Телефон зазвонил в половину восьмого утра. Лариса Николаевна знала, что это Вика. Вика всегда звонила в неудобное время.
— Ларис, ну ты в курсе про маму?
— В курсе. Я вчера с врачом говорила.
— Ну и как там? Серьёзно?
Лариса помолчала. За окном уже светало, муж Сергей ещё спал, и она вышла на кухню, плотно прикрыв дверь.
— Инфаркт, Вика. Она в реанимации. Как это может быть несерьёзно.
— Ну я имею в виду, насколько критично. Мы тут с переездом с ног сбились. Коробки везде, Дима нервный, дети орут. Реально не могу сейчас приехать.
Лариса поставила чайник. Смотрела на конфорку. Синий огонь горел ровно.
— Понятно.
— Ты же поедешь?
— Уже собираюсь.
— Ну вот. Ты умеешь с этим всем. А у нас тут такой кавардак, Ларис, ты не представляешь. Там в коридоре вообще пройти нельзя.
Лариса не ответила ничего. Ждала, когда закипит вода.
— Ларис? Ты слышишь?
— Слышу.
— Ну и, в общем. Я хотела сказать ещё. Маму, скорее всего, надо будет забирать к кому-то. Она же не сможет одна. Ты понимаешь?
— К кому-то. Это к кому?
В трубке стало тихо. Потом Вика сказала чуть другим голосом. Не извиняющимся, нет. Таким, будто объясняет очевидное медленно соображающему человеку.
— Ну ваша же очередь, Ларис. Мы столько лет. Ты сама понимаешь.
Чайник начал шуметь. Лариса взяла кружку. Поставила пакетик. Налила воду.
— Значит, ваша очередь кончилась.
— Не надо так. Ты же взрослый человек.
— Да. Я взрослый человек. Поэтому я сейчас допью чай и поеду в больницу. А ты собирай коробки.
Она нажала отбой. Чай был слишком горячий, она обожгла язык и поставила кружку обратно на стол. Посидела. Посмотрела на светлеющее за окном небо.
Вот и всё, подумала она. Значит, наша очередь.
Хотя чья там была очередь и что это вообще означает, Лариса понимала смутно. Потому что всё то время, пока Вика говорила про «мы столько лет», Лариса думала о другом. Она думала, как это выглядело на самом деле. Эти самые годы.
Мама жила с Викой. Сначала Вика с мужем и детьми снимали квартиру, потом переехали к маме, потому что у той была трёхкомнатная, а у них тесно. Так и жили. Вика говорила, что за мамой ухаживает. Может, и правда в чём-то помогала. Но Лариса видела, как это было устроено. Мама варила, мама убиралась, мама сидела с внуками, пока Вика ходила на свои курсы живописи и к подружкам. Мама отдала Вике лучшую комнату, потому что у Вики «творческое пространство». Мама не говорила слова против.
А потом Вика с семьёй нашла квартиру. Хорошую, с ремонтом, с лоджией. И съехала. И у мамы случился инфаркт.
Совпадение или не совпадение, это уже не важно.
Важно то, что мама сейчас лежит в больнице. И Вика говорит, что это «наша очередь».
Лариса допила остывший чай и пошла будить Сергея.
Ехать от их Подольска до больницы было больше часа. Сергей вёл молча. Он вообще умел молчать правильно, это у него хорошо получалось. Не давил, не давал советы, не говорил «а я предупреждал». Просто вёл машину и иногда посматривал на Ларису.
— Страшно? — спросил он на трассе.
— Не знаю, — сказала она честно. — Что-то другое. Не страшно.
— Злишься?
— Наверное. Только сама не понимаю, на кого.
Это было правдой. Злость была, но она сидела как-то глубоко и не имела чёткого адреса. На Вику? На маму? На ту давнюю несправедливость, у которой не было ни начала, ни конца, она просто всегда была, как стена в комнате?
Лариса Николаевна Краснова, в девичестве Берёзкина, родилась пятьдесят восемь лет назад. Первой. Мама тогда была молодая, папа работал на заводе, жили скромно. Лариса была хорошей девочкой. Это значило: не мешала, не просила, всё делала сама. Сама делала уроки, сама завязывала шнурки, сама разогревала обед. Мама хвалила её редко, но и ругала тоже редко. Просто не замечала особенно. Не из жестокости, Лариса понимала это теперь. Просто мама жила в своём темпе и своих заботах, а Лариса в него вписывалась без лишних требований. Удобная девочка.
Вика родилась, когда Ларисе было шесть лет.
