю, в которой варился картофель для толчёнки, хотя никакой толчёнки никто не просил. Просто нужно было чем-то занять руки.
Общежитие. Это слово Зоя Павловна повторяла регулярно, лет тридцать. Нина действительно выросла в общежитии текстильной фабрики, куда её мать устроилась в трудные годы, с теми же коридорами, общими кухнями и запахом жареного лука, впитавшимся в стены. Она научилась готовить на двух конфорках, где очередь стояла за спиной. Научилась экономить: макароны, крупа, картошка. Научилась ждать, когда освободится раковина.
Потом, много лет спустя, они с Игорем получили эту квартиру на Тополиной, дом четырнадцать, квартира шестьдесят два. Двухкомнатную, на третьем этаже, с балконом, с видом на двор, где росли те самые тополя, давшие улице имя. Она тогда ходила по пустым комнатам и не могла поверить, что здесь можно закрыть дверь, и никто не постучит.
Игорь тогда обнял её и сказал:
— Ну вот, Нин, теперь заживём.
И она поверила. Ей было тридцать два, и она верила, что «заживём» значит вместе, поровну, как в песнях.
Она вытерла руки о полотенце и прислушалась. Голоса за стеной стали громче. Олег что-то рассказывал про рыбалку, Игорь переспрашивал, Зоя Павловна вставляла замечания. Это был разговор мужчин, который она слышала много лет: про снасти, про поплавки, про то, какая рыба берёт на какую наживку. Ей всегда казалось, что в этом разговоре есть что-то тёплое, домашнее, что-то, чего ей самой не хватает.
Только теперь она вдруг подумала, что за все эти годы ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь из них спросил её о чём-нибудь. Не про соль, не про хлеб, не про добавку. Про неё.
— Нина! — позвал Игорь. — Мясо кончилось!
Она пошла за мясом.
Второе блюдо она нарезала на разделочной доске, сдвинув в сторону остатки картофельных очистков. Нож шёл легко, мясо распадалось на ровные ломти с розоватой серединой, пахло горчицей и розмарином. Она положила куски на тарелку, добавила веточку зелени и отнесла на стол.
— Вот это дело, — сказал Олег, подвигая к себе тарелку. — Я же говорил, что можешь, когда захочешь.
— Когда захочешь, — повторила Нина.
— Ну да. Значит, есть в тебе способности.
Он подцепил вилкой кусок, отправил в рот, прожевал, кивнул.
— Ничего. Вот только маловато. Ты бы, Нин, на будущее побольше делала. Мужики всё-таки едят.
— Я сегодня пять килограммов запекла, — сказала она.
— Да? — Олег удивился искренне, без всякой иронии. — А куда ж оно девается?
Игорь засмеялся. Зоя Павловна поджала губы, но промолчала. Нина Андреевна поставила тарелку, взяла пустую и вернулась на кухню.
Там она наконец позволила себе сесть. Не за стол, а на табуретку у окна, где обычно стояла коробка с луком. Табуретка была узкая, жёсткая, с облупившейся краской. Она села, положила ладони на колени и посмотрела на свои руки. Пальцы покраснели от горячей воды, на указательном пальце правой руки белел свежий порез от ножа. Она не помнила, когда порезалась.
Под окном во дворе кто-то выбивал ковёр. Ритмичные удары доносились глухо, будто с другого конца города. Она слушала их и думала, что вот так же где-то сейчас чья-то жена выбивает чью-то пыль, а чей-то муж сидит в комнате и ждёт, когда принесут чай.
Не обидно. Просто как факт.
— Нин, ты там что, спишь? — Игорь появился в дверях кухни. Он уже расстегнул ворот рубашки, лицо у него было красное, довольное. — Чай неси. И мать просит варенье. Только не то, что в прошлый раз, вишнёвое, а смородиновое.
— Смородиновое я не варила в этом году, — сказала Нина. — Только вишнёвое и малиновое.
— Ну так дай малиновое. Что ты глупости говоришь.
Он повернулся, чтобы уйти, но остановился.
— И это, Нин. Ты бы не сидела. Гости всё-таки. Некрасиво.
— Я минуту посидела.
— Вот и хватит.
Он ушёл. Нина Андреевна посмотрела ему в спину, потом на свои руки, потом на дверь в комнату, откуда долетал голос Олега:
— А что, Игорь, помнишь, как мы с тобой в девяносто восьмом на Синее озеро ездили?
Она встала. Взяла чайник. Налила воду. Поставила на огонь.
Конфорка щёлкнула, голубой венчик пламени вспыхнул и затрепетал. Нина смотрела на него и вдруг подумала о слове «функция». Откуда оно взялось, она не поняла. Может быть, из бухгалтерских отчётов, где у каждой статьи расходов своя функция. Может быть, из объяснения мастера, приходившего чинить стиральную машину: «Тут вот эта деталь отвечает за слив, а вот эта за отжим».
За что отвечает она? За еду, за чистоту, за чай, за варенье, за хлеб, за горчицу, за пироги, за то, чтобы стол был накрыт, посуда вымыта, рубашки поглажены, счета оплачены. Она отвечает за всё, что делает дом домом. И при этом её нигде нет. Её не видно, как не видно детали внутри стиральной машины, пока та работает.
Чайник засвистел. Она сняла его, налила заварку, достала чашки.
Вернувшись в комнату с подносом, она застала разговор в самом разгаре. Олег рассказывал, как его бывшая жена, по его словам, «вообще ничего не понимала в мужской жизни».
— Она мне говорит: ты на рыбалку ездишь, а я дома сижу. А я ей: так и сиди! Кто-то же должен дом держать!
— Правильно, — сказал Игорь. — Мужчина добытчик, женщина хранительница.
— Вот-вот. А теперь, видите ли, равноправие.
— Равноправие, — фыркнула Зоя Павловна. — Какое там равноправие. Я всю жизнь на кухне, и ничего, жива. Женщина у плиты, мужчина за столом. Так испокон веков.
