— Мам, я на развод подала. Только прошу, не начинай сразу уговаривать меня передумать.
Тамара Ивановна поставила чашку на блюдце так резко, что чай выплеснулся на клеёнку.
— На какой развод, Вика? С Олегом, что ли? Ты с кем ещё разведёшься?
— С Олегом. Заявление уже подано. Я не собираюсь забирать его обратно.
— Господи! — мать прижала ладонь к груди и откинулась на спинку стула. — Вот так приехала в воскресенье и сообщила? А меня спросить? Я тебе кто вообще?
— Ты моя мама. Поэтому я сама и приехала, а не сообщение отправила.
— Значит, решение приняла без меня, а теперь ставишь перед фактом. Прекрасно. И чем он тебе так не угодил? Не пьёт, по чужим бабам не ходит. Живёте в квартире, никто вас не выгоняет.
Виктория сняла осенний кардиган, но на крючок его вешать не стала. Положила на свободный стул. Она хорошо знала эту кухню: старый буфет с рядами стаканов, плита, на ручке которой мать непременно завязывала полотенце узлом, клеёнка с розами, когда-то розовыми, а теперь почти серыми. За много лет здесь мало что изменилось. Даже пятна у вентиляции мать закрашивала одной и той же белой краской, и они всё равно проступали.
— Он почти два года не работает, мам. И работать не собирается.
— Ну, ты преувеличиваешь. Мужчина не может взять первую попавшуюся должность. Ему надо что-то по себе искать.
— А мне, получается, можно брать любую работу? И первую, и вторую, и по вечерам сидеть, пока он дома в игры играет?
— Ты опять на деньги переводишь. Семья не бухгалтерия.
— Когда за квартиру платить нечем, очень даже бухгалтерия.
Тамара Ивановна поджала губы. Она пригласила дочь на воскресный обед ещё в середине недели, рассчитывала угостить её котлетами и расспросить о работе. Виктория приехала одна, хотя обычно мать первым делом интересовалась, где Олег. Сегодня дочь даже не сняла уличные туфли — только вытерла подошвы у порога. От этого у Тамары Ивановны появилось неприятное ощущение, будто разговор закончится куда раньше обеда.
— Расскажи по-человечески, что у вас случилось, — сказала она. — Из-за одной ссоры люди не разводятся.
— А я не из-за одной.
Когда Виктория выходила замуж, Олег работал мастером по обслуживанию оборудования в частной фирме. Получал не огромные деньги, зато стабильно, и относился к работе серьёзно. Окончательно он перестал там работать почти два года назад: поссорился с начальником из-за графика и ушёл, не найдя другого места. Первые месяцы Виктория его поддерживала. Составляла вместе с ним резюме, пересылала подходящие объявления, даже договорилась с бывшим однокурсником, чтобы тот сообщил о вакансии. Олег тогда обиделся: жена, мол, считает его ни на что не способным и тащит на первую подвернувшуюся работу.
— Я же не пойду за копейки только потому, что тебе спокойнее, — говорил он. — У меня опыт есть. Подожду нормального предложения.
Виктория согласилась подождать. На квартире они не экономили — снимали небольшую двухкомнатную, до центра было удобно добираться, переезжать не хотелось. По вечерам она проверяла семейные расходы и убеждала себя, что всё временно. Если пару месяцев не покупать лишнего, проживут.
Потом Олег начал вставать ближе к обеду. Говорил, что ночью откликался на вакансии, но чаще Виктория видела на экране компьютера игру. Он стал раздражаться на звонки рекрутеров и находил причину отказаться: то далеко ехать, то рабочая одежда не нравится, то коллектив наверняка неприятный. Через полгода он уже почти не открывал сайты с объявлениями.
— Что там нового? — спрашивала Виктория.
— Ничего стоящего. Ты думаешь, хорошие места каждый день раздают?
— Я думаю, что нам нужно за аренду платить.
— Так мы платим. Что ты опять начинаешь?