Лариса помнила этот день плохо. Помнила, что мама уехала с папой, а её оставили с соседкой, и та давала ей смотреть телевизор сколько хочешь, что было необычно. А потом приехал папа и сказал, что у неё теперь сестра. Лариса восприняла это нейтрально. Ну сестра. Хорошо.
Но сестра оказалась не просто сестрой. Сестра оказалась каким-то природным явлением, которое изменило в доме всё.
Вика не была плохим ребёнком. Просто она была громкой, яркой, требовательной. Она умела плакать так, что у всех сжималось сердце. Умела смеяться так, что все улыбались следом. Умела сделать огромные глаза и сказать «ну мамочка» так, что мамочка немедленно делала всё, что требовалось.
Мама называла это «Вика такая чувствительная». Папа говорил «у неё натура художника». Лариса понимала это так: Вика получает то, что хочет. А я нет.
Она не сразу это осознала, конечно. Дети вообще не сразу понимают, что происходит. Они просто чувствуют. Лариса чувствовала, что когда на один кусок торта двое, то Вике дают большой. Что когда нужно решить, кто поедет с папой на рыбалку, едет Вика. Что когда мама устала и может почитать только одному, читают Вике.
Лариса не делала из этого трагедии. Она была практичным ребёнком. Сама купила себе в библиотеке читательский билет, сама брала книги. Сама разобралась с задачками по математике, потому что мама обычно говорила «я устала, разберись сама, ты же умная».
Умная. Это было её слово. Вика была чувствительной и творческой. Лариса была умной. Разницу она поняла позже: чувствительных жалеют и опекают. Умные справляются сами.
В больнице пахло хлоркой и казённым теплом. Лариса знала этот запах. Она приезжала сюда два года назад, когда у папы было плохо с сердцем. Папа тогда тоже лежал в реанимации, и Лариса сидела в этом же коридоре на таких же синих пластиковых стульях.
Папа умер через полгода. Тихо, во сне. Мама потом долго говорила, что это лучший уход, без мучений. Лариса не спорила.
Врач вышел к ней в начале десятого. Молодой, усталый, со стетоскопом на шее.
— Вы дочь Берёзкиной Нины Александровны?
— Да. Лариса Краснова. Как она?
— Стабильно тяжёлое состояние. Ночь прошла без ухудшений, это хорошо. Но она немолодая, сердце слабое, нужно время. В реанимации пока побудет, потом переведём в общую палату. Навещать сейчас нельзя.
— Я понимаю.
— Из ближайших родственников кто ещё будет?
Лариса помолчала секунду.
— Я. Больше никого.
Врач кивнул без удивления. Видно, такое было не первый раз.
Она просидела там до обеда. Читала что-то в телефоне, не понимая что. Сергей привёз кофе из автомата в коридоре, кофе был отвратительный, она выпила его до дна. Думала.
Думала не про Вику. Вернее, думала, но не с той злостью, которая требует немедленного выхода. Скорее с каким-то усталым недоумением. Как бывает, когда долго ждёшь, что человек изменится, а потом в один момент понимаешь, что не дождёшься. И это не злость, не обида. Просто констатация.
Вика не приедет. Это теперь ясно.
Мама лежит здесь и, может быть, не знает ещё ничего. Или уже знает, потому что люди в реанимации иногда чувствуют больше, чем мы думаем.
Лариса вспомнила, как в девятом классе пришла к маме с просьбой. Просьба была несложная. Она хотела записаться на подготовительные курсы в институт. Курсы стоили денег, денег в семье не было лишних, она понимала это. Но попросила.
Мама выслушала и сказала: «Ларис, ну ты же сама справишься. Ты умная. А вот Вике нужен репетитор по рисованию, там совсем другие деньги».
Вика тогда была в восьмом классе и хотела в художественное училище.
Лариса не сказала ничего. Кивнула и ушла к себе.
Она поступила в институт сама. Без курсов. Без репетиторов. На бюджет, это важно. Мама сказала тогда «ну вот, я же говорила, ты умная». Как будто это закрывало тему. Как будто то, что пришлось тратить вечера на подготовку в одиночку, пока за стеной маме и Вике весело обсуждали что-то про цвет и форму, это теперь неважно, потому что всё получилось.
Может, мама так и думала. Что раз получилось, значит, и не нужна была помощь.
А может, просто не думала. Просто не думала об этом.
В три часа дня Лариса попросила врача передать маме, что она была. Что приедет завтра. Что всё будет хорошо.
Врач сказал, что передаст.