Нина Андреевна поставила поднос, взяла чайник и стала наливать чай в чашки. Рука не дрогнула, ни одной капли не упало на скатерть. Она налила чай сначала свекрови, потом Олегу, потом мужу. Себе не налила. Себе чашки на подносе не было. Она даже не заметила, что не взяла себе чашку.
— А ты, Нин, чего молчишь? — вдруг спросил Олег. — Ты у нас человек образованный, бухгалтер. Скажи, кто прав?
— Я считаю, что в семье все должны помогать друг другу, — сказала она.
— Ой, начинается, — Олег закатил глаза. — Помогать. Мы помогаем. Мы деньги зарабатываем, а ты дом ведёшь. Разделение труда.
— Разделение труда, — повторила Нина. — Хорошо. Тогда давай посчитаем.
— Что посчитаем? — насторожился Игорь.
— Разделение. Я работаю с восьми до пяти, потом готовлю, убираю, стираю. Ты работаешь с девяти до шести, потом смотришь телевизор. Кто из нас больше трудится — я или Игорь?
— Ну ты сравнила, — Олег хмыкнул. — У мужика работа тяжёлая, физическая.
— Я считаю деньги для семи объектов сразу. Это тоже нелёгко.
— Да ладно тебе, цифры перебирать, — вмешалась Зоя Павловна. — Сидишь в тёплом кабинете, бумажки перекладываешь. Вот у нас на фабрике женщины по двенадцать часов на ногах стояли, и никто не жаловался.
— Я не жалуюсь, Зоя Павловна.
— А что ты тогда делаешь? Заводишь разговоры. Этого мне при мужчинах не нужно. Игорь, скажи ей.
Игорь отложил вилку. Посмотрел на жену тем тяжёлым, слегка мутным взглядом, каким смотрят люди, которых оторвали от приятного занятия.
— Нина, не начинай, — сказал он. — Мы сидим, отдыхаем. Не порти вечер.
— Я не порчу. Я отвечаю на вопрос, который мне задали.
— Ты не отвечаешь, ты споришь. Неси лучше добавку, Олег вон пустую тарелку держит.
Она встала. Внутри у неё что-то сдвинулось, тихо, как сдвигается стрелка на весах, когда кладёшь последнюю гирьку. Она не почувствовала ни гнева, ни обиды. Только ясность, холодную и прозрачную, как вода в стакане.
Она пошла на кухню, но не за добавкой. Она остановилась посреди кухни и огляделась. Плита, заставленная кастрюлями. Раковина с горой посуды. Стол, покрытый крошками муки. Подоконник с остывшими пирогами. Духовка, из которой пахло мясом. Всё это — её. Каждая тарелка, каждый ломтик, каждое зёрнышко соли.
Она посмотрела на шкаф, где стоял большой автомобильный термобокс, серый, с чёрной ручкой и надписью «Арктика-Про». Игорь купил его пять лет назад для рыбалки. Он был такой большой, что в него влезали сразу три ящика продуктов, и такой прочный, что мог держать лёд сутки. Игорь гордился им как настоящим сокровищем и ни разу не позволил Нине использовать его «для домашних дел».
— Не для того он, — говорил он. — Это рабочий инструмент.
Она открыла шкаф. Термобокс стоял на нижней полке, тяжёлый, холодный на ощупь. Она вытащила его, поставила на кухонный пол и откинула крышку. Внутри пахло рыбой и резиной. Она достала тряпку, протёрла стенки, вытерла дно, подождала, пока просохнет.
Из комнаты донёсся смех, звон вилок. Олег что-то рассказывал, все смеялись. Она даже не прислушивалась. Она взяла большое блюдо с мясом, ещё тёплое, с румяной корочкой, и аккуратно переложила в первый контейнер. Потом второй контейнер, для картошки. Третий для нарезки. Четвёртый для солёных огурцов. Пироги она уложила в пергамент, и он зашуршал под пальцами так громко, что она на мгновение замерла и прислушалась. Но в комнате продолжался разговор.
Она работала быстро и спокойно, как работала всегда. Только теперь эта привычная ловкость служила ей одной. Мясо. Картошка. Нарезка. Огурцы. Пироги. Бутылка сока. Всё, что она готовила шесть часов, ложилось в серые стенки термобокса ровными рядами. Когда последний контейнер встал на место, она закрыла крышку. Щёлкнули два замка.
Потом она вернулась в комнату. Молча прошла вдоль стола, собрала со скатерти оставшееся: почти пустое блюдо с картошкой она унесла на кухню, нарезку тоже, огурцы тоже, остаток мяса, что лежал на доске. Игорь поднял голову.
— Ты куда? Я не доел.
Она не ответила. Прошла мимо, унесла тарелку с недоеденным пирогом, которую Олег отодвинул в сторону. Вернулась, поставила на середину стола три предмета: тарелку с хлебом, баночку горчицы и миску кислой капусты. Больше на столе не осталось ничего.
Олег посмотрел на стол, потом на Нину.
— Это что за представление?
— Это ужин, — сказала она.
— А мясо где? — спросил Игорь.
— Убрала.
— Куда убрала? Я ещё ем!
— Ты доел.
Зоя Павловна медленно опустила чашку.
— Нина, что это значит?
— Это значит, что я устала, Зоя Павловна, — сказала Нина. Голос её звучал ровно, без нажима. — Хлеб и горчица есть. Капуста тоже. Ешьте.
Она повернулась и вышла из комнаты. За спиной раздался грохот стула, потом голос Игоря, хриплый, недоумевающий:
— Ты что, с ума сошла?
Она не остановилась.
В прихожей она сняла фартук. Аккуратно, за завязки, потом свернула его и положила на тумбочку. Достала из шкафа своё серое пальто, надела, застегнула на все пуговицы. Взяла сумку, проверила, на месте ли ключи и телефон. Потом вернулась на кухню, наклонилась над термобоксом и подняла его за ручку. Он оказался тяжелее, чем она думала, килограммов на пятнадцать. Плечо потянуло вниз. Но она выпрямилась и понесла его к двери.