Это «мы» сначала даже не задевало Викторию. Потом стало неприятно. Потому что за квартиру платила она, продукты покупала она, за телефон мужа переводила деньги тоже она. Из его прежней зарплаты почти ничего не осталось. Зато оставался долг по кредитной карте, которую Олег оформил ещё работающим. На ней висели покупки для себя: наушники, комплектующие к компьютеру, спортивный велосипед, на котором он за всё лето выехал три раза. Когда пришёл срок минимального платежа, муж попросил помочь. Не навсегда, конечно, просто пока не устроится.
— Вика, ты же понимаешь, проценты пойдут. Давай закроем этот месяц, потом всё верну.
Она закрыла. Затем следующий. А возвращать было не из чего.
На основной работе Виктория занималась закупками для небольшой производственной компании. Она неплохо знала своё дело, но зарплата оставалась обычной. Чтобы не залезать в долги самой, по вечерам взяла подработку: проверяла заявки и сводила таблицы для знакомой фирмы. Два раза в неделю приезжала домой поздно. В остальные дни сидела с ноутбуком после ужина.
Олег не радовался, что жена нашла выход. Он жаловался на её отсутствие.
— Мы вообще вместе живём или просто соседи? — однажды спросил он, когда Виктория открыла ноутбук.
— Если тебе хочется посидеть вдвоём, помоги сначала с посудой. Я закончу до одиннадцати, и поговорим.
— То есть теперь мне ещё и тарелки мыть? Ты же видишь, я целый день за компьютером сидел, голову себе заморочил.
— Чем заморочил?
— Поисками. Не начинай.
Она тогда промолчала, потому что очень хотела спать. Утром нашла раковину такой же полной.
Тамара Ивановна слушала эти подробности с явным неудовольствием. Она всё ещё сидела у стола, держа чашку обеими руками.
— Ну и что, — наконец сказала она. — Ты же видишь, что он не справляется. Может, ему тяжело. Не каждый мужчина легко переносит отсутствие работы.
— Мне тоже тяжело, мам. Только коммуналку никто не отменяет от того, что мне тяжело.
— Мужики по-другому устроены. На них давить нельзя.
— А на меня можно?
— Ты не передёргивай. Я тебя растила, я знаю, что ты упрямая. Как прижмёт, сразу за два дела берёшься, а потом злишься, что никто не оценил.
Виктория хотела возразить, но вдруг устала. Это был знакомый разговор. Когда Олег не платил за себя, виноватым оказывалось её желание платить вовремя. Когда дома не было приготовленного ужина, виновата была подработка. Мать теперь повторяла то же самое, только более мягкими словами.
— Я не прошу медаль, — ответила Виктория. — Я прошу, чтобы взрослый человек сам хотя бы на себя зарабатывал. И перестал считать мои деньги своими.
— А он что, отбирает у тебя кошелёк?
— До такого не дошло. Но послушай, что он мне на прошлой неделе предложил.
Последняя ссора произошла в четверг. Виктория вернулась с работы, купила по дороге хлеб и молоко, а дома обнаружила Олега в той же футболке, в какой оставляла его утром. На мониторе висела заставка новой игры. Муж не поздоровался, только повернулся на стуле и сообщил, что нашёл отличный компьютер. Для него нужно было оформить кредит.
— Серьёзно? — спросила она. — У тебя по прежней карте долг ещё не погашен.
— Старый компьютер уже не тянет. А если я хочу нормально развиваться, мне нужна техника. Ты же сама говоришь, что надо чем-то заниматься.
— Работу искать можно и на нынешнем. Ты на нём прекрасно играешь.
— Ты вообще не разбираешься. Там характеристики другие. И потом, мы возьмём рассрочку, не так уж много в месяц.
— Кто возьмёт? У тебя доходов нет.
Олег перестал улыбаться.
— Значит, опять начнёшь считать, кто сколько внёс? Нормальная жена поддерживает мужа, пока он ищет себя. Я ведь тебя не бросил, когда ты уставала и жаловалась на начальство.
— Какое отношение моя усталость имеет к кредиту на игрушку?