Они ехали домой в пятницу вечером, попали в пробку. Сергей включил радио, что-то негромкое. Лариса смотрела в окно.
— Сергей, — сказала она. — Нам придётся её взять.
Он не сразу ответил.
— Я знаю.
— Ты не против?
— Нет.
— Я понимаю, что это… Это не просто так. Это надолго. Может, очень надолго.
— Лариса, — сказал он спокойно. — Она твоя мать.
Больше он ничего не добавил. Лариса почувствовала что-то, что трудно назвать одним словом. Не благодарность, хотя и это тоже. Что-то тихое и надёжное, как земля под ногами, которая просто есть.
Маша, их дочь двадцати шести лет, работала в соседнем городе и жила отдельно, так что место было. Комната в конце коридора, небольшая, но светлая. Там стояли старые коробки и Машин велосипед, который она не забрала при переезде.
Лариса в субботу утром разбирала эту комнату. Сергей убрал коробки на балкон, велосипед вытащил тоже. Лариса протёрла окно, постелила чистое бельё. Подумала и поставила на тумбочку маленький ночник с мягким светом. У мамы было плохо с глазами, яркий свет ей мешал.
Пока убиралась, думала. Руки делали своё, а голова думала.
Мама не была злым человеком. Вот в чём вся сложность. Злых людей проще не прощать. Злой человек понимает, что делает больно. А мама не понимала. Мама просто любила Вику по-другому. Не больше, может быть. Но иначе. Вика была для неё как болевая точка. Требовала внимания, получала. Лариса не требовала, не получала. Всё логично. С точки зрения мамы, наверное, всё было нормально.
Но внутри Ларисы с этой логикой не соглашалось что-то давнее и молчаливое.
Помнила, как на свадьбу ей дали на расходы меньше, чем потом на Викину. «Ну ты понимаешь, тогда было труднее». Помнила, как после рождения Маши мама не приехала помочь. «Ну ты справишься, ты же всегда справляешься». Помнила звонки, в которых мама рассказывала в основном про Вику. Вика поступила в студию. Вика выставила картины. Вика с Димой ездили в отпуск.
— А у тебя как? — иногда добавляла мама.
— Нормально, — отвечала Лариса.
— Ну и хорошо. Значит, всё в порядке.
Всё в порядке.
К среде мама была переведена в общую палату. Лариса приехала с апельсинами и минеральной водой, которую мама любила. Нашла её у окна, бледную, с капельницей на руке, но в сознании и даже с причёсанными волосами. Медсестра, видно, причесала.
— Лариса, — сказала мама и голос её дрогнул.
— Привет, ма.
Лариса поставила сумку на стул. Присела рядом. Взяла мамину руку.
Рука была холодная, с тонкой кожей. Синяки от уколов на сгибе локтя.
— Как ты себя чувствуешь?
— Ничего. Лучше. — Мама помолчала. — Вика не приехала?
Вот и вот. Первый вопрос.
— Они переезжают. Ты же знаешь, у них квартира новая.
— А, — сказала мама. Тихо, без осуждения. — Ну понятно.
Она не сказала «жаль» или «конечно, могла бы». Просто «понятно». И отвернулась к окну на секунду.
Лариса смотрела на её профиль. Мама была красивой в молодости, это всегда чувствовалось даже сейчас. Правильные черты, хорошие скулы. Она до сих пор за собой следила, красила волосы, хотя краска уже была не та и лежала неровно.
— Как Сергей? — спросила мама, повернувшись обратно.
— Хорошо. Привет передаёт.
— Хороший он у тебя. — Мама сказала это просто, не как комплимент, а как факт. — Всегда был хороший.
Лариса промолчала.
— Маша как?
— Работает. Звонила, спрашивала про тебя. Приедет, как сможет.
— Хорошая девочка у тебя получилась, — сказала мама. — Самостоятельная.
Лариса почти улыбнулась. Самостоятельная. Да, наверное, наследственное.
Они просидели час. Говорили ни о чём особенном. Мама рассказывала, что в палате холодно по ночам. Что соседка по палате очень много говорит. Что кормят сносно, но без соли. Лариса слушала. Налила маме воды. Почистила апельсин, разобрала на дольки, положила на тарелочку, которую принесла с собой.
Мама ела медленно. Молчала.
— Ларис, — сказала она вдруг. — А ты сильно испугалась?
— Когда позвонили? Да. Испугалась.
— Я тебе хлопот наделала.
— Ма, ты что говоришь.
— Ну а что. Вот возись теперь.
Это было сказано без иронии. Как будто мама и правда думала, что она прежде всего хлопоты, а не человек, которого навещают.