Игорь появился на пороге кухни в ту секунду, когда она уже стояла в прихожей с термобоксом в руке. Лицо у него было багровое, рубашка выбилась из брюк, на подбородке блестела горчица.
— Ты что творишь? — выдохнул он. — Поставь на место.
— Не поставлю.
— Это мой термобокс!
— Термобокс твой. Еда моя.
Он шагнул к ней, остановился, оглядел пальто, сумку, тяжёлую серую коробку в её руке. Что-то менялось в его лице: недоумение уступало место растерянности, растерянность уступала место злости.
— Какая твоя? — сказал он. — Я тут живу, я эту квартиру тоже…
— Мясо я купила на свою премию, — сказала Нина. — Картошку тоже, и чеснок, и муку, и масло, и нарезку, и сок. Ты дал мне на хлеб. Хлеб на столе, горчица тоже. Это твой вклад. Остальное моё.
— Ты что, считаешь? Ты у нас теперь бухгалтерию ведёшь?
— Я всегда веду, Игорь. Просто раньше молчала.
Он открыл рот, закрыл. Из комнаты вышел Олег, встал за плечом брата, скрестил руки на груди. Зоя Павловна показалась в дверях с салфеткой в руке, маленькая, прямая, с поджатыми губами.
— Нина, — сказала она. — Немедленно верни еду на стол. Ты позоришь семью.
— Я вас накормила, Зоя Павловна.
— Ты нас не накормила. Ты устроила цирк.
Нина полезла в сумку, достала сложенный листок бумаги, разгладила его и протянула мужу. Это был чек, слегка выцветший, с мелкими цифрами и печатью магазина «Рыбный мир».
— Что это? — спросил Игорь.
— Это твой чек, — сказала она. — Набор для рыбалки. Спиннинг, катушка, коробка блёсен. Сто сорок восемь тысяч. С кредитной карты «Городского банка». Ты убрал его в карман куртки в прошлом месяце. Я стирала куртку.
Игорь побелел. Быстро, разом, как белеет лицо от пощёчины. Олег недоуменно глянул на брата, потом на бумагу.
— Какой набор? — спросил он. — Игорь, ты что, деньги занял?
— Это не твоё дело, — сказал Игорь. Голос у него сел. — Нина, дай сюда.
— Забирай.
Она бросила чек ему под ноги. Бумажка упала на линолеум, скользнула по полу и замерла возле его тапка. Он не наклонился за ней.
— Я узнала не сразу, — сказала Нина. — Сначала думала, что ошибка. Потом позвонила в банк, они подтвердили. У нас с тобой была общая карта, я имела доступ к выпискам. У тебя на карте почти двести тысяч долга, Игорь. Ты мне об этом не говорил. Ты жил, как будто ничего нет, и брал у меня на продукты.
— Я хотел тебе рассказать.
— Когда?
Он промолчал.
— Вот и я о том же, — сказала Нина.
Она повернулась к двери. Игорь метнулся вперёд, схватил термобокс за край, потянул.
— Отдай! — рявкнул он. — Ты никуда не пойдёшь!
Нина не отпустила ручку. Она стояла, вцепившись в неё обеими руками, и чувствовала, как от рывка натягиваются мышцы плеча. Игорь дёргал, она держала, серая коробка ходила между ними туда и обратно, стукаясь углом о косяк.
— Игорь, — сказала она очень тихо. — Отпусти. Или я позвоню в полицию.
Он замер.
— Что?
— Ты слышал. Это мои продукты. Ты пытаешься отнять у меня то, что принадлежит мне. Я скажу дежурному, что муж не даёт мне уйти из квартиры. Они приедут через десять минут. Ты хочешь, чтобы твоя мать и брат на это посмотрели?
В прихожей стало очень тихо. Слышно было, как на кухне капает вода из плохо закрытого крана. Как в комнате тикают старые часы. Как где-то на лестнице хлопнула дверь.
Игорь разжал пальцы. Рука его повисла вдоль тела, будто не своя.
— Ты серьёзно? — спросил он.
— Более чем.
— Ты меня в полицию… из-за какого-то мяса?
— Не из-за мяса, — сказала Нина.
Она открыла дверь, вынесла термобокс на площадку и оглянулась. Зоя Павловна стояла в глубине прихожей, маленькая, бледная, держа салфетку двумя руками, как молитвенник. Олег смотрел в пол. Игорь смотрел на жену, и в глазах у него было такое выражение, какого она не видела за тридцать лет: не гнев и не обида, а какая-то детская растерянность, словно у него отняли игрушку и он не мог понять, за что.
— Нина, — начал он.
Она вышла и закрыла за собой дверь.
Лифт не работал, как всегда по воскресеньям. Она спустилась по лестнице, ступенька за ступенькой, с тяжёлым термобоксом, который бил её по колену на каждом шаге. На втором этаже она остановилась, поставила ношу на пол и опёрлась о стену. Ноги дрожали. Плечо горело. Но в груди было ровно и спокойно, как в комнате, из которой вынесли шумную мебель.
Она посидела так минуту, потом взяла термобокс и пошла дальше.
Во дворе было темно и сыро. Октябрьский вечер пах прелыми листьями и дымом от чьей-то печной трубы. Она дошла до остановки, поставила термобокс на скамейку и достала телефон. Пальцы не слушались, экран расплывался. Она нажала на имя «Лариса» и приложила трубку к уху.
— Алло? — отозвался знакомый голос, чуть сонный, чуть удивлённый. — Ниночка? Ты чего так поздно?
— Лар, можно я к тебе приеду? Прямо сейчас.
— Конечно. А что случилось?
— Расскажу. Я с ужином.
Пауза. Потом Лариса сказала, без единого лишнего вопроса:
— Жду. Чайник поставлю.
Автобус подошёл через двенадцать минут. Нина затащила термобокс в салон, села на боковое сиденье, поставила его между колен. Кондуктор, пожилая женщина в вязаной шапке, посмотрела на неё, на коробку, на пальто и ничего не сказала. Только когда Нина протянула деньги, женщина взяла их осторожно, будто боялась спугнуть.
