Анна стояла в дверях ванной с тряпкой в руках, когда услышала, как поворачивается ключ в замке.
— Я так и знала, что тут запущено, — раздался голос свекрови из прихожей.
Валентина Петровна вошла без звонка, как делала это почти каждый месяц, и Анна, не успев даже отложить тряпку, вышла ей навстречу.
— Валентина Петровна, добрый день. Мы вас не ждали.
— А я решила заскочить по дороге с работы. Дай, думаю, погляжу, как вы тут живёте.
Свекровь уже снимала туфли, придирчиво оглядывая прихожую, будто искала повод для замечания и знала, что найдёт его быстро.
— Игорь дома?
— Дома, в комнате.
— Игорёк! — крикнула Валентина Петровна в глубину квартиры, и через минуту в коридоре появился Игорь, на ходу застёгивая рубашку, с виноватым видом человека, которого застали врасплох.
— Мам, привет. Ты бы предупредила.
— Зачем предупреждать родного сына? Я тебя рожала, не предупреждая.
Игорь не нашёлся, что ответить, и, пробормотав что-то про роутер, который барахлит уже вторую неделю, скрылся в комнате. Анна проводила его взглядом. Так повторялось каждый раз. Стоило свекрови переступить порог, как муж находил себе занятие подальше от разговора, будто настройки интернета были важнее того, что происходило в его собственном доме.
Валентина Петровна прошла на кухню, провела пальцем по краю плитки над раковиной и покачала головой.
— Анечка, у вас тут швы желтеют. Видишь? Скоро плесень пойдёт, и плитку придётся менять целиком, а это, между прочим, не копейки.
— Валентина Петровна, мы моем регулярно, просто плитка старая, дом сдали давно.
— Старая, не старая, а следить надо. У меня вон в квартире всё блестит, а я одна живу, никто не помогает.
Анна промолчала. Она могла бы сказать, что после двенадцати часов на работе, после отчётов, после звонков клиентам, у которых постоянно горят сроки, у неё нет сил драить швы между плиткой зубной щёткой. Она могла бы напомнить, что они с Игорем выплачивают ипотеку за эту квартиру, а не получили её в подарок. Но она знала, что любые слова разобьются о стену уверенности свекрови в собственной правоте, и просто взяла чайник, чтобы поставить его на плиту.
— Чаю хотите?
— Немного, минут пятнадцать у меня есть. Я, собственно, зашла не просто так.
Валентина Петровна села за стол, аккуратно расправив юбку, и достала из сумки пакет, перетянутый обычной бечёвкой.
— Это тебе.
Анна взяла пакет, чувствуя, как внутри что-то мягкое и объёмное. Развернула бумагу и увидела махровую ткань грязно-розового цвета.
— Халат, — пояснила свекровь с видом человека, делающего царский подарок. — Хороший, тёплый, натуральный хлопок, сейчас таких днём с огнём не найдёшь. Всё синтетика везде, а этот, чувствуешь, какой мягкий?
Анна развернула вещь полностью и внутренне вздрогнула. Манжеты были покрыты катышками, у ворота не хватало одной пуговицы, а вторая едва держалась на нитке. От ткани шёл отчётливый запах чужих духов, сладковатый, приторный, похожий на аромат ландыша. Бирка была аккуратно срезана, будто ножницами, у самого шва.
— Спасибо, Валентина Петровна, — сказала Анна ровным голосом. — Очень мило с вашей стороны.
— Носи на здоровье. Дорогая вещь, между прочим, такую поискать. Я, когда увидела в магазине, сразу подумала о тебе.
Анна сложила халат обратно в пакет, стараясь не показывать, что заметила и катышки, и запах, и срезанную бирку. Она давно научилась не спорить со свекровью вслух, потому что любой спор превращался в долгий монолог о неблагодарности молодёжи и о том, как трудно быть щедрой в наше время.
Когда Валентина Петровна ушла, отчитав напоследок Игоря за то, что он до сих пор не поменял лампочку в подъезде, хотя это не входило в его обязанности вовсе, Анна отнесла пакет в спальню и убрала его на верхнюю полку шкафа, за сложенные полотенца, туда, где вещи лежат, но не попадаются на глаза.
Игорь вошёл в комнату, когда она закрывала дверцу шкафа.
— Ну как тебе подарок? — спросил он с надеждой в голосе, будто ждал, что жена обрадуется.
