Каждый вечер, ровно в восемь, невестка выходила из подъезда с тяжёлой холщовой сумкой и исчезала за углом дома.
Галина засекала время. Семь вечеров подряд, одно и то же: дверь подъезда хлопала, каблуки стучали по ступенькам, затихали на мокром асфальте. А она стояла у окна на третьем этаже и смотрела, как Диана торопливо идёт вдоль газона, прижимая сумку к бедру.
Куда можно ходить каждый вечер с такой набитой сумкой? И почему Артём молчит?
В раковине капала вода. Капля за каплей, с мерным стеклянным звуком, от которого хотелось выть. Галина Николаевна Фёдорова, пятьдесят восемь лет, бывший бухгалтер мебельной фабрики, стояла в темнеющей кухне и чувствовала, как тревога, привычная и тягучая, разливается где-то под рёбрами.
Два года назад сын женился.
Без свадьбы, без белого платья, без толпы родственников. Расписались в обычный четверг. Пришли вдвоём, поставили на стол бутылку вина и коробку конфет.
Диана улыбалась. Но улыбка не касалась глаз, тёмных, внимательных, настороженных, будто Диана всё время ждала подвоха.
Артём светился.
– Мам, ну познакомьтесь нормально, – просил он, придвигая стулья, разливая чай.
А Галина думала одно слово: чужая. Не наша. Тихая, непонятная девочка ростом почти на голову выше неё, с тонкими запястьями и привычкой прятать руки в рукава свитера.
– Вы очень вкусно готовите, – сказала тогда Диана, попробовав салат.
– Спасибо, – ответила Галина. – Артём любит, когда с чесноком.
– Я знаю, – тихо сказала Диана.
Знает она. Два месяца знакомы, а уже знает. Галине послышалась в этом не нежность, а присвоение. Будто кто-то пришёл и забрал то, что принадлежало ей тридцать два года.
С тех пор молодые жили в соседнем подъезде того же дома. Четвёртый этаж. Галина занимала квартиру в третьем подъезде, на третьем. Двадцать метров по фасаду, если считать от окна до окна.
Могли бы видеться каждый день. Но не виделись.
Артём забегал раз в неделю, иногда два. Приносил хлеб, спрашивал, как давление, целовал в щёку и уходил. Торопился. Всегда торопился, будто за спиной горело что-то более важное.
Диана приходила реже. Может, раз в две недели, и только если Артём настоит. Садилась за стол, пила чай, молчала. Галина тоже молчала. Между ними лежала тишина, плотная и неподвижная, как воздух в нетопленой комнате.
– Как дела на работе? – спрашивала Галина.
– Нормально, – отвечала Диана.
– Артём не простудился? На прошлой неделе ветер был.
– Нет. Не простудился.
Тишина. Часы тикали. Чай остывал. Диана смотрела в чашку, Галина смотрела на Диану и пыталась разглядеть за этим спокойным, гладким лицом хоть тень настоящего чувства. Но лицо было закрыто, как дверь на замок, и ключа Галине никто не давал.
Подруга Валентина в выражениях никогда не стеснялась.
– Холодная она у тебя, Галка. Прямо ледышка. Ни «мама» не скажет, ни посуду помыть. Сидит как на допросе.
Валентина звонила каждый день в девять утра, сразу после утренней передачи по первому каналу. Голос у неё был густой, напористый, и от этого голоса Галине становилось чуть легче. Будто кто-то подтверждал: ты права. Ты всё правильно видишь.
– Я ей слово, она мне полслова, – жаловалась Галина, наматывая телефонный шнур на палец. – Не понимаю, что Артём в ней нашёл.
– Тихая потому что. Мужики таких любят. Тихих. А ты присмотрись к ней получше.
Валентина всегда так заканчивала. И Галина присматривалась.
Тридцать два года в бухгалтерии учат одному: замечать, когда цифры не сходятся. Запятая стоит не на месте, копейка не бьётся, и ты тянешь за ниточку, а за ней разматывается клубок.
Вот и сейчас не сходилось.