— Вот именно поэтому я с тобой ни о чём не могу договориться. Ты видишь во мне не мужа, а какую-то статью расходов.
Он долго объяснял, как унизительно для мужчины просить у жены помощи. При этом от самой помощи отказываться не собирался. В какой-то момент Виктория спросила, что именно он сделал за последнюю неделю ради поиска работы. Олег перечислил два объявления, которые открыл, но ни на одно не откликнулся. Потом сказал, что жена специально придирается, потому что привыкла всем командовать.
— А ты попробуй хоть месяц без моей зарплаты прожить, — сказала Виктория.
— Да проживу. Думаешь, только ты деньги зарабатывать умеешь?
— Отлично. Тогда новый компьютер купишь себе сам.
— Хорошо, — зло ответил он. — Запомню, как ты меня поддержала.
Вечером она открыла папку с документами и поняла, что уже не впервые представляет, как будет жить отдельно. Мысль эта появилась ещё зимой, когда после очередного платежа за долг Олега ей пришлось отложить лечение зуба. Тогда она испугалась самой идеи развода. Сейчас испуг прошёл. Осталась усталость и очень простой вопрос: зачем она продолжает делать вид, что ничего не изменится?
На следующий день Виктория уточнила, куда подавать заявление. Бумаги подготовила сама и подала их, не ожидая очередного семейного совета. Олег узнал вечером. Он сначала рассмеялся, потом решил, что это способ его напугать.
— Психанула и побежала жаловаться? — спросил он. — Ну давай, разводись. Через неделю сама будешь звонить.
— Звонить по поводу чего?
— По поводу того, что одной дорого жить. Ты же даже не представляешь, сколько всего надо решать.
— Представляю. Я этим два года занимаюсь.
— Опять это твоё «два года». Я не специально без работы сижу.
— Тогда найди её. Но уже без расчёта на мою зарплату.
Она не стала выгонять Олега в тот же вечер. Квартира была съёмная, у них оставались общие бытовые вещи, нужно было договориться с хозяином жилья и решить, как разъезжаться без дополнительных долгов. Виктория собиралась заняться этим в ближайшие дни. Ей важно было не вернуться в прежнее положение из-за спешки. А в воскресенье она приехала к матери, потому что хотела сама рассказать о принятом решении.
— И ты из-за компьютера всё разрушила? — спросила Тамара Ивановна, когда дочь закончила. — Не купила бы, и дело с концом.
— Компьютер был последней каплей. До него были долги, аренда, две работы. Я годами просила его искать работу.
— Всё-таки могла бы ещё попробовать.
— Сколько, мам? Ещё два года? До следующего кредита?
Тамара Ивановна подвинула к дочери тарелку с котлетами. Еда давно остыла.
— Сядь и поешь. На голодный желудок у тебя всегда характер хуже.
— Я не голодная.
— И это тоже теперь моя вина?
— Не говори так. Я же не ругаться приехала.
— А как мне это назвать? Приехала и заявила, что семью бросаешь. Детей у вас нет, забот никаких особенных. Молодые ещё, можно всё поправить.
Виктория наконец села. Её особенно задело это «забот никаких». Она не жаловалась матери каждый раз, когда не хватало на проезд или приходилось переносить собственный отпуск. Тамара Ивановна видела только внешнюю сторону: дочь работает, не просит денег, муж живёт дома. Значит, всё терпимо. И чем меньше Виктория жаловалась, тем легче матери было считать её решение капризом.
— Ты думаешь, я не пробовала? Я ему и резюме помогала делать, и знакомым звонила. Он обижался. Потом перестал даже отвечать на предложения. Ты сама его месяц назад спрашивала о работе. Что он сказал?
— Что ищет.
— Вот. И ты поверила. А я проверяю всё это каждый день и уже не верю.
Мать провела ладонью по клеёнке, разглаживая складку возле тарелки. В кухне было тепло, но Тамара Ивановна всё равно плотнее запахнула старый вязаный кардиган.