— Спасибо ей, конечно.
— Мама старалась, между прочим. Знаешь, сколько сейчас такие халаты стоят?
Анна повернулась к мужу и посмотрела на него внимательно, пытаясь понять, действительно ли он не замечает того, что видела она, или просто предпочитает не замечать.
— Игорь, у этого халата катышки на манжетах, оторвана пуговица и срезана бирка. И пахнет он духами твоей мамы.
— Ты вечно придираешься, — Игорь отвёл взгляд и присел на край кровати. — Может, она просто хотела дать тебе поносить что-то хорошее, что у самой не пригодилось. Это же от чистого сердца.
— Может быть, — сказала Анна и больше не стала развивать тему.
Она давно поняла, что спорить с мужем о его матери бесполезно. Игорь Андреевич Соколов был инженером-наладчиком, человеком аккуратным в работе и совершенно беспомощным в отношениях с собственной семьёй. Он боялся расстроить мать сильнее, чем боялся обидеть жену, и в любом конфликте выбирал путь наименьшего сопротивления, то есть молчание или бегство. Роутер в их квартире был настроен идеально уже три года, но стоило матери появиться на пороге, как Игорь вспоминал, что где-то там барахлит сигнал, и уходил его проверять.
Вечером, когда муж уснул, Анна лежала в темноте и думала о том, как они дошли до этой квартиры, до этой ипотеки, до этой жизни, в которой каждый день расписан по минутам, а выходных почти не бывает. Она вспоминала Воронеж, откуда была родом, старую пятиэтажку, в которой прошло её детство, мать, работавшую на заводе, отца, который рано ушёл из семьи. С четырнадцати лет Анна знала, что рассчитывать нужно только на себя, и эта уверенность помогла ей закончить экономический факультет, найти работу, переехать в Подмосковье и медленно, шаг за шагом, выстроить жизнь, в которой у неё была своя квартира, пусть и в ипотеку, свой муж, пусть и не самый решительный, и своя профессия, в которой она разбиралась лучше многих.
Она работала старшим бухгалтером в небольшой фирме, занимавшейся поставками строительных материалов. Работа была нервной, особенно в конце квартала, когда сдавались отчёты, а начальство требовало невозможного в невозможные сроки. Но Анна умела держать цифры в голове, умела находить ошибки там, где другие их не видели, и за это её ценили, хотя платили не так много, как хотелось бы.
Утром, как обычно, она встала первой, приготовила завтрак, разбудила мужа, и они вместе поехали на работу, потому что дорога до станции у них была общая, а дальше расходились в разные стороны. В электричке Анна привычно листала рабочую почту в телефоне, а Игорь смотрел в окно, думая о чём-то своём.
— Слушай, а мама вчера действительно старалась, — сказал он вдруг, продолжая вчерашний разговор, будто он и не прерывался. — Она же не обязана нам ничего дарить.
— Игорь, я не спорю, что она не обязана. Я просто заметила, что вещь ношеная.
— Может, она сама носила недолго, а потом решила, что тебе пригодится. Это же не преступление.
Анна вздохнула и посмотрела в окно, за которым мелькали унылые пейзажи спального района, серые дома, редкие деревья, ещё не успевшие озелениться после зимы.
— Хорошо, Игорь. Забыли.
Она действительно старалась забыть, убрать эту историю подальше, туда же, где лежал сам халат, за сложенные полотенца. У неё было слишком много других забот, чтобы тратить силы на выяснение отношений из-за куска ткани. Впереди был квартальный отчёт, впереди были переговоры с поставщиком, который постоянно задерживал документы, впереди была обычная, наполненная делами неделя.
На работе её ждала коллега Оксана, с которой она делила кабинет уже пятый год.
— Ты какая-то смурная сегодня, — заметила Оксана, разливая чай по кружкам. — Что случилось?
— Да ничего особенного. Свекровь заходила, подарок принесла.
— О, и что подарила?
— Халат.
— Красивый хоть?
Анна усмехнулась, вспоминая катышки и срезанную бирку.
— Скажем так, с историей.
Оксана рассмеялась и покачала головой.
— У меня то же самое было, когда я только замуж вышла. Свекровь мне сковородку подарила, а на дне ещё нагар от её блинов остался. Я тогда чуть не разрыдалась от возмущения, а муж говорил, что я преувеличиваю.
— Вот и мой говорит то же самое.