Сумка. Тяжёлая, холщовая, набитая до краёв. Каждый вечер. Артём приходил с работы к десяти, а Диана уходила в восемь и возвращалась ещё позже.
Что в этой сумке? Куда она ходит? Почему прячется?
На восьмой вечер Галина решилась. Надела старое пальто с длинноватыми рукавами. Повязала платок. Вышла из подъезда, ёжась от октябрьского ветра, и встала за углом, у мусорных контейнеров, откуда хорошо просматривался вход в соседний подъезд.
Ветер нёс запах мокрых листьев и чего-то едкого с автомойки через дорогу. Фонарь над дверью подъезда мигал, то вспыхивая, то угасая, и тени на ступенях дёргались, словно живые.
Без пяти восемь хлопнула дверь. Диана. Куртка с капюшоном, сумка на плече. Шла быстро, не оглядываясь.
Галина выждала десять секунд. И пошла следом.
Идти пришлось дальше, чем она думала.
За кварталом новостроек начинались частные дома, старые, приземистые, с покосившимися заборами и тёмными окнами. Фонари здесь закончились, и единственным светом были тусклые огоньки за чужими занавесками. Под ногами хлюпала размокшая земля. Ботинки промокли в первые же минуты, холод полз от ступней к коленям.
Диана свернула в проулок. Остановилась у калитки маленького дома. Серые стены, крыша с провисшим шифером, палисадник с высохшими стеблями, торчащими из земли, как забытые спицы.
Калитка скрипнула. Диана вошла. В окне первого этажа загорелся свет, тёплый, желтоватый. Галина увидела силуэт невестки, ставящей сумку на стол.
А потом появился второй силуэт. Невысокий. Сгорбленный.
Галина стояла в темноте, в чужой грязи, с мокрыми ногами, и чувствовала, как внутри поднимается что-то жаркое и едкое. Вот значит как. Тайком. К кому-то. Каждый вечер.
Развернулась и пошла обратно. В груди горело, остро, как от ожога.
Но она ещё не знала, кто стоит за той занавеской.
Утром позвонила Валентине.
– Валь, я за ней проследила.
– Ну?! – Валентина подалась к трубке, это чувствовалось по тому, как изменился звук её дыхания.
– Ходит в частный сектор. Какой-то дом на тёмной улице. Заходит, свет загорается, и она там до ночи.
Пауза. Потом Валентина шумно выдохнула.
– Я тебе говорила. Помяни моё слово, Галка. Молодая, тихая, а по вечерам пропадает. Ты Артёму сказала?
– Нет.
– А надо. Сын имеет право знать.
Галина молчала. За окном шёл дождь, мелкий, упрямый, и капли ползли по стеклу кривыми дорожками. Она машинально крутила на пальце тонкое серебряное кольцо. Подарок мужа на годовщину. Виктора не стало семь лет назад, и с тех пор кольцо не снималось.
В тот же вечер позвонили в дверь. На пороге стояла Диана. Без сумки, в домашней куртке, с пластиковым контейнером в руках.
– Здравствуйте, Галина Николаевна. Я запеканку сделала, творожную. Подумала, может, вам…
– Спасибо. Не нужно.
Диана моргнула. На секунду что-то дрогнуло в её лице, быстро, почти незаметно.
– Вы уверены? Она ещё тёплая.
– Я сыта.
Галина видела, как невестка медленно опустила руки с контейнером. Как сглотнула. Как расправила плечи, заставляя себя держать спину прямо.
– Ладно. До свидания.
– До свидания.
Дверь закрылась. Галина прислонилась к ней спиной и стояла так, слушая, как шаги удаляются по лестнице. Запеканка. Творожная. Тёплая. А она даже не впустила невестку в квартиру.
Но жалости не было. Только уверенность, упрямая, как дождь за окном: эта девочка что-то прячет.
Артём позвонил поздно вечером.
– Мам, как ты?
– Нормально.
Голос дрогнул на последнем слоге. Она хотела, чтобы вышло ровно. Не получилось.
– Мам, ты чего?
– Ничего. Артём, мне надо поговорить.
