Кошка сидела на нижней ступеньке подъезда и смотрела так, будто знала Валентину Сергеевну лично. Серая, с белым пятном на груди, худая. Шерсть сухая, топорщилась на боках. Когда садилась, поджимала заднюю правую лапу.
Вчера она появилась здесь впервые. Мяукала, ходила кругами перед дверью, заглядывала в глаза каждому, кто выходил из подъезда. Валентина тогда обошла её стороной и пошла за хлебом. Кошек во дворе хватало, подкармливать одну значило подкармливать всех.
Вечером, уже в тапочках, она всё-таки вынесла блюдце с молоком. Поставила у порога, сказала «ешь» и закрыла дверь. Утром блюдце стояло полным. Молоко кошке было не нужно.
Октябрьское утро пахло мокрой землёй и палой листвой. Ветер забирался под воротник. Валентина застегнула бежевый плащ на единственную верхнюю пуговицу, нижнюю оторвала ещё в сентябре, да всё руки не доходили пришить.
Кошка не мяукала. Просто поднялась, сделала два шага вперёд и обернулась.
– Ну чего тебе?
Зелёные глаза мигнули. Кошка двинулась дальше. Хромала, но шла уверенно, будто маршрут выучила за ночь.
Валентина поправила седой пучок и пошла к магазину. Привычный путь: мимо гаражей, через арку, вдоль забора с облупившейся краской. Правое колено ныло после дождей, как всегда в это время года.
Она жила одна девятый год. После Виктора квартира стала просторнее, чем нужно. Телевизор работал с утра до ночи, не ради новостей, а ради голосов. Дочь звонила из Саратова по воскресеньям, спрашивала про давление и погоду, и разговор заканчивался быстрее, чем остывал чай.
Кошка шла следом. Не рядом, не под ногами, а в трёх шагах позади. И каждый раз, когда Валентина оборачивалась, замирала и ждала.
У магазина животное село на бордюр. Валентина толкнула дверь и подумала:
– Отстанет.
Десять минут в очереди. Хлеб, кефир, пачка чая. И печенье, которое обычно не покупала, потому что зубы не те. Но стало жалко себя, и печенье легло в пакет.
Когда вышла, кошка сидела на том же месте. Та же поза, та же неподвижность. Но когда Валентина повернула к дому, кошка двинулась в другую сторону.
Пять метров, остановка, взгляд через плечо. Ни звука.
– Ты куда-то зовёшь, что ли?
Валентина сказала это вслух и удивилась собственному голосу. Одна, на улице, разговаривает с кошкой. Хорошо, что соседей рядом нет.
Кошка повернула за угол.
Можно было вернуться. Чайник. Телевизор. Сериал в четыре. Каждый день как вчерашний, и ни один не требует решений.
Но она перехватила пакет в левую руку и пошла за угол.
Кошка вела уверенно. Больше не оглядывалась, будто поняла: человек решился. Через двор с детской площадкой, где качели скрипели на ветру пустыми сиденьями. Мимо лавочки с треснувшей перекладиной, мимо трансформаторной будки с надписью «Лена + Миша», выцветшей до призрачного розового.
Асфальт блестел после ночного дождя. Листья прилипали к подошвам, и Валентина чувствовала, как влага проникает сквозь тонкие ботинки. Она давно не ходила так далеко от дома, и колено напоминало о себе на каждом шагу.
Но кошка шла, не ускоряясь и не замедляясь, и приходилось подстраиваться.
Валентина не бывала в этих дворах давно.
Сирень. Огромный куст у третьего подъезда, сейчас почти голый. Жёлтые листья свисали мокрыми лоскутами. Летом он закрывал окна первого этажа, и в комнате пахло сладким даже через стекло. Валентина помнила этот запах. Помнила, как сидела на маленькой кухне с чашкой в руках, а за окном гудели пчёлы.
Грудь сдавило.
Здесь живёт Лидия Тимофеевна. Первый этаж, квартира слева. Когда-то они виделись каждую неделю: чай с вареньем из крыжовника по рецепту Лидиной матери, длинные разговоры о внуках и о том, как дорожает всё на свете. Потом Валентине стало тяжелее ходить. Потом нашлись дела. Она не забыла Лидию. Просто каждый раз было удобнее остаться дома.
Кошка сидела у подъездной двери.
Домофон не работал. Валентина потянула дверь, и петля заскрипела так, будто её не трогали с весны. В подъезде пахло сыростью и чем-то кислым, подвальным. Лампочка над головой мигала, не решаясь: светить или погаснуть.
Квартира Лидии. Дверь толкнула – не заперто. Кошка протиснулась внутрь и исчезла в темноте.
Валентина стояла на пороге с пакетом в руке. Дыхание застряло между грудью и горлом. Позвать получилось не сразу, пришлось откашляться, прежде чем голос вернулся.