За окном проплывали огни Крутоярска: аптеки, киоски, светящиеся окна, подъезды с обшарпанными дверями. Нина смотрела на них и думала, что никогда прежде не ездила по городу вот так, вечером, в воскресенье, с большой серой коробкой еды и без всякого плана.
Лариса жила на другом конце города, в маленькой однокомнатной квартире на пятом этаже старого дома. Она встретила Нину в дверях, в вязаной кофте и мягких тапочках, седая, круглолицая, с усталыми добрыми глазами. Посмотрела на подругу, на термобокс, на пальто, застёгнутое на все пуговицы.
— Заходи, — сказала она. — Давай помогу.
— Тяжёлый, — предупредила Нина.
— Ничего, я сильная.
Вдвоём они втащили термобокс в комнату и поставили на пол возле стола. Лариса включила свет, задёрнула занавеску, разложила на столе клеёнку с цветами. Потом посмотрела на Нину и сказала:
— Раздевайся. Руки мой. Потом расскажешь, если захочешь. Не захочешь, не рассказывай.
Нина сняла пальто, повесила на крючок, помыла руки в маленькой ванной с розовой плиткой. Когда она вернулась, на столе уже стояли две тарелки, вилки, хлеб и чайник. Лариса щёлкнула замками термобокса, приподняла крышку и втянула носом воздух.
— Это что, мясо? — спросила она.
— Мясо. С горчицей.
— И картошка?
— С чесноком.
— Господи, — сказала Лариса. — Я такого сто лет не ела.
Она стала доставать контейнеры один за другим и расставлять их на столе. Мясо пахло травами и горчицей, картошка была всё ещё тёплой под румяной корочкой, огурцы поблёскивали рассолом, нарезка лежала аккуратными веерами. Пироги в пергаменте пахли капустой и яблоками. Лариса подняла один, поднесла к лицу, закрыла глаза.
— Ниночка, — сказала она. — Ты волшебница.
— Я обыкновенная.
— Не спорь. Садись.
Они сели. Нина взяла нож, отрезала кусок мяса, положила подруге на тарелку, потом себе. Потом картошки, потом огурец. Она сидела за столом. Не стояла у плиты, не бегала за хлебом, не подавала добавку. Она сидела и ела то, что сама приготовила, вместе с человеком, который сказал ей «садись» и не потребовал взамен ничего.
Мясо оказалось мягким, сочным, с лёгкой кислинкой горчицы. Она жевала медленно и чувствовала, как что-то внутри отпускает, как разжимаются кулаки, которые она годами держала сжатыми, сама того не замечая.
— Вкусно, — сказала Лариса с набитым ртом. — Просто необыкновенно.
— Правда?
— Правда. Я в жизни такого мяса не пробовала.
Нина отложила вилку. Посмотрела на подругу. Потом вдруг рассмеялась. Тихо, коротко, сама удивившись этому звуку. Потом ещё раз. Потом смех стал громче, и она зажала рот ладонью, но он всё равно вырвался, и Лариса, не понимая, но заражаясь, тоже засмеялась.
— Ты чего? — спросила она сквозь смех.
— Не знаю. Просто… Мне сказали, что мясо пересушено.
— Кто сказал?
— Зоя Павловна.
— Да она сама пересушенная, эта твоя Зоя Павловна, — фыркнула Лариса. — Сухарь в платье.
Они смеялись минуту, две, пока не выступили слёзы. Потом успокоились, вытерли глаза, налили чай. Лариса отрезала кусок яблочного пирога, откусила и снова закрыла глаза.
— Слушай, — сказала она. — А расскажи мне всё-таки. Что там было?
Нина рассказала. Не с начала, а с середины, с той минуты, когда Игорь сказал «Ты опять села?» Она говорила ровно, без нажима, глядя в чашку. Про хлеб и горчицу. Про свекровь и «общежитие». Про Олега и «где мясо девается». Про то, как она поняла, что в этой комнате никто не заметит, если она исчезнет, пока кто-нибудь не захочет добавки.
Лариса слушала, не перебивая. Только раз спросила:
— А чек откуда?
— Из куртки. Я стирала.
— И давно ты знала?
— С месяц. Позвонила в банк, они подтвердили. Я хотела сказать ему сама, но всё откладывала. Ждала, что он признаётся.
— Не признался.
— Нет.
Лариса помолчала, покрутила в руках чашку.
— Знаешь, что я тебе скажу? — начала она. — Только ты не обижайся.
— Не обижусь.
— Я тебе лет пятнадцать хотела это сказать, но не решалась. Ты всегда была как будто… не на своём месте. Красивая, умная, толковая. А живёшь как человек, который у себя дома в гостях.
Нина не ответила.
— Он тебя не бил, не пил, не гулял, насколько я знаю, — продолжала Лариса. — Вроде бы всё нормально. А по сути ты у него как… — она подыскивала слово. — Как удобство. Как хороший диван, на котором привык сидеть.
— Функция, — тихо сказала Нина.
— Что?
— Так я себя сегодня назвала. Про себя. Функция.
Лариса кивнула, медленно, будто в этом слове было что-то важное.
— Точно, — сказала она. — Функция.
Они допили чай. Нина хотела помыть посуду, но Лариса не дала.
— Сиди, — сказала она. — У меня гости. Гости не моют.
— Я не гость.
— Вот именно. Ты подруга. Подруга сидит и разговаривает.
Нина осталась сидеть. Телефон в сумке зазвонил, потом ещё раз. Она достала его, посмотрела на экран. «Игорь, три пропущенных». Потом «Игорь, четыре пропущенных». Потом пришло первое сообщение.
«Ты где? Немедленно возвращайся».
Она перевернула телефон экраном вниз и положила на стол.
— Это он? — спросила Лариса.
— Он.
— Не ответишь?
— Нет.
— Правильно, — сказала Лариса и налила ей ещё чаю.
Ночью Нина спала на раскладном диване в маленькой комнате, укрывшись чужим одеялом, пахнущим лавандой и домом. За стеной Лариса тихо ворочалась, где-то капала вода, за окном шумел ветер в голых ветках. Нина лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, по которому скользили тени от проезжающих машин.