Лариса не стала на этом останавливаться. Может, потом. Не сейчас.
Вика позвонила в четверг вечером. Лариса ждала этого звонка, даже удивилась немного, что так долго не было.
— Ну как там мама?
— Лучше. Переведут скоро домой.
— Домой, то есть к нам? Нет-нет, Ларис, у нас же ремонт ещё не закончен. Там везде пыль, провода, это же не условия для больного человека.
— Я поняла. К нам заберём.
Пауза.
— Ну вот, отлично. Я знала, что ты придумаешь. — В голосе Вики было облегчение. Настоящее, не притворное. — А с квартирой что делать будем?
— С какой квартирой?
— Ну с маминой. Она же пустая теперь. Три комнаты. Жалко просто так держать.
Лариса прижала телефон плечом и продолжала мыть посуду.
— Ма сама решит, что с квартирой делать.
— Ларис, ну ты понимаешь ситуацию. У нас кредит за ремонт. Большой. Если сдавать мамину квартиру, можно хотя бы частично покрыть. И маме что-то будет.
— Вика.
— Что?
— Мама сейчас в больнице. Давай не будем про аренду.
— Ну я же не прямо сейчас. Я говорю вообще.
— Вообще, значит, пусть мама решает.
— Она решит. Она всегда всё тебе отдаёт. — В голосе Вики появилось что-то похожее на обиду. — Ты любимица, ты же знаешь.
Лариса опустила тарелку в мойку. Выдохнула.
Любимица. Это было настолько не так, что она даже не знала, с какого конца возражать.
— Вика, я тебе перезвоню. Не сегодня.
И нажала отбой.
Постояла над раковиной. Смотрела на мыльную воду.
Любимица.
Нет, она понимала, откуда это у Вики. Вика была убеждена, что мир ополчился против неё. Что родители любили Ларису больше. Что Лариса всегда была правильная и поэтому её хвалили, а Вику ругали. Вика, видимо, выстроила в голове такую картину. И переубеждать её было бессмысленно.
Но всё равно это было смешно. Не смешно даже. Как-то горько.
Маму выписали через десять дней. Лариса приехала за ней на машине. Мама вышла из отделения с пакетом, в котором лежали её вещи, и остановилась на крыльце. Смотрела на улицу. На деревья, на машины, на небо.
— Ну вот, — сказала она. — Вышла.
— Вышла, — сказала Лариса. — Садись, ма, холодно.
— Да, холодно. — Мама позволила взять себя под руку. — А апреле обычно теплее бывает.
— В этом году не торопится.
Они сели в машину. Мама пристегнулась, поправила сумку на коленях. Посмотрела прямо.
— В мою квартиру едем?
— К нам.
Молчание.
— Ты так решила?
— Мы с Сергеем так решили. Пока тебе нельзя одной, мама. Ты потом домой вернёшься, когда окрепнешь.
— Ну, — сказала мама. — Ну хорошо.
По дороге она молчала почти всё время. Смотрела в окно. Один раз сказала:
— У нас раньше вон там магазин был, «Сигнал» называлось. Помнишь?
— Помню. Там ещё хлеб хороший был.
— Очень хороший. С тмином.
— Да.
И снова молчание. Но уже другое. Не тяжёлое.
Квартира у Ларисы и Сергея была на четвёртом этаже в обычной панельке. Не большая и не маленькая. Три комнаты, кухня, лоджия, на которой Сергей держал инструменты. Ремонт они делали давно, лет восемь назад, но Лариса держала всё чисто, и ощущение было не казённое.
Мама вошла, огляделась. Лариса видела, как она смотрит на вещи, на фотографии на стене, на Машины рисунки в рамках, которые Маша делала в детстве и которые Лариса почему-то не выбросила.
— Маша рисовала? — спросила мама, остановившись у одного.
— Лет в десять. Это мы на море.
— Хорошо получилось. — Мама смотрела на рисунок дольше, чем нужно. — У неё получается.
В её голосе было что-то тихое. Лариса не стала расспрашивать.
Комнату мама приняла без лишних слов. Потрогала покрывало, попробовала свет ночника, сказала «удобно». Всё.
Первую неделю она почти всё время лежала. Лариса приносила ей еду на подносе. Рисовую кашу по утрам. Суп в обед. Кефир и печенье вечером. Мама ела аккуратно, тарелки ставила обратно на поднос, ни крошки не роняла. Благодарила коротко. «Спасибо, Ларис».