Он приехал через полчаса. Сел на кухне, на том стуле, где всегда сидел отец. Длинные пальцы сжимались и разжимались, и по этому движению Галина поняла: он догадывается, о чём речь.
– Мам, если это опять про Диану…
– Она каждый вечер уходит куда-то с сумкой. Возвращается к ночи. Ты знаешь, куда?
Артём потёр лоб.
– У неё свои дела, мам. Мы взрослые люди.
– Какие дела? Я видела, Артём. Частный сектор. Тёмная улица. Чужой дом. Она там одна. Каждый вечер.
Он не ответил сразу. Провёл ладонью по лицу, снизу вверх, и посмотрел на мать так, будто взвешивал, сколько правды она выдержит.
– Мам, пожалуйста. Не лезь в это.
– Не лезть?!
– Не лезь. Я прошу.
Встал. Поцеловал в макушку, как когда-то делал отец. И ушёл, аккуратно прикрыв дверь.
Галина осталась на кухне. Одна.
Ночью не спала.
Лежала в темноте, слушала, как за стеной у соседей бубнит телевизор, и думала. Не лезь. Что это значит? Он знает и покрывает? Или сам боится узнать?
Повернулась на бок. Натянула одеяло до подбородка. Кровать была слишком широкой для одной. С тех пор как Виктора не стало, правая половина оставалась нетронутой: подушка взбита, покрывало ровное, будто кто-то ещё должен лечь рядом.
Виктор. Галина закрыла глаза.
Однажды он не пришёл с работы вовремя. Позвонил, сказал «задержусь», а она просидела на кухне до часу ночи. Он вернулся, пахнущий чужими духами, и сказал, что был у приятеля. Галина кивнула. Поставила ужин разогреваться, убрала тетрадки Артёма.
Через три месяца всё вскрылось. «Приятель» оказался женщиной из планового отдела. Молодой, с ямочками на щеках и звонким смехом, который Галина однажды услышала в трубке, когда случайно подняла параллельный аппарат.
Они это пережили. Виктор каялся, стоя посреди кухни в носках, потому что не успел разуться. Обещал, что больше никогда. Галина простила, потому что Артёму было десять, потому что она не умела жить одна, потому что уходить было некуда.
Но что-то внутри затвердело тогда навсегда. Как известковый налёт в трубах: снаружи не видно, а вода идёт тоньше.
И вот теперь Диана. Тихая. Глаза в пол. Фразы начинает и не договаривает. Может, она потому и тихая, что прячет? Что знает: откроешь рот, проговоришься?
Утром, едва рассвело, Галина набрала Валентину.
– Валь, Артём говорит: не лезть.
– Ну конечно. Мужики всегда так. Пока факты на блюдечке не выложишь, они пальцем не пошевелят.
– И что мне делать?
– Иди снова. Но не стой в темноте, как столб. Подойди ближе. Загляни в окно. А потом к сыну с конкретикой.
Через два дня Галина снова стояла у серого дома.
На этот раз подготовилась: резиновые сапоги, тёмная куртка, в кармане фонарик, который так и не достала. Ноябрь навалился на город сырым тяжёлым одеялом. Воздух был плотный, пах прелой землёй и далёким костром.
Свет в окне горел.
Галина обошла забор, нашла место, где штакетины разошлись, и протиснулась во двор. Подкралась к окну. Встала на цыпочки. Заглянула в щель между занавесками.
Кухня. Маленькая, тесная, с обоями в мелкий цветок, местами отошедшими от стен. Стол, накрытый клетчатой скатертью. Тарелки, термос, баночки с лекарствами. Диана стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле. На плечах лежал вязаный платок, такой старый, что рисунок почти стёрся.
А за столом сидела женщина.
Очень старая. Маленькая, сухонькая, в таком же вязаном платке. Руки лежали на скатерти, покрытые старческими пятнами, и пальцы мелко подрагивали. Женщина что-то говорила, медленно шевеля губами, а Диана слушала, наклонив голову, и кивала.