Телефон на тумбочке коротко вспыхнул. Она не стала смотреть. Потом вспыхнул снова.
Утром, пока Лариса собиралась на работу в регистратуру поликлиники, Нина сидела на кухне с чашкой кофе и наконец открыла сообщения. Их накопилось шестнадцать.
«Ты где? Немедленно возвращайся».
«Нина, ты что, совсем перестала слушаться? Мать в слезах».
«Немедленно ответь. Я не шучу».
«Если не вернёшься до утра, пожалеешь».
«Ты понимаешь, что ты сделала? Ты опозорила меня перед братом».
«Я тебе не позволю так со мной обращаться».
«Забыла, кто в доме хозяин?»
Она читала их без всякого выражения, как читают чужую переписку. Слова были знакомые, привычные, как старая мебель. Так он говорил с ней много лет, только вслух, тем тоном, который она научилась пропускать мимо ушей. Теперь эти слова стояли на экране, чёрные на белом, и в них не было ничего, кроме страха.
Она поняла это сразу, без усилий. Не злость, а страх. Так говорит человек, у которого вдруг убрали пол из-под ног.
Следующие сообщения пришли уже в другом тоне.
«Нин, ну давай поговорим».
«Я погорячился. Извини».
«Мать всю ночь не спала. У неё давление».
«Ты же знаешь, у неё сердце. Как ты могла».
«Я тут один сижу, есть нечего. Ты хоть понимаешь, что мне плохо?»
«Нина, ответь. Пожалуйста».
Она подняла глаза от экрана. Лариса стояла в дверях, уже одетая, с сумкой на плече.
— Ну как? — спросила она.
— Сначала грозил. Теперь жалуется.
— Классика. — Лариса покачала головой. — Не отвечай пока.
— Не буду.
— Сегодня у тебя выходной?
— Больничный не брала. На работу надо.
— Тогда я тебя провожу до остановки.
Они вышли вместе. Утро было холодное, с тонким слоем инея на лужах, с пахнущим дымом и мокрой землёй воздухом. Нина поставила термобокс в прихожей у Ларисы, решив, что заберёт его потом. Внутри ещё оставалась половина еды, и они договорились доесть за ужином.
На работе она села за свой стол, включила компьютер, разложила бумаги. Цифры на экране плыли, но она заставляла их выстраиваться в столбцы. К обеду она закончила квартальный отчёт. К трём часам звонок мобильного показал имя «Игорь». Она посмотрела на него и отклонила вызов.
Вечером она вернулась к Ларисе. Они доели мясо, допили сок, разделили последний пирог. Потом Лариса достала из шкафа старую тетрадку в клетку и положила на стол.
— Вот что, — сказала она. — Давай посчитаем.
— Что посчитаем?
— Всё. Что у тебя есть. Что ему должна. Что он тебе должен. Ты же бухгалтер.
Нина открыла тетрадь. Взяла ручку. Стала писать: столбик цифр, потом второй, потом третий. Её зарплата за последние пять лет. Коммунальные платежи, которые она вносила. Продукты. Бытовая химия. Одежда для обоих. Подарки его родне. Поездки. Ремонт, который она оплачивала из отпускных.
Цифры выстраивались в колонки, как ровные ряды. Она смотрела на них и не верила собственным глазам.
— Господи, — сказала Лариса, заглядывая через плечо. — Ты столько платила?
— Да.
— А он?
— Он оплачивал квартиру. Иногда. И свои увлечения.
— А остальное?
— Остальное я.
Лариса присвистнула.
— Он тебе должен, как минимум, семьсот тысяч.
— Не должен, — сказала Нина. — Я не хочу с ним считаться. Просто хочу видеть.
— И что ты видишь?
Нина отложила ручку. Потёрла виски.
— Я вижу, что тридцать лет тянула дом одна, — сказала она. — И называла это семьёй.
Через неделю Игорь позвонил Ларисе. Он никогда раньше этого не делал, номер он нашёл в старой записной книжке. Лариса не стала брать трубку. Позвонил снова, потом оставил сообщение на автоответчике. Голос у него был непривычно тихий, с виноватыми нотками:
«Лариса, добрый день. Это Игорь, муж Нины. Ты не могла бы передать ей, что мне нужно с ней поговорить. Это важно».
— Что будем делать? — спросила Лариса, показывая подруге запись.
— Ничего.
— Он же не отстанет.
— Отстанет, когда поймёт, что я не вернусь по щелчку.
Но он не отставал. На восьмой день он написал Нине сообщение с другим содержанием, уже без упрёков и без жалоб. Сухое, деловое, почти вежливое:
«Нина, у меня закончились деньги на карте. Нужно заплатить за электричество и купить продукты. Не могла бы ты перевести немного? Я верну с зарплаты».
Она прочитала, отложила телефон. Не ответила.
На десятый день:
«Нин, у тебя есть скидочная карта из «Соседской»? Та, которая даёт пятнадцать процентов? Я в магазине стою, а у меня нет. Пришли, пожалуйста, номер».
Она смотрела на сообщение и улыбалась. Не зло, а как-то отстранённо, будто видела его сквозь стекло. Он просил скидочную карту. Ту самую, которую она когда-то оформила на своё имя и которую он ни разу не использовал, потому что «это женские штучки».
Через двенадцать дней пришло последнее из этой серии:
«Нина, я не умею заказывать доставку. Ты не могла бы прислать номер, по которому ты обычно звонишь? И скинь тысячу на карту, пока не верну. Пожалуйста».
Она перечитала его три раза. Потом положила телефон в сумку и пошла на кухню помогать Ларисе с ужином. Не помогать, поправила она себя, а просто быть рядом, потому что Лариса готовила сама, а Нина сидела за столом и чистила яблоко.
— Опять он? — спросила Лариса.
— Просит скидочную карту и деньги на доставку.