— Они все так говорят, Ань. Им проще думать, что мать не может ошибаться, чем признать, что она, ну, не подумала о чувствах другого человека.
Анна кивнула, вспоминая, что Оксана как-то давно рассказывала о своей свекрови, о постоянных придирках, о том, как трудно бывает молодой семье выстраивать границы, когда одна сторона считает, что имеет право вмешиваться во всё, от быта до финансов.
— У нас, кстати, скоро юбилей у Валентины Петровны, — сказала Анна, садясь за компьютер. — Шестьдесят лет. Отмечают у неё на работе, в отделе кадров, при всех коллегах.
— Подарок уже придумали?
— Пока нет. Но, думаю, придумаем.
Она не знала тогда, что подарок уже, в некотором смысле, был придуман, только не ею, а самой Валентиной Петровной, когда та вручила ей ношеный халат.
Дни шли своим чередом. Работа, дорога, дом, снова работа. Анна вставала в шесть тридцать, готовила завтрак, ехала в электричке, весь день проверяла счета и накладные, отвечала на звонки поставщиков, возвращалась домой почти в восемь, готовила ужин, проверяла квитанции по ипотеке, засыпала около полуночи, чтобы утром снова встать в шесть тридцать. Выходных у них с Игорем почти не было, потому что по субботам он часто выходил на подработки, а по воскресеньям Анна разбирала домашние дела, которые накапливались за неделю.
Ипотека забирала сорок две тысячи рублей в месяц, и они с Игорем договорились ещё в самом начале, что будут платить пополам, по двадцать одной тысяче рублей с каждого. Кроме этого, у них была общая подушка накоплений, которую они откладывали на досрочное погашение ипотеки, чтобы избавиться от долга быстрее и не переплачивать банку лишние проценты. Эта подушка была для Анны почти священной суммой, потому что она представляла собой будущую свободу, годы без банковских писем и напоминаний о платеже.
Через три недели после визита свекрови, в среду вечером, когда Анна проверяла последние цифры перед сном, Игорь вошёл в комнату с телефоном в руке и каким-то нервным, суетливым видом.
— Слушай, я тут подумал, — начал он, садясь рядом на кровать. — У мамы юбилей скоро. Шестьдесят лет всё-таки, круглая дата.
— Да, я помню.
— Может, подарим ей что-то серьёзное? Не просто цветы и конфеты, а что-то запоминающееся.
— Что ты имеешь в виду?
Игорь протянул ей телефон, на экране которого была открыта страница санатория «Сосновый бор».
— Путёвку. На две недели, всё включено, лечение, процедуры. Мама давно мечтала съездить куда-нибудь отдохнуть, а сама себе позволить не может, зарплата у неё не такая большая.
Анна взяла телефон, посмотрела на цену путёвки и почувствовала, как внутри неё что-то похолодело.
— Игорь, это стоит почти сто тысяч рублей.
— Ну да, но она же нам мать. Один раз в шестьдесят лет бывает.
— И откуда мы возьмём эти деньги?
Игорь отвёл взгляд, потом посмотрел куда-то в сторону окна, потом снова на неё.
— Я подумал, может, из общих накоплений. Мы же откладываем на досрочное погашение, а можем немного подвинуть сроки.
Анна медленно отложила телефон на тумбочку и повернулась к мужу всем корпусом.
— Игорь, ты вообще внёс свою половину взноса за этот месяц?
Муж замялся, и по его лицу Анна поняла ответ ещё до того, как он заговорил.
— Я как раз хотел сказать, у меня сейчас немного напряжённо с деньгами, часть зарплаты задержали на работе, я думал, ты не будешь против, если я в следующем месяце добавлю сразу за два.
— То есть в этом месяце за ипотеку плачу я одна, а ты предлагаешь взять деньги из общей подушки, которую мы с таким трудом копим, чтобы подарить твоей маме путёвку в санаторий?
— Ань, ну зачем ты так ставишь вопрос. Это же моя мама.
— Я не ставлю вопрос никак, Игорь, я просто констатирую факт. Сейчас за квартиру плачу я, а ты хочешь потратить наши общие деньги, отложенные на досрочное погашение ипотеки, на подарок, который выберет и оценит только твоя мама.
Игорь встал с кровати и прошёлся по комнате, явно раздражённый тем, что разговор пошёл не так, как он планировал.