— Может, вам ребёнка родить? — сказала она после паузы. — Мужчины, когда отцами становятся, меняются. Почувствует ответственность. Будет ради кого на работу вставать.
Виктория сначала подумала, что ослышалась.
— Кого родить?
— Ребёночка. Тебе тридцать четыре. Не надо делать вид, что время бесконечное. Олегу тоже пора взрослеть. А так вы друг друга только пилите.
— Мам, он даже себя не кормит. Ты предлагаешь мне ещё одного человека содержать, чтобы проверить, вдруг муж захочет работать?
— Как же ты грубо говоришь про ребёнка! Дети — счастье.
— Я разве сказала, что дети плохие? Я спросила, на что жить. На мою зарплату от двух работ? И кто будет сидеть с малышом, пока Олег играет?
— Перестанет играть. Куда денется.
— А если не перестанет?
— Ты заранее всё в чёрном цвете видишь. Женщина ради семьи должна уметь потерпеть. Вот я терпела. И ничего, вас вырастила.
У Виктории внутри словно что-то оборвалось от этих слов. Она приехала поговорить о своём разводе, а теперь снова услышала историю, которую знала с детства: главное — не разводиться, а остальное как-нибудь переживётся. Только мать всегда рассказывала её с того места, где семья якобы сохранилась. О том, какой ценой это далось, предпочитала молчать.
— Ты говоришь «и ничего», — медленно повторила Виктория. — А я очень хорошо помню, как это было.
— Память у тебя избирательная. Отец вас любил.
— Может, любил. Только мы боялись его домой встречать.
— Вика, прекрати.
— Нет, подожди. Ты сейчас хочешь, чтобы я поступила точно как ты. Давай тогда вспомним всё, а не только то, что тебе удобно.
В детстве Виктория не знала слова «запой», зато хорошо различала шаги отца на лестнице. Если шаги были медленными и он долго шарил ключом в замке, можно было спокойно заниматься уроками. Если он гремел дверью и начинал звать жену ещё из коридора, дети старались уйти в комнату. Тамара Ивановна говорила им сидеть тихо, а сама шла встречать мужа, потому что так было проще. Иногда он приносил зарплату, иногда половину, а иногда объявлял, что занял товарищу и деньги вернут через неделю. Недели проходили, товарищи исчезали, и мать считала мелочь на хлеб.
Однажды в конце ноября Виктория пришла из школы и увидела, как мать стоит у соседской двери с пустой хозяйственной сумкой. Тамара Ивановна просила взаймы до пятницы. Соседка денег дала, но вслед сказала, что больше не сможет. Мать потом долго повторяла, что никто не должен знать об этом разговоре. В тот же вечер отец принёс домой бутылку и рассердился, что на ужин картошка без мяса.
— Мне тогда было лет десять, — сказала Виктория. — Я стояла в коридоре и слышала, как ты у тёти Гали просишь двести рублей. Ты даже не вошла к ней, чтобы никто не заметил. А вечером отец кричал, что его плохо кормят.
— Да все тогда друг у друга занимали. Время было тяжёлое.
— Не все прятали кошелёк за банками с крупой, чтобы муж последние деньги не забрал.
— Ты же маленькая была. Многое не понимала.
— Я прекрасно понимала, почему у нас деньги лежат в трёх местах. И почему ты просила нас не говорить папе, что купила зимние сапоги.
Тамара Ивановна отодвинула тарелку. В этом разговоре её больше всего мучило то, что дочь говорила правду, но произносила её так, словно перечёркивала всю прежнюю жизнь матери. Тамара Ивановна не любила вспоминать тяжёлые годы. Ей хотелось верить, что терпела она не зря. Потому что если признать обратное, тогда придётся задать себе слишком много неприятных вопросов.
— Я вам отца сохранила, — резко сказала она. — Вы росли в полной семье. Никто вас по чужим квартирам не таскал. У других и этого не было.
— Мы росли в квартире, где боялись открывать дверь. Помнишь, как я после школы у подъезда сидела, пока не услышу, что ты домой пришла? Иногда по часу сидела. Зимой.