— Ой, не могу, — Лариса засмеялась, вытирая руки о полотенце. — Пятьдесят девять лет мужику, а как маленький.
— Пятьдесят девять.
— Ну вот. Тем более.
На четырнадцатый день Нина вернулась домой.
Она вошла в квартиру тихо, повернув ключ так осторожно, будто боялась разбудить кого-то спящего. В прихожей пахло чужим: жареным луком, растворимой лапшой, чем-то кислым. На вешалке висела куртка Игоря, на полу стояли его ботинки, сбитые набок. Она вошла, разулась, поставила сумку и на секунду прислонилась к стене.
Дом был такой же и не такой. Те же обои с мелким рисунком, тот же коврик, тот же запах старой мебели. Но что-то изменилось, будто кто-то передвинул все предметы на палец в сторону.
Игорь сидел на кухне. Он услышал шаги, поднял голову и замер с вилкой в руке. На тарелке перед ним лежала слипшаяся лапша, рядом стояла открытая банка тушёнки. Он был небрит, с мутными глазами, в майке, которую она не стирала две недели, потому что не было её дома.
— Нина, — сказал он.
— Здравствуй.
— Ты вернулась.
— Ненадолго. Забрать вещи.
Он положил вилку. Провёл рукой по лицу, по щетине, по лбу.
— Садись, — сказал он. — Поговорим.
Она не села. Стояла, прислонившись к косяку, и смотрела на него спокойно, без вызова.
— Говори.
— Я… — он запнулся. — Я не знаю, с чего начать.
— Начни с денег.
— Что?
— С долга. С двухсот тысяч.
Игорь опустил взгляд.
— Ну да. Слушай, я понимаю, ты злишься. Я сделал глупость. Хотел купить хороший набор, думал, отдам с премии. А премию не дали.
— Ты мог сказать.
— Мог. Не сказал. Стыдно было.
— Мне тоже было стыдно, — сказала Нина. — Когда я узнала, что живу с человеком, который прячет от меня чеки.
— Я же не прятал, я просто…
— Игорь, — перебила она мягко. — Не надо.
Он замолчал.
Она прошла на кухню, открыла холодильник. На верхней полке стояли пачки полуфабрикатов, банка тушёнки, кусок засохшего сыра. На нижней лежали её продукты, оставшиеся от прошлой жизни: пакет молока, яйца, масло. Она достала масло, посмотрела на срок годности, положила обратно.
— Я вот что решила, — сказала она, закрывая дверцу. — Я не буду разводиться. Пока. И ссориться не буду. Но общего быта у нас больше не будет.
— Как это?
— Так. Я плачу свою половину за квартиру. Ты свою. Продукты каждый покупает себе. Стирает каждый своё. Готовит тоже.
— Нин, ты что, серьёзно?
— Серьёзно.
— А как же… — он развёл руками. — Мы же семья.
— Мы были семьёй, когда я тянула её одна, — сказала Нина. — Теперь будем соседями.
— Это глупо.
— Может быть. Но я так хочу.
Она вынула из шкафа пустую пластиковую коробку, поставила на нижнюю полку холодильника, рядом с молоком.
— Это моя полка, — сказала она. — Пожалуйста, ничего с неё не бери.
Он молчал. Смотрел на коробку, на жену, на холодильник, будто не мог свести всё это в одну картину.
— А мама? — наконец спросил он. — Что я маме скажу?
— То, что считаешь нужным.
— Она не поймёт.
— Я знаю.
Нина повернулась и пошла в спальню. Там она достала из шкафа чемодан, который не использовала лет десять, и начала складывать одежду. Не всю, только самое необходимое. Остальное оставила висеть на плечиках, ровно, аккуратно, как будто уходила ненадолго.
Через час она вышла с чемоданом. Игорь всё ещё сидел на кухне, глядя в остывшую лапшу. Она остановилась в дверях.
— Я пока поживу у Ларисы. Потом решу. В понедельник заплачу за квартиру, отправлю тебе чек. Ты отправишь мне свою часть.
— А если я не отправлю?
— Тогда мы поговорим о другом.
Он поднял голову. Что-то вспыхнуло в глазах, упрямство или старая привычка, но тут же погасло.
— Хорошо, — сказал он.
Первую половину следующего месяца они прожили так, как живут два человека, случайно оказавшиеся в одной комнате ожидания. Она возвращалась домой с работы, он уже был там. Она открывала свою полку, доставала свои продукты, готовила себе ужин на одной конфорке. Он стоял на другой конфорке и разогревал пельмени.
Они не разговаривали. Ели в разное время. Мыли посуду каждый свою. Игорь сначала оставлял грязные тарелки в раковине, но Нина молча брала свою, мыла и уносила, а его оставляла нетронутой. Через три дня он начал мыть сам.
Она купила себе маленькую кастрюлю, сковородку, пару тарелок. Всё это поставила в отдельный ящик и ни разу не тронула общую посуду. Игорь заметил, но промолчал. На четвёртый день он тоже купил себе сковородку, дешёвую, с тонким дном. Готовил на ней яичницу, и по всей квартире стоял запах горелого масла.
Нина открывала окно на кухне, ставила чайник, доставала из холодильника кусок отварной курицы, делала себе салат из свежих овощей. Ела не спеша, за столом, сидя, с включённым радио. Игорь сидел в комнате, смотрел телевизор и время от времени заходил на кухню за водой. Мельком заглядывал в её тарелку и отводил глаза.
Однажды вечером он остановился в дверях и сказал:
— Пахнет вкусно.
— Спасибо.
— Что это?
— Курица с овощами.
— Ага.
Он постоял ещё секунду, потом ушёл. Она доела, вымыла тарелку, вытерла руки о полотенце и подумала, что впервые за много лет никто не сказал ей, что мяса мало.
Зоя Павловна звонила чаще, чем раньше. Сначала Игорю, потом Нине, потом снова Игорю. Голос у неё был тот же, сухой и властный, но за ним пробивалось что-то новое, растерянное, чего раньше не было.
— Ниночка, — говорила она в трубку. — Ты бы вернулась к мужу, а то нехорошо получается.