— Ты просто её не любишь, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучала обида. — Ты никогда её не любила. Вот она тебе халат подарила от души, дорогую вещь, а ты нос воротишь. Теперь я хочу сделать для неё что-то хорошее, а ты опять против.
— Игорь, это не про любовь. Это про деньги, которые мы вместе откладывали на общую цель. Ты хочешь распорядиться ими в одностороннем порядке, даже не заплатив свою часть за этот месяц.
— Ты как будто специально всё усложняешь.
— Я ничего не усложняю. Я просто не дам потратить нашу подушку на подарок твоей маме, пока ты сам не внесёшь свою половину.
Игорь фыркнул и вышел из комнаты, хлопнув дверью не сильно, но достаточно, чтобы Анна поняла: разговор закончен, но конфликт нет. Она осталась сидеть на кровати, глядя в темноту за окном, и чувствовала, как внутри неё поднимается знакомая усталость, не физическая, а какая-то более глубокая, усталость от того, что в этом браке ей постоянно приходится отстаивать себя, объяснять очевидные вещи, доказывать то, что, казалось бы, должно быть понятно без слов.
Она вспомнила слова Оксаны про свекровь со сковородкой и подумала, что, наверное, у каждой женщины есть своя история о том, как приходится выстраивать границы, когда муж выбирает сторону матери просто потому, что боится с ней спорить. Это была не ненависть, не зависть, не что-то тёмное и разрушительное. Это была усталость от постоянного эмоционального шантажа, когда любое несогласие с планами свекрови превращалось в обвинение в нелюбви.
На следующий день, за обедом, Анна рассказала Оксане о разговоре.
— Он серьёзно хотел взять деньги из общей подушки? — переспросила та, не веря своим ушам.
— Серьёзно. И даже свою часть взноса не внёс.
— Ань, это уже не просто мамин сынок, это уже какая-то безответственность. А ты что решила?
— Решила, что подарком на юбилей займусь сама.
— В смысле?
Анна отпила чай и посмотрела в окно кабинета, за которым виднелась стоянка с редкими машинами.
— В смысле, что я найду, что подарить Валентине Петровне. Своё решение.
Оксана внимательно посмотрела на подругу, будто пыталась угадать, что у той на уме, но Анна не стала ничего объяснять. У неё ещё не было готового плана, была только твёрдая уверенность в том, что общие накопления она не тронет, и что подарок свекрови выберет она сама, без вмешательства мужа.
Следующие дни прошли в обычном рабочем ритме. Игорь больше не поднимал тему путёвки, но и свою половину взноса так и не внёс, ссылаясь на задержку зарплаты. Анна оплатила ипотеку полностью со своей карты, отметив про себя, что это уже второй раз за последние полгода, когда муж просит подождать до следующего месяца. Она не устраивала скандал, просто фиксировала факт, складывая его в общую картину их отношений, картину, в которой муж всё чаще оказывался пассивным наблюдателем, а не равным партнёром.
Вечерами, лёжа без сна, она иногда вспоминала, как они познакомились с Игорем на корпоративном мероприятии, куда её пригласила подруга, работавшая в той же фирме, где трудился будущий муж. Тогда он казался ей спокойным, надёжным человеком, не склонным к скандалам, умеющим слушать. Она не сразу поняла, что его спокойствие было не силой, а особой формой избегания, что за нежеланием спорить скрывался страх перед любым конфликтом, особенно с матерью, которая воспитывала его одна и привыкла, что последнее слово всегда остаётся за ней.
Валентина Петровна работала старшим инспектором отдела кадров в проектном институте, и эта должность, как казалось Анне, наложила отпечаток на весь её характер. Она привыкла проверять документы, находить недочёты, указывать людям на их ошибки, и точно так же вела себя в семье, проверяя быт невестки так, будто это была рабочая инспекция. При этом свои поступки она всегда преподносила как проявление щедрости и заботы, даже если эти поступки причиняли другим неудобства.
За неделю до юбилея Анна взяла отгул на полдня и поехала в торговый центр одна. Она ходила между магазинами, разглядывая витрины, но ничего не покупала. У неё в голове уже сложился план, и этот план не требовал денег из общей подушки, не требовал даже больших трат вообще. Она вспоминала слова свекрови, произнесённые с такой уверенностью три недели назад, натуральный хлопок, дорогая вещь, такую сейчас не найти, и эти слова, произнесённые тогда как похвала собственной щедрости, теперь казались Анне готовым сценарием для развязки.