Потом невестка повернулась. Взяла тарелку. Поставила перед старухой. Та подняла ложку, но рука тряслась, и ложка звякнула о край. Диана мягко накрыла её ладонь своей. Подвинула тарелку ближе. Что-то тихо сказала, и старуха коротко усмехнулась.
Галина отступила от окна.
Стояла во дворе чужого дома, в резиновых сапогах, в ноябрьской темноте. Видела всё: кухню, старуху, невестку, лекарства на столе, дрожащие руки, осторожную заботу. Картинка была ясной. Но никак не укладывалась в ту историю, которую Галина выстроила у себя в голове за последние две недели.
Кто эта женщина?
Обратно шла медленно, не замечая ни луж, ни ветра. Дома села на кухне, не снимая сапог, и долго сидела, глядя в стену. Часы тикали. Кран капал.
Валентине звонить не стала.
На следующий день, около полудня, в дверь позвонили.
Галина открыла. Диана. Без сумки. В той же куртке. На шее, чуть ниже уха, маленькая родинка, которую Галина раньше почему-то не замечала. В руках, снова, пластиковый контейнер.
– Здравствуйте. Я опять запеканку принесла. Если не хотите, просто оставлю и уйду.
Галина молча отступила. Диана вошла. Поставила контейнер на стол. Постояла, не зная, куда деть руки.
– Садись, – сказала Галина.
Диана села. Контейнер стоял между ними, и от него шёл еле уловимый тёплый запах, сладковатый, домашний.
Галина не стала включать чайник. Не стала доставать чашки. Посмотрела невестке в глаза и сказала:
– Я за тобой ходила. Два раза. Видела дом. Видела женщину.
Диана побледнела. Не целиком: щёки остались прежними, а лоб и шея стали белыми. Руки на столе дёрнулись, пальцы сжались в кулаки. Разжались. Снова сжались.
– Галина Николаевна…
– Кто она, Диана?
Тишина. Из крана упала капля.
– Бабушка, – выдохнула Диана. – Моя бабушка. Нина Тихоновна.
Рассказывала долго. Слова шли рывками, как вода из старого крана: то ничего, то хлынет, то снова заминка.
Нина Тихоновна жила одна в том доме двенадцать лет. Дед ушёл давно. Мать Дианы переехала в другой город, звонила раз в полгода, а иногда реже. Бабушка растила внучку одна. Водила в школу, заплетала косы, проверяла тетрадки. Когда Диана уехала учиться, Нина Тихоновна осталась в доме с провисшей крышей и холодными стенами.
– Я предлагала ей переехать к нам. Сто раз. Она отказывается. Говорит: здесь родилась, здесь останусь, не хочу быть обузой.
– А Артём знает? – спросила Галина.
– Знает. Он помогает продукты возить. Иногда сам ездит по выходным. Но я… – Диана запнулась. – Я не хотела, чтобы вы знали.
– Почему?
Долгая пауза. Диана водила пальцем по столу, рисуя бессмысленные круги.
– Потому что мне было стыдно, – сказала она наконец. – Дом старый, разваливается. Бабушка иногда плохо соображает. Путает дни. Забывает, ела ли. Я боялась, что вы подумаете… что я из такой семьи, где… что мы…
Не договорила. Замолчала, опустив глаза. И в этом молчании Галина услышала всё, чего невестка не могла выговорить. Стыд. Не за бабушку. За бедность. За разваливающийся дом, за лекарства на столе, за руки, которые не держат ложку. За то, что в двадцать восемь лет она каждый вечер едет через полгорода кормить старую женщину, которую все остальные забыли.
А Галина два года считала её холодной и чужой.
Она сидела не двигаясь. Кольцо Виктора давило на палец, и она вдруг осознала, что сжимает руку в кулак. Разжала. Пальцы были влажными.
– Вот что значило «не лезь», – тихо сказала она.
– Что? – Диана подняла голову.
– Артём мне так сказал. А я решила…
Не договорила. Как Диана. Потому что продолжать означало произнести вслух то, что горело в горле жгучим стыдом.
Они просидели на кухне ещё час.