— Я живу дома, Зоя Павловна.
— Ты понимаешь, о чём я.
— Понимаю.
— Так вернись к нему по-настоящему. Что ты придумала с этим раздельным хозяйством? Как чужие.
— Мы не чужие. Мы соседи.
— Соседи! — Зоя Павловна фыркнула. — Скажешь тоже. Муж и жена не соседи.
— Зоя Павловна, — сказала Нина спокойно. — Вы много лет говорили, что жена должна быть у плиты, а муж за столом. Я попробовала по-другому. Мне нравится.
— Ты позоришь моего сына.
— Я не позорю. Я просто перестала обслуживать.
Пауза на том конце длилась так долго, что Нина решила, что связь оборвалась. Потом свекровь сказала, тихо, без обычного нажима:
— Вот ведь как. Я думала, ты другая.
— Какая?
— Не знаю. Терпеливая.
— Я была терпеливая. Тридцать лет.
Опять пауза. Потом короткий вздох и щелчок отбоя.
Олег позвонил один раз. Голос у него был слегка смущённый, что для него было необычно.
— Нин, слушай, я хотел извиниться за тот вечер.
— За что именно?
— Ну… за то, что был… — он замялся. — Не очень тактичным.
— Ты просил добавку.
— Да. И это тоже.
— Олег, — сказала она. — Тебе не за что извиняться. Ты вёл себя так, как тебя учили. Просто теперь я не буду этому соответствовать.
— Понятно.
— Хочешь борща? Я варила в воскресенье, много осталось.
— Правда?
— Правда. Заходи в любое время. Только сядешь за стол и сам себе нальёшь. Я подам один раз, остальное сам.
Он помолчал.
— Идёт, — сказал он.
Он пришёл через два дня, с бутылкой лимонада и пакетом печенья. Сел за стол, дождался, пока она нальёт борщ в его тарелку, взял ложку, попробовал.
— Вкусный.
— Спасибо.
— А пироги есть?
— Нет.
— Жаль.
— Вот тебе хлеб, — сказала она и поставила перед ним тарелку. — Ешь.
Он ел, изредка поглядывая на неё поверх ложки. Потом положил ложку и сказал, не глядя:
— Знаешь, а мне мать вчера сказала, что ты права.
— В чём?
— В том, что она сама всю жизнь была как ты. Только молчала. И что никто ей никогда спасибо не говорил.
Нина отставила чашку. Посмотрела на него внимательно, будто впервые.
— Она так сказала?
— Ну, не прямо. Но вроде того. Ты не думай, она тебя не простила. Но задумалась.
— Хорошо, — сказала Нина.
Она не улыбнулась, не расчувствовалась, не кивнула. Просто встала, собрала посуду, помыла свою тарелку и оставила его тарелку в раковине. Олег посмотрел на это и, немного помедлив, встал, подошёл к раковине и сам её помыл.
Игорь готовил плохо. Она знала это давно, но раньше не задумывалась, что значит «плохо». Теперь она видела: пельмени слипались в комок, яичница подгорала, макароны разваривались в кашу. Он не умел ни солить, ни пробовать, ни следить за временем. Он просто бросал продукты в воду или на сковородку и ждал, что получится съедобное.
Иногда получалось. Чаще нет.
Через месяц он начал покупать готовое: салаты в контейнерах, котлеты, замороженные блинчики. Холодильник заполнился яркими упаковками, на которых красовались улыбающиеся семьи. Нина не комментировала. Она открывала свою полку, доставала свои продукты и готовила себе ужин. Рядом на плите разогревались его полуфабрикаты.
Однажды вечером он вошёл на кухню, когда она нарезала лук, и остановился рядом.
— Слушай, — сказал он. — Можно тебя спросить?
— Спрашивай.
— Как ты делала ту картошку? С чесноком?
Она отложила нож.
— Зачем тебе?
— Просто интересно. Хочу попробовать.
— Ты сам можешь найти рецепт.
— Я искал. Не получается так, как у тебя.
Она посмотрела на него. Он стоял, опустив плечи, в стареньком свитере с растянутыми рукавами. Лицо усталое, глаза виноватые, но виноватые как-то по-новому, не по-детски, а по-взрослому.
— Игорь, — сказала она. — Я не буду тебя учить.
— Понимаю.
— Не потому что злюсь. А потому что не хочу возвращаться в ту роль.
— Я не прошу вернуться. Просто рецепт.
— Тогда найди сам.
Он кивнул. Помолчал. Потом сказал:
— Ладно.
И вышел.
Она вернулась к луку, но нож в руке вдруг показался тяжёлым. Она подумала, что, может быть, была слишком резка. Что, может быть, он действительно хотел научиться. Что, может быть, надо было показать хоть раз.
Потом она вспомнила, как тридцать лет учила его всему: как складывать рубашки, как пользоваться стиральной машиной, как отличать свежий хлеб от вчерашнего. И как он каждый раз слушал вполуха и через неделю забывал.
Она снова взяла нож и продолжила резать.
Деньги он отдавал по частям. Сначала перевёл половину суммы за квартиру, потом задержал вторую половину на неделю, потом всё-таки перевёл. Долг за рыболовный набор он не упоминал, а она не напоминала. В банке ей сказали, что кредит оформлен на его имя и что она не несёт ответственности. Она это знала, но всё равно вздохнула с облегчением, услышав подтверждение.
Как-то вечером он положил на кухонный стол конверт. Небольшой, белый, без надписи.
— Что это? — спросила Нина.
— Часть долга. Не тот, что банку, а тот, что тебе.
— Я не считала тебя должным.
— Знаю. Но я считаю.
Она открыла конверт. Внутри лежали двенадцать тысяч рублей, аккуратно сложенные пополам.
— Это за что?
— За продукты. За те, что ты покупала за меня. Не за всё, конечно. За последние месяцы.
Она смотрела на деньги и не знала, что чувствует. Не радость, не облегчение, не торжество. Скорее удивление, как при виде знакомой вещи, которую давно считала потерянной.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что. Это должно было быть раньше.