Сергей входил вечером, здоровался, спрашивал «как вы сегодня». Мама отвечала кратко, смотрела на него без напряжения. Они не были близкими людьми, но уважение между ними было, это чувствовалось.
На третий день мама попросила принести ей книгу. Лариса принесла несколько, дала выбрать. Мама выбрала детективчик в мягкой обложке.
— Ты такое читаешь? — удивилась Лариса.
— Иногда. Думаешь голова не работает?
— Нет, просто. Ты раньше любила другое.
— Раньше много чего было по-другому.
Мама взяла книгу и открыла на первой странице. Разговор был окончен.
Лариса шла на кухню и думала, что это, наверное, хорошо. Что мама читает детективы и смотрит в окно. Это живой человек, не просто больной. Это что-то.
Вика позвонила снова через неделю. На этот раз позвонила маме напрямую. Лариса не слышала разговора, мама говорила тихо, с закрытой дверью. Потом Лариса увидела маму в коридоре. Та стояла с телефоном в руке и смотрела в стену.
— Всё хорошо? — осторожно спросила Лариса.
— Нормально. Вика звонила.
— Слышу.
— Про квартиру опять. Хочет сдавать. Говорит, у них долг, что делать.
Лариса молчала. Ждала.
— Ты что думаешь?
— Мама, это твоя квартира. Ты что думаешь?
Мама поставила телефон на полочку у зеркала. Посмотрела на своё отражение. Потом сказала, не оборачиваясь:
— Я думаю, что у меня есть квартира. Я в ней проживу ещё, даст бог. И её никто не будет сдавать без моего согласия.
— Хорошо.
— Я ей так и сказала.
— Как она?
— Обиделась. — Мама усмехнулась уголком рта. — Как обычно.
Это была первая усмешка, которую Лариса от неё видела за всё это время. Что-то тихое шевельнулось внутри. Не радость. Что-то тише. Что-то вроде «ну вот».
Дни складывались в порядок. Лариса вставала в семь, ставила чайник, делала маме кашу. Мама вставала к восьми, приходила на кухню уже причёсанная, в халате. Они пили чай. Сначала молчали. Потом начали говорить.
Сначала ни о чём. Погода. Что показывают по телевизору. Соседи по лестнице. Сергей вчера починил кран на кухне.
Потом начали говорить о другом.
— Ты помнишь, — сказала мама однажды, — когда ты в институт поступила?
— Помню.
— Я тогда особо не отметили. Ты ведь обиделась?
Лариса помешала чай. Не торопилась с ответом.
— Немного, — сказала она.
— Я это понимала, — сказала мама. — И всё равно не сделала по-другому. Вот что странно.
Это было неожиданно. Лариса подняла глаза.
Мама сидела прямо, держала кружку обеими руками. Смотрела на стол.
— Мне кажется, — продолжила она, — я думала, что ты и без этого всего будешь в порядке. Ты всегда была в порядке. А Вика… Вике было тяжелее.
— Ей было тяжелее?
— Она так говорила.
— А я не говорила.
— Нет.
— Потому что толку не было.
Мама ничего не ответила. Просто сидела. И это молчание было не уходом от темы. Это было что-то другое.
— Мам, — сказала Лариса. — Я не хочу тебя сейчас в чём-то обвинять. Ты больная, только из больницы. Не время.
— А когда время?
Лариса посмотрела на неё.
— Ты хочешь разговаривать?
— Я хочу сказать тебе кое-что. Пока могу. Пока голова работает и слова есть.
Лариса поставила кружку.
— Говори.
Мама помолчала. Смотрела в окно. За окном был апрель, серый и прохладный, деревья ещё только начинали. Почки на берёзе напротив были крошечные, зеленоватые.
— Я была несправедлива к тебе, — сказала мама. — Я это знаю. Не вчера узнала. Давно. Просто не говорила.
Лариса не двигалась.
— Ты была удобная. Ты не требовала. Я думала, раз не требует, значит, хватает. А у Вики всегда было мало, она кричала, что мало, и я давала больше. Это неправильно. Это несправедливо. — Она сделала паузу. — Ты прости меня, если можешь. Если не можешь, я понимаю.
Лариса смотрела на мать. На её руки вокруг кружки. На серые волосы, на которые уже не ложилась краска. На морщины у рта. Это была старая женщина. Её мать. Которая только что сказала то, чего Лариса ждала, может быть, всю жизнь. А может, уже и не ждала.
Она почувствовала что-то в горле. Не слёзы, нет. Что-то похожее на долгий выдох, который долго не мог выйти.
— Я слышу тебя, ма, — сказала она.
— Это не ответ.