Галина всё-таки включила чайник. Достала чашки. Нарезала запеканку, и та оказалась нежной, с ванильным привкусом. Галина ела молча, не поднимая глаз, потому что смотреть на невестку сейчас было тяжело.
Диана рассказывала про бабушку. Как та в молодости работала на ткацкой фабрике. Как была лучшей на участке по выработке. Как сама шила и перешивала старые вещи так, что они выглядели новыми.
– Она гордая. Не жалуется никогда. Даже когда ноги отказали, она мне целую неделю не говорила. Я приехала, а она ползает по кухне, потому что встать не может. И при этом чайник вскипятила. На полу сидя.
Галина представила это и на секунду зажмурилась.
– Диана, – сказала она. – В субботу мы поедем к ней вместе.
Невестка посмотрела на неё. Долго. Потом кивнула.
В субботу они ехали в маршрутке через весь город.
Рядом на сиденье стояла та самая холщовая сумка. Но на этот раз Галина собирала её сама. На дне лежали две пары шерстяных носков, связанных за два вечера: пальцы деревенели от спиц, но останавливаться не хотелось. Ещё в сумке лежало ватное одеяло, перевязанное бечёвкой. Старое, но тёплое. Галина достала его с антресолей и долго стояла с ним в руках, вспоминая, как укрывала этим одеялом маленького Артёма, когда тот болел. Потом сложила, перевязала и положила в пакет.
Диана смотрела в окно. За стеклом проплывали серые пятиэтажки, голые деревья, гаражи. Молчала. Но это было другое молчание. Не враждебное. Тихое.
– Она может не сразу принять, – предупредила Диана. – С новыми людьми настороженная.
– Ничего. Подожду.
Дом при дневном свете выглядел ещё хуже, чем ночью. Штукатурка осыпалась кусками, обнажая ржавую дранку. Забор накренился и держался, казалось, по привычке. Калитка скрипнула так, что у Галины свело скулы.
Но внутри было чисто. Бедно, тесно, холодно. И всё-таки чисто. Полы вымыты, подоконник протёрт. На стене, над кроватью, висела фотография в рамке: молодая женщина с девочкой лет пяти на руках.
Нина Тихоновна сидела за столом. Маленькая, сухонькая, в вязаном платке на плечах. Подняла глаза на Галину, и взгляд оказался острым, ясным, без малейшей мути.
– А это кто? – обратилась она к внучке.
– Это Галина Николаевна. Мама Артёма.
Нина Тихоновна смотрела на Галину долго. Оценивающе. И Галина вдруг почувствовала себя так, как в двадцать два, когда впервые пришла устраиваться на фабрику и стояла перед начальником отдела, не зная, куда деть руки.
– Садись, – сказала Нина Тихоновна. – Чай будешь?
– Буду.
Галина села. Стул шатался на одну ножку. Она привычным движением нашла на подоконнике сложенную газету и подложила. Диана ставила чайник. Где-то за стеной тихо играло радио, и неразборчивая мелодия просачивалась сквозь тонкие стены, создавая ощущение, что дом дышит, несмотря ни на что.
– Носки привезла, – сказала Галина, доставая свёрток. – Шерстяные. Сама вязала.
Нина Тихоновна взяла. Повертела в руках. Пощупала вязку.
– Плотная. Хорошая работа. Давно мне никто не вязал.
– А сами не вяжете?
– Руки не те. Пальцы не слушаются.
Галина посмотрела на её руки. Тонкие, в пигментных пятнах, с набухшими венами. Руки, которые когда-то водили маленькую Диану в школу, заплетали косы, перешивали старые платья. А теперь не могли удержать ложку.
– Ещё свяжу. И варежки. К зиме нужно.
– Не надо. Не хочу быть обузой.
– При чём тут обуза. Мне самой делать нечего по вечерам, а руки скучают.
Нина Тихоновна помолчала. Потом посмотрела на Галину иначе: не оценивающе, а с чем-то похожим на узнавание. Будто увидела в чужой женщине что-то знакомое.