— Да.
Он постоял ещё секунду, потом развернулся и ушёл в комнату. Она сложила деньги обратно в конверт, убрала в сумку и продолжила ужин.
На следующий день она купила себе новые перчатки, тёмно-синие, тёплые, с меховой подкладкой. Продавщица упаковала их в бумажный пакет, и Нина шла домой с этим пакетом в руке, чувствуя, как приятно он оттягивает пальцы. Не тяжело, не обременительно, а как тихое напоминание, что в мире есть вещи, которые принадлежат только ей.
К ноябрю жизнь вошла в новую колею. Нина вставала в шесть, готовила себе завтрак, уходила на работу. Возвращалась в шесть вечера, готовила ужин, ела за столом, сидя. Мыла свою посуду, ставила на место. Читала. Смотрела передачи. Иногда звонила Ларисе. Иногда приходил Олег, и они вместе пили чай, разговаривая о пустяках.
Игорь жил рядом, но не с ней. Он приходил после работы, разогревал ужин, ел перед телевизором, ложился спать. Они встречались в коридоре, кивали друг другу, расходились. Иногда он спрашивал что-нибудь по делу: не забыла ли она оплатить свет, не знает ли, где лежат запасные ключи. Она отвечала коротко и вежливо.
Однажды вечером она услышала, как он ходит по кухне. Открывает шкафы, гремит посудой, что-то бормочет. Она вышла из комнаты, заглянула.
Он стоял у плиты, растерянный, с ножом в одной руке и куском мяса в другой. На столе лежали несколько картофелин, головка чеснока, банка со специями. Все они выглядели так, будто их выбирали наугад.
— Что ты делаешь? — спросила она.
— Хочу запечь мясо, — ответил он. — Как ты.
— Ты не знаешь как.
— Не знаю. Но хочу попробовать.
Она подошла ближе. Посмотрела на мясо, которое он держал. Это был кусок свинины, красный, с прожилками жира, но совершенно неправильно нарезанный: поперёк волокон, толстыми ломтями.
— Так нельзя, — сказала она.
— Как тогда?
Она вздохнула. Взяла у него нож, повернула кусок другой стороной, показала пальцем, куда резать.
— Вдоль волокон. Тонкими пластами. Потом солить и оставлять минут на сорок.
— Понял.
— Потом мариновать. Горчица, чеснок, немного масла.
— А травы?
— Розмарин или тимьян. Что найдёшь.
Он кивнул, взял нож. Начал резать, медленно, старательно, с высунутым кончиком языка. Она наблюдала минуту, потом отступила.
— Дальше сам, — сказала она.
— Ага.
— Приятного аппетита.
— Спасибо.
Она вернулась в комнату. Села на диван, взяла книгу, но не читала. Слушала, как на кухне гремят кастрюли, шипит масло, скрипит дверца шкафа. Потом почувствовала запах горчицы и чеснока, чуть подгоревший, но всё равно узнаваемый.
Она отложила книгу. Закрыла глаза.
В голове мелькнула мысль, которую она давно гнала от себя: а что, если он действительно меняется? Что, если этот момент, эта картошка с чесноком, эта нерешительная попытка учиться что-то значат? Что, если они смогут вернуться к тому, что было, только уже иначе?
Она открыла глаза и посмотрела на дверь. За стеной шумел Игорь, бормоча себе под нос что-то ободряющее, как ребёнок, собирающий конструктор.
Потом она подумала о Зое Павловне, которая позвонит на следующей неделе и скажет: «Вот видишь, он старается. Может, вернёшься?» И о том, что придётся отвечать. И о том, что она сама пока не знает ответа.
Телефон завибрировал на столе. Она взглянула на экран. «Лариса».
— Алло?
— Ниночка, привет. Не разбудила?
— Нет. Что-то случилось?
— Нет-нет. Просто хотела спросить. Ты в субботу свободна? У меня пироги затеваются, приходи.
— С чем?
— С капустой. Как у тебя.
— Я приду. Только сама печь не буду.
— Да я и не прошу. Ты будешь сидеть, а я подавать. Договорились?
Нина улыбнулась.
— Договорились.
Она положила трубку. Из кухни донёсся треск, потом приглушённое ругательство, потом голос Игоря:
— Нина! У меня, кажется, горит!
Она встала. Дошла до двери, остановилась на пороге. Игорь стоял у плиты с прихваткой в руке, растерянный, с дымящейся сковородкой. Мясо на ней почернело с одного края и осталось сырым с другого.
— Что делать? — спросил он.
Она посмотрела на сковородку, потом на него. Тридцать лет она отвечала на этот вопрос. Тридцать лет подходила, брала, исправляла, спасала. Она знала, как убрать огонь, как снять пригоревшее, как вернуть блюду вид. Руки помнили. Ноги уже сделали полшага.
Она остановилась.
— Выключи конфорку, — сказала она. — Дальше сам.
— Нина.
— Что?
— Ты правда не поможешь?
— Я уже помогла. Сказала, что делать.
Он открыл рот, закрыл. Взгляд его метнулся к сковородке, потом обратно к жене.
— А если я всё испорчу?
— Тогда закажешь доставку.
— Я не умею.
— Научишься.
Она развернулась и пошла в комнату. За спиной послышался щелчок конфорки, шипение, стук сковородки о плиту. Потом голос Игоря, тихий, не обращённый ни к кому:
— Тридцать лет ведь готовила…
Она остановилась в коридоре, не оборачиваясь.
— Что ты сказал?
— Ничего.
— Повтори.
Пауза. Слышно было, как он переступает с ноги на ногу, как звякает вилка о край сковородки.
— Я сказал, что ты тридцать лет готовила, — произнёс он наконец. — А я ни разу не спросил, хочешь ли ты.
Нина стояла спиной к нему, глядя на закрытую дверь комнаты. В квартире было тихо, только тикали часы и где-то за стеной работал чей-то телевизор.
— Хотела ли я? — переспросила она, не поворачиваясь. — А ты правда хочешь знать ответ, Игорь?