Дома она достала с верхней полки шкафа пакет с халатом и осмотрела его внимательно, при дневном свете, без спешки. Катышки на манжетах были такими же заметными, как и три недели назад. Запах ландыша слегка выветрился, но всё ещё ощущался, если поднести ткань ближе к лицу. Пуговица, что едва держалась на нитке, так и болталась, а на месте бирки виднелся аккуратный след от ножниц.
Анна сложила халат заново, на этот раз бережно, будто готовила ценный экспонат к выставке, и убрала его обратно на полку, но уже не так далеко, как раньше. Она знала, что скоро он ей понадобится.
В субботу перед юбилеем она пошла в магазин подарочной упаковки, небольшую лавку недалеко от дома, куда изредка заходила за открытками. Продавщица, женщина средних лет с добрыми глазами, предложила ей несколько вариантов коробок.
— Для какого случая ищете?
— Юбилей, шестьдесят лет.
— О, тогда нужно что-то торжественное. Вот, посмотрите, бордовая коробка, очень солидно смотрится, с ней можно и золотую ленту взять, будет прямо празднично.
Анна провела рукой по бархатистой поверхности коробки, представила, как будет смотреться в ней сложенный халат, и кивнула.
— Беру.
Вечером того же дня, когда Игорь ушёл к соседу помогать с ремонтом машины, Анна разложила на кровати бордовую коробку, золотую ленту и злополучный халат. Она аккуратно сложила вещь, разгладила складки руками, стараясь придать ей максимально презентабельный вид, насколько это было возможно с катышками на манжетах и оторванной пуговицей. Затем уложила халат в коробку, закрыла крышку и перевязала лентой, завязав аккуратный бант, какой обычно завязывают на действительно дорогих подарках.
Она не испытывала злости, скорее спокойную решимость человека, который устал молчать и решил, наконец, расставить всё по местам. Она не собиралась устраивать сцену специально ради того, чтобы унизить свекровь. Она просто хотела вернуть то, что принадлежало Валентине Петровне, туда, откуда это, по всей видимости, изначально пришло, домой, к хозяйке.
В воскресенье утром, в день юбилея, Анна проснулась рано, хотя торжество должно было начаться только в четыре часа дня, в проектном институте, где работала свекровь. Она выпила кофе на кухне в тишине, пока Игорь ещё спал, и посмотрела на бордовую коробку, стоявшую на верхней полке в прихожей, готовую к выходу.
Игорь проснулся около десяти и, увидев коробку, спросил, что это.
— Подарок для твоей мамы, — ответила Анна спокойно.
— А что внутри?
— Увидишь на торжестве.
— Может, покажешь сейчас? Хочу быть уверен, что всё в порядке.
— Всё в порядке, Игорь. Не переживай.
Муж пожал плечами и не стал настаивать, решив, видимо, что жена всё-таки прислушалась к его словам и купила что-то приличное. Он собирался идти на юбилей позже, после обеда, потому что договорился встретиться с приятелем по дороге, и Анна решила ехать отдельно, сославшись на то, что ей нужно заехать за цветами.
На самом деле цветы у неё уже были куплены заранее, скромный, но красивый букет из белых хризантем, который она держала в руках, выходя из электрички на станции недалеко от проектного института. В другой руке она несла бордовую коробку, перевязанную золотой лентой, и со стороны казалось, что это действительно щедрый и продуманный подарок.
Проектный институт располагался в старом здании советской постройки, но отдел кадров, где работала Валентина Петровна, находился на втором этаже, в просторном кабинете, который в этот день был украшен воздушными шарами и растяжкой с надписью «С юбилеем!». Сотрудники накрыли длинный стол закусками, кто-то принёс торт, кто-то шампанское, и атмосфера в кабинете была праздничной, немного шумной, наполненной смехом и поздравлениями.
Анна вошла, когда торжество уже было в разгаре. Валентина Петровна, в новом синем платье, с уложенной причёской, сидела в центре внимания, принимая поздравления от коллег. Рядом с ней стояла женщина лет пятидесяти семи, крепкого телосложения, с добрым, но проницательным лицом. Это была Людмила, коллега свекрови, с которой та проработала бок о бок почти двадцать лет.
— А вот и невестушка пришла, — громко произнесла Валентина Петровна, заметив Анну в дверях. — Проходи, проходи, мы тебя ждали.