– Ладно, – сказала она. – Вяжи. А я расскажу тебе, как на фабрике пряжу мотали. Ты такого нигде не слышала.
Диана обернулась от плиты. И Галина впервые увидела её настоящую улыбку.
Потом наступила зима.
Галина стала ездить к Нине Тихоновне дважды в неделю. По вторникам и субботам. Привозила вязаные вещи, продукты, а однажды притащила старый обогреватель с балкона, который пылился там с тех пор, как в доме поменяли батареи. Артём привёз на машине и занёс.
Нина Тихоновна привыкла не сразу. Первые разы посматривала с подозрением, ждала подвоха. Потом оттаяла. Стала рассказывать: как работала на ткацкой фабрике, как ездила «на картошку», как познакомилась с мужем на танцплощадке в городском парке. Голос был тихим, имена и даты иногда путались, но говорила она с таким достоинством, что перебивать казалось немыслимым.
Галина слушала и вязала. Спицы мелькали, петли ложились одна к одной. В этом монотонном движении было что-то целительное. Будто вместе с носками и варежками она сплетала нить, которая связывала их всех: себя, Диану, Нину Тихоновну, Артёма.
Артём приехал в субботу с инструментами. Провозился до вечера, чиня калитку: подпиливал, подкручивал, смазывал петли. Калитка перестала скрипеть.
– Мам, – сказал он, вытирая руки ветошью. – Спасибо.
– За что?
– За бабушку. Диана два года переживала, что тебе не рассказывает. Думала, осудишь.
– А ты?
– А я боялся, что поссоритесь: жена с матерью. И что придётся выбирать.
Он сказал это просто, без надрыва. Но Галина услышала в его словах два года тревоги. Два года, когда сын метался между двумя женщинами, боясь обидеть обеих, не зная, как соединить два мира, которые никак не хотели пересечься.
– Дурак, – сказала Галина.
– Знаю, – ответил Артём.
Они засмеялись, стоя во дворе, в декабрьских сумерках. Смех был неровным, чуть хриплым, как бывает после долгого молчания.
Валентина, разумеется, вынесла вердикт.
– Ну и дура ты, Галка. Следила, нервничала, а она к родной бабке ездила.
– Ездила, – согласилась Галина.
– А я что говорила? Присмотрись получше.
– Ты говорила присмотреться, чтобы плохое найти.
– Я?! Ничего подобного!
Галина усмехнулась. В чём-то Валентина была права: присмотреться она советовала. А вот что увидеть, решала уже сама Галина. И увидела то, чего боялась больше всего. Потому что с предательством она была знакома. Умела его распознать, знала, как оно пахнет, какие следы оставляет.
А вот заботу, тихую, упрямую, ежедневную, без громких слов и красивых жестов, она не узнала. Приняла за ложь.
В январе Нине Тихоновне стало хуже.
Ноги совсем перестали держать. Фельдшер из поликлиники приходил дважды в неделю, качал головой, выписывал рецепты. Диана ездила каждый день. Галина тоже: чередовались, одна утром, другая вечером.
Как-то Галина приехала раньше обычного. Диана стояла у раковины, спиной к двери, и плечи её мелко тряслись. Не всхлипывала. Молча вздрагивала, уткнув лицо в мокрые ладони, и вода из крана текла по пальцам и запястьям.
Галина подошла. Положила руку ей на спину, между лопатками.
– Я не знаю, что делать, – прошептала Диана. – Она слабеет. Каждый день. А я ничего не могу.
– Ты можешь. И делаешь. Каждый день.
– Этого мало.
– Этого достаточно, Диана. Поверь мне.
Невестка повернулась. Лицо мокрое, глаза красные. На шее та маленькая родинка, которую Галина теперь знала так же хорошо, как собственные морщины.
– Спасибо, – выдохнула Диана. – Что вы приезжаете. Что вы рядом.
– Мне самой это нужно. Не меньше, чем ей.
И это была правда. Поездки к Нине Тихоновне стали для Галины чем-то вроде якоря. Не из жалости. Из чего-то более простого: из ощущения, что ты нужна. Что твои руки, умеющие вязать и готовить, что твоё время, которое раньше утекало в пустоту между каплями из крана, теперь имеет вес.