— Почему ты мне не говорила?
— Говорила. Ты отвечала: «Не выдумывай, у папы тяжёлый характер». А потом просила вести себя потише.
— Он не всегда таким был.
— Я знаю. По воскресеньям он иногда водил нас на рынок и покупал мороженое. Ты каждый раз вспоминаешь именно это. Я тоже помню. Но остальное от этого никуда не делось.
Мать достала из хлебницы ломоть и машинально начала крошить край. Виктория заметила это и вспомнила, как в школьные годы та делала то же самое после ссор с отцом. На столе появлялась аккуратная горка крошек, а разговаривать с ней было нельзя. Тогда Виктория считала такое поведение неизбежной частью взрослой жизни.
— Да, бывало тяжело, — признала Тамара Ивановна. — Но я не убегала. Стирала, готовила, работала. Ты не представляешь, сколько сил мне стоило вас поднять.
— Представляю. Ты нам это часто говорила. И я благодарна за то, что ты делала. Но скажи, почему теперь я должна сделать себе такую же жизнь?
— Потому что семью сохраняют трудом. А не бумажку в суд несут после первой трудности.
— У нас не первая трудность. И не второй месяц. Я уже всё пробовала. Олегу удобно. Я деньги приношу, а он решает, когда ему спать и во что играть. Зачем ему что-то менять?
— Ты к нему совсем без жалости.
— А ко мне кто с жалостью? Я на подработку иду, когда нормальные люди ужинают. Мне на работе уже предложили выходные поберечь, потому что я иногда засыпаю над таблицами. Олегу жалко себя, тебе жалко его. А меня вы обе предлагаете потерпеть.
— Не «вы обе», а я, твоя мать. И не смей со мной таким тоном разговаривать.
Виктория замолчала. Её правда занесло. Она не хотела оскорблять мать и понимала, что та выросла в другое время. Но всякий раз разговор приходил к одному: женщине позволено уставать, плакать и жаловаться, только уходить ей нельзя. Сохранённая семья становилась важнее того, что внутри этой семьи происходило.
— Мам, перестань мне советовать терпеть! Ты всю жизнь за отца отдувалась, теперь хочешь, чтобы и я своего на шее тащила?! Ещё и ребёнка от него родить предлагаешь! Нет уж, спасибо! Я на такую жизнь не подписывалась!
Она произнесла это, опершись ладонью о край стола. У самой от напряжения заболела шея. Тамара Ивановна вздрогнула и посмотрела на дочь так, будто та ударила её словами. Потом отвернулась к окну.
— Ну, спасибо, — сказала мать. — Значит, я всю жизнь дурой была. Вот чему вас научила. Старую мать унижать.
— Я не говорила, что ты дура. И не хочу тебя унижать. Я говорю, что мне было страшно тогда. А теперь ты просишь меня добровольно сделать себе такую же жизнь.
— У тебя муж не пьёт. Сравнила тоже.
— Да, Олег не пьёт. И я за это должна благодарить его до старости? Других обязанностей у взрослого человека нет?
— Ты всё считаешь обязанностями. А про любовь забыла?
Виктория на секунду задумалась. Когда-то она любила Олега. Любила его спокойный характер, смешные истории, привычку делать ей чай в дни, когда она задерживалась на работе. Но теперь муж не замечал даже того, есть ли дома хлеб, а утром мог сердиться, если Виктория уходила раньше, не приготовив завтрак. Она не знала, когда именно перестала ждать его внимания. Помнила только, что несколько месяцев назад покупала себе лекарства и впервые не попросила Олега сходить за ними: было проще самой заехать в аптеку после смены, чем выслушивать недовольство.
— Любовь была, — ответила она. — Я не отрицаю. Только я не могу ею платить за квартиру и по кредиту. И жить с человеком, который меня не слышит, больше не хочу.
— А детей потом от кого родишь? Упустишь время и останешься одна. Кто тебе стакан воды подаст в старости? Карьера твоя?