Анна подошла, поздоровалась с коллегами, вручила букет хризантем, который Валентина Петровна приняла с довольным видом, тут же передав секретарше, чтобы поставили в вазу.
— А где Игорёк?
— Скоро будет, задержался немного.
— Ну ничего, главное, ты пришла. Садись, угощайся.
Валентина Петровна была явно в приподнятом настроении, и, обращаясь к коллегам, начала рассказывать о планах на ближайшее будущее с гордостью в голосе.
— Представляете, дети мне подарок готовят, путёвку в санаторий. Игорёк давно обещал, что как заработает, сразу маму на отдых отправит. Хороший у меня сын, заботливый.
Людмила, стоявшая рядом, кивнула с улыбкой, но в глазах её мелькнуло что-то похожее на сомнение, будто она вспомнила что-то не слишком приятное.
— Валь, а помнишь, ты в прошлом году в командировку ездила, в тот дом отдыха под Тверью? Ты тогда тоже говорила, что путёвку тебе оплатили.
Валентина Петровна слегка нахмурилась, но быстро вернула на лицо праздничную улыбку.
— Людочка, это было по работе, институт оплачивал. А сейчас дети хотят порадовать, от души.
Анна слушала этот разговор молча, держа в руках бордовую коробку, и ждала подходящего момента. Она видела, как коллеги свекрови, женщины разных возрастов, поглядывают на коробку с интересом, гадая, что же внутри такого красивого. Валентина Петровна, заметив, что все взгляды устремлены на подарок, тоже обратила на него внимание.
— Анечка, а это ты мне принесла?
— Да, Валентина Петровна, это вам.
По кабинету пронёсся лёгкий шёпот предвкушения. Кто-то из коллег даже придвинулся ближе, чтобы лучше видеть. Свекровь, явно польщённая вниманием, взяла коробку из рук невестки и поставила её на стол перед собой.
— Ох, какая красивая упаковка. Дорогая, наверное.
— Открывайте, Валентина Петровна, не буду вас томить.
Свекровь потянула за золотую ленту, развязала бант, и лента упала на стол мягкими кольцами. Она подняла крышку коробки, и в кабинете на мгновение стало тихо, все ждали, что там внутри окажется нечто по-настоящему ценное, ведь коробка была такая солидная, а лента такая праздничная.
Валентина Петровна отогнула тонкую упаковочную бумагу и замерла. В коробке лежал махровый халат грязно-розового цвета, тот самый, с катышками на манжетах, с оторванной пуговицей, со следом от срезанной бирки. Запах ландыша, хоть и слегка выветрившийся, всё же ощущался в воздухе, стоило коробке открыться.
— Это… — начала было Валентина Петровна, но не договорила.
Людмила, стоявшая рядом, вытянула шею, чтобы разглядеть подарок получше, и вдруг её лицо изменилось. Она узнала халат.
— Валь, это же твой халат, — сказала она удивлённо, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я его точно помню, мы же вместе в командировку ездили, в тот самый дом отдыха под Тверью, ты его тогда с собой брала. Ещё духи твои так пахли, ландыш серебристый, я запомнила, потому что сама такие же покупала.
По кабинету пробежал лёгкий шёпот, кто-то из коллег хмыкнул, кто-то отвёл взгляд, стараясь не показать неловкости момента. Валентина Петровна побледнела, быстро захлопнула крышку коробки, будто пытаясь спрятать улику от посторонних глаз, но было уже поздно, все успели разглядеть и катышки, и оторванную пуговицу.
— Анна, что это значит? — спросила свекровь, стараясь сохранить остатки достоинства в голосе, хотя руки её заметно дрожали.
Анна стояла спокойно, глядя на свекровь без злости, но и без всякого желания оправдываться.
— Это тот самый халат, который вы подарили мне три недели назад, Валентина Петровна. Помните, вы тогда сказали, что это дорогая вещь, натуральный хлопок, такую сейчас не найти. Я решила, что раз вещь такая ценная, пусть она вернётся к своей настоящей хозяйке.
В кабинете повисла тишина, только откуда-то из угла донёсся сдавленный смешок, который тут же затих под общим напряжением момента.
— Ты специально это устроила, при всех, — прошептала Валентина Петровна, и в голосе её послышалась настоящая растерянность, смешанная с обидой.
— Я не устраивала ничего специально, Валентина Петровна. Я просто вернула подарок, который вы мне вручили. А что касается путёвки, о которой вы только что рассказывали коллегам, её не будет.