— Нет. Но это пока всё, что я могу.
Мама кивнула. Снова посмотрела в окно.
— Хорошо, — сказала она. — Это честно.
Они помолчали. Потом мама спросила:
— Ещё чаю нальёшь?
— Налью.
Лариса встала и взяла чайник. Руки не дрожали. Голос не дрожал. Внутри было что-то негромкое и очень старое, что сдвинулось с места. Чуть-чуть. Совсем немного.
Маша приехала в субботу. Влетела в прихожую шумно, с сумкой и пакетом мандаринов, обняла отца, обняла мать, потом пошла к бабушке.
Лариса стояла в кухне и слышала их голоса. Маша говорила быстро и весело. Бабушка отвечала реже, но, кажется, улыбалась. Это слышалось по тону.
Потом Маша пришла на кухню. Поставила мандарины на стол.
— Ба хорошо выглядит, — сказала она. — Лучше, чем я думала.
— Держится.
— Мам, а что Вика?
— А что Вика.
— Ну не приехала же. Ба расстроена?
Лариса начала чистить картошку. Думала, что ответить.
— Не знаю. Она не говорит.
— Понятно.
Маша потёрла мандарин об ладонь. Поставила чайник.
— Знаешь что, мама, — сказала она. — Ты молодец.
— Что за слово. Я просто сделала то, что надо было сделать.
— Ну. Не каждый бы сделал.
Лариса не ответила. Нарезала картошку, бросила в кастрюлю. Это был суп с фрикадельками, который мама любила в молодости и который Лариса помнила как-то краем детства. Однажды мама варила его, и Лариса сидела рядом на табуретке, болтала ногами и ела сырое тесто с фрикадельками, потому что никто не следил. Тесто было солёное и мягкое. Ей было лет пять.
Странно, что именно это и вспомнилось.
Вика позвонила ещё раз через четыре дня. На этот раз сразу Ларисе.
— Ларис, ты поговорила с мамой про квартиру?
— Мама сама решает.
— Она говорит, что не хочет сдавать. Но ты же понимаешь, что она так не может. У неё просто нет опыта. Она не соображает, что с деньгами сейчас.
Лариса выдохнула.
— Вика, мама соображает очень хорошо. Она взрослый человек.
— Ей семьдесят два года! Она только из реанимации!
— Поэтому ты к ней не приехала?
Тишина.
— Ларис, не надо так.
— Как? Я просто спрашиваю. Ты не приехала, потому что переезд. Мама в реанимации лежала, и ты не приехала. Это нормально?
— Я звонила каждый день.
— Звонила. Но квартиру её хочешь сдавать.
— Это совсем другое.
— Вика. — Лариса говорила ровно. Без крика, без злости в голосе. Просто очень ровно. — Мамина квартира принадлежит маме. Мама живёт сейчас у нас. Когда окрепнет, вернётся к себе. Ничего сдавать не будем. Если у тебя долги по ремонту, это ваш с Димой вопрос. Работайте.
— Ты всегда такая правильная, — сказала Вика. В голосе было что-то горькое. — Всегда всё правильно делаешь и смотришь на всех сверху вниз.
— Я не смотрю сверху вниз.
— Смотришь. Ты так и с мамой, и со мной всегда.
— Вика, я не хочу с тобой ругаться. Правда. Но квартира мамина, и это моё последнее слово по этой теме.
— Ладно, — сказала Вика. Сухо. — Ладно. Всё ясно.
— Пока.
Лариса положила телефон на стол. Посидела. Ничего особенного не чувствовала. Устала немного. Не от скандала, а от этого постоянного объяснения очевидного. От необходимости снова и снова говорить то, что должно быть ясно без слов.
Мама в тот вечер сама позвонила Вике. Лариса не просила. Просто мама, видно, решила.
Она снова говорила с закрытой дверью, но недолго. Минут семь. Потом вышла в гостиную, где Сергей смотрел новости. Лариса сидела с книгой, но не читала особо.
— Я ей сказала, — сообщила мама, садясь в кресло.
— Что сказала?
— Что квартира моя. Что я туда вернусь, когда доктор разрешит. Что сдавать ничего не надо. Что если деньги нужны, надо работать, а не на чужом зарабатывать.
— Как она?
— Как всегда. Обиделась. — Мама взяла пульт и убавила звук телевизора. — Сказала, что я не думаю о семье.
— А ты что?
— А я сказала, что думаю. Вот именно поэтому и не разрешаю.