— Я не собираюсь рожать ребёнка, чтобы кто-то в старости стакан подал. И тем более не буду рожать, чтобы Олег стал хорошим мужем. Если у меня когда-нибудь будет ребёнок, я хочу, чтобы его появления ждали двое взрослых людей. А не чтобы я пыталась с его помощью исправить одного из них.
— Всё у тебя красиво на словах. А жизнь не спрашивает, когда удобно.
— Именно поэтому я сейчас и делаю то, что могу сделать сама.
Тамара Ивановна снова начала говорить о знакомых женщинах. Одна развелась, потом десять лет снимала комнату. Другая вышла замуж во второй раз и пожалела. Третьей дети не звонят. В каждом таком рассказе мать находила подтверждение своей правоты. Виктория знала нескольких из этих женщин и понимала, что истории сложнее, чем мать их пересказывает. Но спорить обо всех знакомых не собиралась.
— Ты мне лучше скажи, — перебила она, — если я останусь с Олегом, что изменится завтра? Не через десять лет, а завтра утром.
— Может, поговорите спокойно.
— Мы разговаривали. Много раз.
— Тогда устрой его куда-нибудь через своих знакомых.
— Я пыталась. Он отказался. Сколько мне ещё за него делать?
— Не надо всё так буквально воспринимать. Может, специалист с ним поговорит, объяснит, что пора собраться.
— Пусть поговорит. Если Олег сам захочет. Я за него больше искать людей не буду.
— И сама, значит, совсем без мужа останешься?
— Пока да. Я уже с руководителем договорилась о повышении. Со следующего месяца беру больше обязанностей на основной работе, зато зарплата будет выше. Вечернюю подработку смогу постепенно сократить. И начну откладывать на собственную квартиру.
— На какую квартиру? Ты же за съёмную сейчас платишь. Где такие деньги возьмёшь?
— Не завтра куплю. Буду копить на первоначальный взнос. Я посчитала: без Олеговых кредитов и постоянных покупок мне станет легче. Не сразу, но получится хотя бы что-то откладывать.
— А он как жить будет?
Вот это был вопрос, который Виктория слышала от матери уже третий раз. Про то, как жить самой дочери, та ни разу не спросила. Виктория не хотела делать из этого новую ссору, но ответила прямо:
— Олегу тридцать шесть. Пусть работает. Он здоровый человек, у него есть образование и опыт. Я ему не мама.
— Когда человек в беде, от него не отворачиваются.
— Он не просил у меня помощи, чтобы встать на ноги. Он просил денег на очередной компьютер. Ты же разницу видишь?
— Вижу, что ты его осуждаешь.
— Да, я осуждаю его поступки. И больше не буду их оплачивать.
Мать тяжело поднялась и подошла к плите. Повернула ручку выключенной конфорки, убедилась, что всё закрыто, поправила полотенце. Делать что-то руками ей было проще, чем сидеть напротив дочери. Виктория тоже встала и надела кардиган.
— Уже уходишь? Даже котлеты не поела, — заметила Тамара Ивановна.
— Я домой поеду. Мне надо договориться о вещах и о квартире. И завтра рано вставать.
— С Олегом хотя бы по-человечески поговори. Не оставляй его совсем без ничего.
— С вещами мы разберёмся. Его личное я не трогаю. И никто не запрещает ему работать.
— Тебе жалко уступить один раз?
— Мам, уступала я уже достаточно. И очень тебя прошу: не звони ему с просьбами сохранить брак. Не обещай от моего имени, что я передумаю. Я сама скажу всё, что нужно.
Тамара Ивановна стояла у плиты спиной к дочери.
— Делай как знаешь, — ответила она. — Только потом не приходи говорить, что я тебя не предупреждала.
— Я услышала, что ты думаешь.
— Это ты сейчас так говоришь. Потом поймёшь, что мать плохого не советовала.