— Почему это?
— Потому что ипотека у нас с Игорем делится пополам, а в этом месяце за квартиру плачу я одна, потому что Игорь свою часть не внёс. А общую подушку, которую мы откладываем на досрочное погашение ипотеки, я тратить не позволю. Ни на путёвки, ни на подарки, которые придумывает кто-то один, не спросив второго.
Людмила смотрела на эту сцену широко раскрытыми глазами, явно не ожидая такого поворота от, казалось бы, обычного семейного праздника. Другие коллеги тоже молчали, кто-то заинтересованно, кто-то с сочувствием, кто-то с плохо скрываемым любопытством.
— С юбилеем вас, Валентина Петровна, — сказала Анна ровным голосом. — Халат пригодится дома, он тёплый, вы сами говорили.
Она развернулась и направилась к выходу, не дожидаясь ответа, не оборачиваясь на застывшие лица коллег, на растерянную свекровь, всё ещё сжимавшую в руках закрытую бордовую коробку. Дверь кабинета мягко закрылась за её спиной, и Анна почувствовала, как в груди у неё что-то отпустило, будто она наконец сбросила груз, который несла три недели, а может быть, и намного дольше.
Она спустилась по лестнице старого здания, вышла на улицу, где уже сгущались вечерние сумерки, и медленно пошла к станции, вдыхая прохладный воздух ранней осени. В голове проносились разные мысли, о том, как отреагирует Игорь, когда узнает о случившемся, о том, простит ли её свекровь, хотя, если задуматься, простить она должна была бы не Анну, а саму себя за ту фальшь, которую попыталась выдать за щедрость.
Домой Анна добралась около семи вечера. Игорь уже был там, сидел на кухне с мрачным выражением лица, и по одному только взгляду она поняла, что он уже всё знает, наверное, мать позвонила ему сразу после её ухода.
— Как ты могла, — начал он, едва она переступила порог, даже не дав снять куртку. — Мама мне только что звонила, вся в слезах. Ты унизила её перед всем отделом, перед коллегами, с которыми она работает двадцать лет.
Анна спокойно повесила куртку на вешалку, разулась, прошла на кухню и села напротив мужа, чувствуя усталость, но не от разговора, который предстоял, а от всего этого долгого, наполненного напряжением дня.
— Игорь, я не убирала вещи в шкаф, я вернула их на место, туда, откуда они пришли.
— Ты специально это придумала, чтобы опозорить её. Ты же прекрасно знала, что там будут коллеги, что все будут смотреть.
— Я знала, да. Так же, как твоя мама прекрасно знала, что дарит мне ношеный халат с чужими катышками и своими духами, когда говорила, что это дорогая вещь, которую сейчас не найти.
Игорь замолчал, будто пытался найти аргумент, но не находил его.
— А путёвка, — продолжила Анна. — Свою половину взноса за этот месяц ты так и не перевёл. Переведёшь, когда получишь зарплату. Это не обсуждается.
— Ты невыносима, — сказал он наконец, и голос его дрогнул от раздражения. — Ты не уважаешь мою семью, ты не уважаешь мою маму.
— Я уважаю нашу семью, Игорь. Свою и твою одновременно. Просто уважение не означает, что я буду молчать, когда из наших общих денег, которые мы откладываем на досрочное погашение ипотеки, пытаются оплатить подарок, придуманный в одностороннем порядке, без моего согласия.
Игорь встал из-за стола, прошёлся по кухне, остановился у окна, глядя куда-то в темноту вечернего двора.
— Что мне теперь маме сказать?
— Передай ей, пусть бережёт халат, он тёплый, зимой пригодится. А на курорт она поедет, когда ты сам заработаешь на путёвку, без моей карты и без нашей подушки.
Больше Анна не стала ничего добавлять. Она поднялась из-за стола, вышла из кухни и направилась в комнату, оставив мужа одного стоять у окна с растерянным, застывшим выражением лица. Дверь за ней закрылась негромко, но окончательно, будто ставя точку в разговоре, который, впрочем, точкой ещё не заканчивался, а лишь замирал на время, чтобы, возможно, продолжиться завтра, или послезавтра, или через неделю, когда придёт время переводить зарплату и решать, кто в этой семье прав, а кто должен наконец научиться отстаивать себя, не боясь ничьего недовольства.