– Лидия Тимофеевна? Это Валя. Вы дома?
Тишина.
Она шагнула внутрь.
В коридоре пахло лекарствами, пылью и застоявшимся воздухом. Обои отслаивались у плинтуса. На вешалке висели зелёная шерстяная кофта, зимняя куртка и чёрный берет. Валентина знала эту кофту: Лидия надевала её на каждую их встречу, и ворот вытянулся так, что левое плечо всегда торчало выше правого.
На кухне, на полу, лежала Лидия Тимофеевна.
На боку, подогнув ногу. Ночная рубашка задралась до колена, кожа на щиколотке лиловая.
– Валя…
Голос сухой и тонкий, как бумага, которую слишком долго держали на свету. Губы потрескались, в углах запеклась белая корочка. Рядом на плитке стояла пустая кошачья миска с засохшим следом на дне.
Кошка подошла к хозяйке и легла рядом. Прижалась боком к её руке. Лидия пошевелила пальцами по серой шерсти, едва заметно, одними кончиками.
Валентина поставила пакет и опустилась на колени. Плитка ледяная даже сквозь ткань. Она взяла ладонь Лидии, и кожа оказалась такой холодной, что свело зубы.
– Когда упали?
– Вчера. Утром. За чайником потянулась, нога подвернулась.
Хриплый вдох.
– Кричала, но стены толстые, Валя. Дверь теперь не запираю – мало ли что со мной. Но вот толку-то. Никто не слышит.
Каждое слово давалось ей как подъём по лестнице.
– Дымка ушла вчера утром через форточку. Я думала, бросила. Кошки ведь уходят, когда…
Не закончила.
Валентина достала мобильный. Пальцы промахивались мимо цифр, экран расплывался. Набрала с третьей попытки.
– Скорая. Женщина, за восемьдесят, на полу вторые сутки. Похоже, перелом бедра. Записывайте адрес.
Пока ждали, Валентина принесла воды. Она поднесла стакан к губам Лидии и держала, пока та пила маленькими глотками. Вода стекала по подбородку на воротник ночной рубашки, и обе молчали, потому что слова были лишними.
Кухня была знакомой до боли. Жёлтый абажур. Клеёнка с вишенками, которую Лидия стелила по праздникам, а теперь не снимала совсем. Банка с крупой наполовину пустая. На холодильнике магнит из Анапы с потрескавшимся от времени пластиком.
Валентина вспомнила, как сидела за этим столом. Крыжовенное варенье, горячий чай, и Лидия рассказывала про сына, который уехал в Новосибирск и звонил всё реже. Валентина кивала и думала о своём. А потом перестала приходить. Не поссорились, не обиделись. Просто так бывает: расстояние в три двора становится больше расстояния в три города.
– Давно ты не заходила, Валя.
Не упрёк. Факт, как температура на градуснике.
– Давно.
Она хотела добавить «дела были», но язык не повернулся. Потому что дел не было. Были сериал в четыре, сон после обеда и привычка обходить чужую жизнь стороной. Точно так же, как кошку у подъезда.
– Я ей вчера молоко вынесла. Дымке. А она не стала пить.
Лидия улыбнулась одним уголком рта.
– Она не за едой ходила, Валя. Она за тобой.
Кошка лежала у бедра хозяйки, свернувшись клубком. Хромая лапа подогнута, глаза прикрыты.
За окном зашуршал дождь. На подоконнике стоял горшок с засохшим кактусом, и земля потрескалась так давно, что трещины стали рисунком.
Скорая приехала через двадцать минут. Фельдшеры осмотрели, подняли на носилки. Лидия вцепилась в рукав Вали и сказала тихо:
– Дымку не бросай. Пожалуйста.
Носилки вынесли из подъезда. Кошка пошла следом до порога и остановилась. Дальше не сунулась, будто знала: в машину нельзя. Двери скорой закрылись, мигалка полоснула по стене дома, по облупленной штукатурке, по голым ветвям сирени.
Валентина нагнулась. Колено хрустнуло. Она подняла кошку и прижала к плащу. Бежевая ткань, оторванная пуговица, мокрая серая шерсть. Дымка не вырвалась. Прижалась и заурчала так тихо, что звук можно было спутать с дрожью.
Пакет с хлебом остался на кухне у Лидии. Но Валентина сидела на своём табурете и смотрела, как Дымка ест.
Долго. Не отрываясь.
Валентина положила руки на колени.
Завтра она поедет в больницу. Повезёт чай и варенье из крыжовника, пусть покупное. Лидия всегда говорила, что покупное не сравнится с домашним. Но Валентина теперь знала: дело никогда не было в варенье.
Дымка допила, подошла и легла у её ног. Хромая лапа вытянулась. Глаза закрылись.
Блюдце на полу опустело. И впервые за два дня это значило, что всё нужное сделано.