Сергей покосился на тёщу. Тёща сидела с прямой спиной и смотрела в телевизор. Вид у неё был спокойный. Даже, пожалуй, облегчённый.
— Нина Александровна, — сказал он. — Чаю будете?
— Буду. Если с чем-нибудь сладким.
— Печенье есть.
— Тогда давайте.
Лариса пошла на кухню ставить чайник. Достала печенье, которое мама любила, с кокосовой стружкой. Разложила на тарелке.
Стояла у окна и ждала, пока закипит вода.
За окном было тихо. Апрельский вечер. Где-то внизу прошёл человек с собакой. Фонарь мигнул и снова загорелся ровно.
Она думала о том, что последние три недели были странными. Не плохими. Не хорошими. Просто очень настоящими. Когда всё время что-то происходит по-настоящему. Когда устаёшь по-настоящему. Когда злишься по-настоящему. Когда сидишь за одним столом с матерью и пьёшь чай и молчишь, и это тоже по-настоящему.
Она не могла сказать, что простила мать. Это было бы слишком просто и немного неправда. Прощение, наверное, не бывает в один момент. Это долго. Это, может быть, всю оставшуюся жизнь. Но что-то изменилось. Что-то внутри стало чуть менее сжатым.
Чайник засвистел.
Она налила кипяток. Взяла поднос. Понесла в гостиную.
Мама и Сергей о чём-то говорили. О соседнем доме, который начали сносить. Мама оказывается помнила тот дом, она там когда-то давно была в гостях. В молодости.
Лариса поставила поднос. Разлила чай. Присела.
— …и там была такая лестница деревянная, — говорила мама. — Ступени скрипели на каждом шагу. Я ещё думала, сейчас провалюсь.
— И не провалились, — сказал Сергей.
— Не провалилась, — согласилась мама. — Хорошо держалась.
Она взяла печенье. Откусила. Посмотрела на него.
— Хорошее. Кокосовое?
— Кокосовое, — сказала Лариса.
— Я такое люблю.
— Знаю.
Мама снова замолчала. Жевала печенье. Смотрела в чашку.
— Ларис, — сказала она вдруг тихо. Сергей в этот момент встал, пошёл за чем-то на кухню. Они остались вдвоём. — Ты ведь всё это время была, когда я болела с папой. Помнишь? Ты приезжала.
— Приезжала.
— А Вика тогда тоже не могла особенно. Дети маленькие были.
Лариса молчала.
— Ты всегда была. — Мама сказала это так, будто только сейчас это до неё дошло. Не как похвала, не как вывод. Просто как наблюдение. — Всегда.
— Ну, — сказала Лариса.
— Я не ценила.
— Мам.
— Нет, правда. Я не ценила. — Она смотрела на чашку. — Это плохо.
— Это было, — сказала Лариса. — Прошлое.
— Прошлое не уходит никуда.
— Нет. Но мы здесь. Сейчас. Чай пьём.
Мама подняла глаза. Посмотрела на Ларису. Долго. Потом медленно кивнула.
— Да, — сказала она. — Чай пьём.
Утром следующего дня Лариса вышла на кухню раньше обычного. Не спалось. Поставила чайник, открыла форточку. Апрель за окном был уже другой, чуть теплее. Дерево напротив почти зазеленело.
Она сделала себе кофе. Давно пила растворимый, всё времени не было на нормальный. Поставила кружку на подоконник и смотрела на улицу.
Думала о Вике.
Не о том, что та сделала или не сделала. А о том, как всё это вышло. Как два человека, выросшие в одном доме, у одних родителей, за одним столом, стали такими разными. Как Вика до сих пор уверена, что мир перед ней в долгу, а Лариса до сих пор уверена, что надо всё самой. Где это в них заложили. И можно ли это переложить, перестроить. Или уже поздно, и они так и останутся, каждая в своей версии правды.
Лариса не знала ответа. Может, и нет ответа.
Она услышала шаги в коридоре. Мама шла на кухню. Это было раньше, чем обычно.
— Не спится? — сказала Лариса.
— Не спится. — Мама посмотрела на кружку на подоконнике. — Кофе пьёшь?
— Угу.
— Дай и мне. Маленькую.
— Тебе же нельзя.
— Маленькую можно. Один раз.
Лариса немного помолчала. Потом налила маме в маленькую кружку. Чуть-чуть кофе, много горячего молока. Подала.
Мама взяла. Обняла кружку обеими руками. Встала рядом у окна.
— Теплеет, — сказала она.
— Теплеет.
— Хорошо.
Они стояли рядом. Смотрели на улицу. На берёзу с молодыми листьями. На кота, который шёл по краю бордюра с деловым видом. На первые машины.