К весне стало лучше.
Нина Тихоновна снова сидела за столом, ела сама и даже ворчала.
– Весна на дворе, а ты мне зимние носки тащишь.
– Сложишь до осени. Потом наденешь.
– Если доживу.
– Доживёшь. Тебе ещё правнуков дождаться.
Нина Тихоновна посмотрела на Галину, и в глазах мелькнуло что-то быстрое, тёплое.
– Это ты Дианку мою торопишь?
– Никого не тороплю. Просто говорю.
– Командирша, – усмехнулась старуха. – Ладно. Дай бог.
На подоконнике стоял горшок с геранью, который Галина привезла три недели назад. Цветок был яркий, почти неуместно весёлый на фоне серых стен. Но Нина Тихоновна каждое утро поворачивала горшок к свету, и стебель тянулся к окну, и от этого кухня выглядела совсем иначе.
В апреле Диана пришла к Галине без повода.
Без контейнера. Без запеканки. Просто позвонила в дверь и спросила:
– Можно к вам?
Они пили чай. Диана рассказывала про работу, про библиотеку, где протекла крыша и книги на верхних полках размокли.
– Представляете, кот забрался в окно читального зала. Сел на полку с энциклопедиями. И сидит. Как будто за знаниями пришёл.
– А читатели?
– Фотографировали. Все до одного. Вместо того чтобы читать.
Галина засмеялась. По-настоящему. Так, что заболели щёки, потому что мышцы эти давно отвыкли от такой работы.
Потом Диана замолчала. Покрутила чашку в руках. Набрала воздуха, как перед прыжком.
– Галина Николаевна.
– Что?
– Можно я буду звать вас… мама Галя?
Тишина. Но другая. Не плотная, не враждебная. Прозрачная, как апрельский воздух за окном.
– Можно, – сказала Галина.
Встала, чтобы долить чай, потому что чашки были пустые, а сидеть просто так она не могла: руки нужно было чем-то занять, иначе они начинали дрожать.
Вечером Галина стояла у окна.
Привычка никуда не делась. Она по-прежнему смотрела на соседний подъезд, на четвёртый этаж, где горел свет. Но теперь это было не наблюдение. Не слежка. Не подсчёт обид. Просто знание, что за двадцать метров живут люди, которым она не чужая.
На столе стояли две чашки, которые она не стала убирать. Рядом лежали спицы с начатой варежкой. Кран молчал: Артём починил на прошлой неделе, просто пришёл с разводным ключом и сделал.
Она крутила кольцо на пальце. Серебро потемнело, и Галина подумала, что надо бы почистить. А потом подумала о другом.
О том, что два года смотрела на Диану и видела чужую. Стояла у окна и считала обиды, перебирая их, как чётки: не звонит, не приходит, не уважает. А нужно было просто спросить. Три вопроса: куда ты ходишь, чем тебе помочь, расскажи о себе.
Не задала. Потому что боялась ответов. Потому что легче было стоять у окна, чем сесть за стол и послушать.
За окном зажигались фонари. Деревья стояли в первой бледной зелени. На скамейке у подъезда щурился на закат рыжий кот.
Галина отошла от окна. Надела ботинки. Вышла из квартиры, спустилась по лестнице, пересекла двор и вошла в соседний подъезд. Поднялась на четвёртый этаж.
Дверь открыла Диана. Домашние тапочки, мокрые от мытья руки.
– Мама Галя? Что случилось?
– Ничего не случилось, – сказала Галина. – Чай будешь?
Диана моргнула. Потом улыбнулась.
– Я, скорее, вас должна спрашивать. Вы ко мне пришли.
– Ну и что. Я спрашиваю.
Диана отступила, пропуская свекровь в прихожую. Из кухни тянуло тёплым. Галина разулась, прошла и села за стол.
Две чашки. Чайник на плите. Тёплый свет. И тишина, в которой не осталось ничего тяжёлого.