Виктория подошла, хотела обнять её на прощание, но мать взялась мыть чашки, хотя они почти не были грязными. Виктория не стала настаивать. В прихожей она аккуратно поставила обувь, проверила, не оставила ли телефон, и вышла. По дороге на остановку ей было очень обидно. Она ждала от матери хотя бы вопроса, как та выдерживает две работы. Вместо этого получила советы потерпеть ещё и родить ребёнка. Но возвращаться, чтобы договорить, Виктория не собиралась.
В понедельник Олег спросил, звонила ли она матери.
— А тебе зачем?
— Да так. Хотел узнать, что ты ей обо мне наговорила. Она женщина разумная, наверняка объяснит тебе, что семья — это не шутки.
Виктория поняла, что мать уже успела сообщить зятю о воскресном разговоре. Она не стала выяснять, кто кому позвонил первым. Олег всё ещё был уверен, что через несколько дней жена откажется от развода. Поэтому даже не спросил, когда она собирается обсуждать разъезд с хозяином квартиры. Зато вечером показал цену на более дешёвый компьютер и предложил «компромисс»: оформить рассрочку хотя бы на половину суммы.
— Ты всё ещё не понял? — спросила Виктория.
— Я понял, что ты обиделась. Но можно же не держать зло вечно.
— Развод уже начался. Компьютер покупать я тебе не буду. И платежи по твоей карте больше не беру на себя.
— Значит, решила меня наказать.
— Называй как хочешь. Я предупредила.
Утром она поговорила с владельцем квартиры, уточнила условия расторжения аренды и стала подбирать отдельное жильё. Быстрого решения не было: хорошие варианты стоили дороже, дешёвые находились слишком далеко от работы. Она считала расходы, сравнивала дорогу, откладывала лишние покупки. Легче пока не стало. Зато теперь она понимала, зачем всё делает, и не согласовывала каждый свой шаг с человеком, который не хотел решать даже собственные проблемы.
Через несколько дней Тамара Ивановна позвонила сама. Виктория была на работе и перезвонила уже после обеда.
— Олег мне рассказывал, что ты совсем жестоко с ним поступаешь, — начала мать без приветствия. — Говорит, даже по кредиту помочь отказалась. Человек в растерянности, а ты ему ещё хуже делаешь.
— Мам, а ты предложила ему устроиться на работу?
— Ну… Нет. Я с ним не об этом говорила.
— А о чём?
— Он жаловался. Я выслушала. Сказала, что ты можешь быть резкой. Что вам обоим надо помягче.
— То есть снова мне надо быть помягче?
— Вик, ну ты же умнее. У тебя работа есть, всё получается. Неужели нельзя немного уступить?
Виктория посмотрела на рабочий стол. Там лежали заявки, которые нужно было проверить до вечера. Через полчаса начиналось совещание о её новой должности. Она не хотела опять проводить весь обед, доказывая матери, что ей разрешено распоряжаться собственной зарплатой и собственной жизнью.
— Мам, я тебя люблю. И помощь твою помню. Но заявление я не заберу. И с Олегом мириться не собираюсь. Если ты хочешь поговорить со мной — давай поговорим о тебе, обо мне, о чём-нибудь другом. Про развод я больше обсуждать не буду.
— Так и будешь от матери отмахиваться?
— Нет. Но убеждать меня снова не надо.
— Ты совсем меня не слышишь.
— Я слышу. Просто решение другое.
Тамара Ивановна ещё что-то сказала о гордости и о том, что хорошие семьи на дороге не валяются. Виктория спокойно попрощалась и завершила звонок. Потом вернулась к работе. Вечером ей предстояло встретиться с хозяйкой небольшой квартиры, которую она могла позволить себе без чужой помощи. До своей квартиры оставалось далеко, развод обещал быть неприятным, и отношения с матерью ещё долго могли не наладиться.
В воскресенье Тамара Ивановна так и не поняла, почему дочь не приняла её совета. А Виктория поняла другое: она может любить мать, помогать ей и помнить всё хорошее, что та для неё сделала. Но жить так, как мать, только ради её одобрения, больше не будет…