— Слушай, — сказала мама вдруг. — А у тебя есть этот… как его. Мёд? Я бы с тостом.
— Есть. Цветочный.
— Люблю цветочный.
— Знаю, — снова сказала Лариса.
И пошла к хлебнице.
Тостер у них был старый, громко щёлкал, когда выбрасывал тост. Мама вздрагивала от этого щелчка. Лариса видела, но ничего не говорила. Просто намазала тост мёдом и подала маме.
Мама откусила. Закрыла глаза на секунду.
— Хороший мёд.
— С рынка.
— Давно не ела с рынка. — Мама ела медленно, аккуратно. — Вика всегда из магазина покупала. Говорит, так надёжней.
— Наверное.
— А мне рыночный нравился всегда. Отец покупал. Помнишь, он ездил к пасечнику какому-то?
— Помню. К Фёдоровичу.
— Точно. Фёдорович. — Мама улыбнулась. Настоящая улыбка, тихая. — Ты помнишь.
— Помню.
— Ты много чего помнишь, что я уже забыла.
Это было сказано без горечи. Просто как факт. Лариса не знала, что ответить. Она тоже улыбнулась, немного. Взяла свою кружку.
— Садись, — сказала она маме. — Холодно у окна.
— Не холодно. Приятно. Апрель всегда приятный.
— Ну стой тогда.
— Постою.
Они снова помолчали. Мама доела тост. Отпила из кружки.
— Ларис, — сказала она.
— Что?
— Ты не жалеешь?
— О чём?
— Что взяла меня.
Лариса посмотрела на неё. На это утреннее лицо без макияжа, в мягком свете. На серые волосы. На руки вокруг кружки.
— Нет, — сказала она. — Не жалею.
Мама кивнула. Помолчала ещё немного.
— Тогда ещё вопрос.
— Ну.
— У тебя найдётся ещё немного мёда?
Лариса засмеялась. Тихо, не громко. Просто засмеялась.
— Найдётся, — сказала она. — Банка почти полная.
— Ну хорошо, — сказала мама. — Значит, надолго нас хватит.
Она сказала «нас». Не «тебя», не «меня». «Нас».
Лариса взяла банку с мёдом и поставила на стол.
— Садись, ма, — сказала она. — Второй тост будем делать.
Мама взяла свою кружку. Прошла к столу. Медленно, осторожно, но прошла. Поставила кружку. Опустилась на стул.
Тостер щёлкнул.
Мама снова вздрогнула.
— Каждый раз пугаюсь, — сказала она с лёгким смущением.
— Я знаю. Он громкий.
— Ничего. Привыкну.
За окном рассветало дальше. Кот куда-то ушёл. Берёза стояла, зеленея потихоньку. Машина внизу завелась и уехала.
Лариса намазывала второй тост. Мёд был густой, ложка шла медленно. Она не торопилась.
Мама обхватила кружку. Смотрела в стол. Потом сказала, совсем тихо:
— Хорошо у тебя тут.
Лариса не ответила сразу. Подала тост. Взяла свою кружку.
— Ну, — сказала она. — Садись.
Они сидели за кухонным столом в раннем апрельском утре. Пили. Ели. Молчали. Говорили по чуть-чуть. Берёза за окном стояла зелёная.
Что будет дальше, никто из них не знал. Вика позвонит ещё. Может, не скоро, может, уже завтра. Мама, когда окрепнет, вернётся к себе в квартиру, и там снова будет тихо и одиноко. Маша будет приезжать редко, потому что работа. Сергей будет починять что-нибудь на балконе. Жизнь будет продолжаться со всем своим обычным составом.
Но вот это утро было здесь. Мёд был на столе. Чай был горячий. Мама сидела напротив и ела тост аккуратно, как всегда. И Лариса смотрела на неё и думала о чём-то, что не помещалось в слова. Что-то про время. Про то, что оно идёт и идёт, а потом вдруг останавливается вот так, на кухне, утром, с мёдом.
Что-то не до конца прощённое. Что-то не до конца понятое. Что-то, что, может, никогда и не станет совсем ясным.
Но вот это было. Это было настоящее.
— Ларис, — сказала мама.
— Что?
— Ты хлеб ещё покупала? Закончился, кажется.
— Куплю сегодня.
— Возьми с тмином, если найдёшь. Я такой люблю.
— Знаю, — сказала Лариса в третий раз. И, может, именно в третий раз это прозвучало иначе. Не как ответ. Как что-то другое, у чего пока не было имени.
